Actions

Work Header

от края до края зари

Chapter Text

зимний город весь был серый и темный, как вывалившийся в луже баран, но холодный и ветреный, как мертвый пес. и такой же тощий, выцветший и несчастный, все равно что выброшенный. штирлица это удручало, и он все хотел поближе к огню.

а в доме шелленберга было хорошо, как в сказке про щелкунчика — светло и сладко, кругом бархат и хрусталь, и руки хозяина дома пахли ягодным мылом и чернилами.

можно было малодушно забыться.

пару часов назад шелленберг засмеялся и не пустил штирлица в позднюю продрогшую ночь.

— останьтесь, — сказал шелленберг и коснулся пальцами запястья штирлица, оплел, как браслетом из лозы. — куда вам уже?

и штирлиц остался.

любимый красный халат шелленберга теперь был забыт на полу, домашняя рубашка только накинута на плечи. шелленберг возвышался над штирлицем, сидящем на мягкой постели, — все равно что греческая статуя.

и целовал шелленберг его так, словно штирлиц был фарфоровым. губы у него были нежнее недавно распустившихся ландышей, а руки — легкие и горячие, как нагретое гелиосом стекло.

штирлица уложили на спину и осыпали прикосновениями этих губ всего, — от щек до низа живота, остановившись у не снятых еще брюк, — как королевского фаворита.

это было хорошо, это было невыносимо хорошо, это было как подставить тело летнему зною.

но этого было мало.

штирлицу хотелось почувствовать зубы на коже, уже который месяц не знавшей солнца; ему хотелось в ответ схватить плечи с бледной россыпью веснушек и держать так сильно, что красные полосы его пальцев выжглись бы на года.

шелленберг погладил его колени через ткань брюк, развел ноги в стороны и с нажимом провел ладонями по бедрам, бесстыдно дразня.

— вальтер, — прошептал штирлиц. дотянулся до абриса щеки шелленберга и пробежал к виску, запустил пальцы в волосы, сжимая, — вальтер, не надо нежничать.

не надо. с тобой я и так позволяю себе слишком многое.

шелленберг улыбнулся — потемневшие до глубокого тускло-серого глаза заискрились, как лунный свет на озерной глади.

— о, но видите ли, — шелленберг провел тыльной стороной ладони по паху штирлица, — мне сегодня жутко хочется понежничать. извести вас. разложить так, что вы забудете свое имя, только и будете знать, как вам хорошо. у меня на вас планы.

пожалуйста, не переставай говорить со мной и не переставай целовать меня так. потому что я уже почти забыл свое имя, но ты мог бы забрать его себе.

— до смерти ведь изведете, — штирлиц послушно подставил горло под тысячное влажное касание языка.

иногда мне кажется, что тебе стоит только лишь попросить об этом.

— ну уж нет. вы живым больно хороши.

штирлиц получил еще один поцелуй — горячий, как расплавленный воск.

— для начала, — наконец-то звякнула пряжка ремня, — я собираюсь расхристать вас.

пальцы у шелленберга всегда были цепкими, как птичьи когти, но в своих движениях он был ласков и нежен, как ступающая по песку барханная кошка.

штирлиц в ответ на настойчивое прикосновение вздохнул беззвучно, сжал коленями под тонкими дугами ребер. жар залил его окончательно — по венам все равно что вскипающая морская вода полилась.

такая близость убивала его раз за разом, выворачивала всего, как вор выворачивает мешки с украденным золотом.

с тобой и так сложно. ты не видишь?

— а затем вас никто не услышит. кроме меня, — голос у шелленберга был тягучий и нежный, как свежий золотистый мед.

первое движение забрало у штирлица воздух.

шелленберг нависал над ним — растрепанный и покрасневший, как первый расцветший пион и сияющий, как фавн.

второе движение, третье, пятое, десятое, одиннадцатое — все последующие, одно сильнее предыдущего, но одинаково милостивые в своей осторожности — забрали не только воздух, но и ясность рассудка.

— отто, — выдохнул-выстонал шелленберг ему в открытый рот. — ну же, я ведь знаю... вам же хочется громче. а я хочу послушать.

стоны самого штирлица — звучные, переливчатые, как гром и шелест листвы, действительно были слышны для него и только.

и за это он оставил штирлицу соцветия отпечатков пальцев на бедрах и кружево зубов на ключицах, влажные поцелуи под челюстью и горящие слова на ухо.

забирай. бери. присвой, потому что это лучше, чем ощущать себя бесконечно ничейным и чужим.

они сплелись, перевязались друг с другом разгоряченным, раскаленным дыханием и случайными карминовыми царапинами.

— умница. какой же вы умница, отто, — шепнул ему шелленберг, перед тем, как штирлица тряхнуло и залило кипенно-белым.

он пытался отдышаться, ощущая, что шелленберг сам потерял ритм, перебился подстреленной ланью и через несколько быстрых толчков сам упал рядом.

тут же исцеловал мокрый висок и лоб штирлица, убрал волосы.

— знали бы вы, какой прелестный. знали бы вы, как мне повезло с вами.

вы не знаете. я сам уже не знаю.

штирлиц переплел их пальцы.

— можете показать мне еще раз.

Chapter Text

штирлиц сидел на столе шелленберга, глаза полуприкрыты, в теле — легкая, теплая дрожь, а в кабинете было темно-темно, только настольная лампа светила желто.

его целовали, должно быть, уже минуту, может, и час, а, может, десяток лет — штирлиц потерялся, были только прикосновения губ к губам, только смазанные по щекам и скулам влажные следы, только пальцы в его волосах.

немного вело, штирлиц прижался ближе, ногами — за спину шелленберга, даже не пытаясь стянуть форменные сапоги.

еще немного — и стол под руками задымился бы.

— какой нежный, — усмехнулся ему шелленберг, когда услышал приглушенный стон. провел пальцами по шее, ниже-ниже, за воротник. выдохнул горячо-близко и погладил краснеющего штирлица ладонью по щеке.

наконец-то расстегнул пояс.

— я вот что заметил, — шелленберг сноровисто прошелся пальцами по пуговицам, распахнул китель штирлица, — вам лишь бы где, но не дома.

— так вас дома всю неделю не застать было.

шелленберг улыбнулся вновь. о господи, как же он улыбнулся — самодовольство скользнуло по его лицу, как птичья тень по снегу.

— я должен извиниться? — сыграл голосом насмешливо, а кончиками пальцев провел по переносице. наклонил голову.

и не дожидаясь ответа, шелленберг плавно опустился на колени — скользнул на пол змеей, стягивая брюки и белье штирлица чуть ниже, поцеловал во внутреннюю сторону бедра.

глупые. какие мы оба иногда глупые, ты не представляешь, мальчик мой.

а может, шелленберг прекрасно представлял и именно поэтому глядел остро и преданно снизу вверх — глазами горячими и чистыми, как онсэн.

— а давайте вы еще немного поговорите для меня? я охотнее извиняюсь, когда сам слышу красивые слова. прочитайте то стихотворение на французском?

ты, верно, издеваешься.

— да что вы?.. — штирлиц замолк, оборвавшись.

стон, глубокий и темный, царапнул штирлицу горло вместе со словами, когда шелленберг горячо мазнул языком.

— вы читайте-читайте, — и интонация у него была переливчатая, словно вода в сосуде из цветного стекла.

штирлиц рвано втянул воздух, и он показался ему таким вязким, что впору было задохнуться.

— nous som-m-m-mes partis bien des fois déjà, mais ce-e-e-tte fois est la bonne*, — первую строчку он протянул быстро, запинаясь и вздыхая, как загнанный, когда шелленберг медленно, мучительно медленно, накрыл его ртом полностью.

рот у шелленберга был жаркий, а язык мягкий — как у лжеца-законника из сказки, которую штирлиц читал давно, в прохладном мартовском берне.

— adieu, — штирлиц позволил себе одной рукой ухватить шелленберга за волосы, чуть скользкие от геля и блестящие в тусклом свете, как осенние листья после дождя, — vous tous à qui n-n-nous sommes chers**, господи боже, вальтер, вальтер...

горло у шелленберга было тонким и бледным, с часто дергающимся кадыком, почти журавлиным или лебединым. штирлицу иногда казалось, что сломать ему шею было бы простым и быстрым делом, и чем чаще казалось, тем реже он старался смотреть на самого себя в зеркале, но сейчас значение имело лишь то, как это горло сжимало его, как штирлиц пытался вспомнить хотя бы еще одну строчку стихотворения — слова ускользали из его головы, как ящерицы из рук неумелого мальчишки.

— ах, черт, там... nous avons répété cette scène bien, — перебиться на стон, — bien... des fois, mais cette fois-ci est la bonne***... — тяжело, давясь словами, будто ирисками.

шелленберг двигался в правильном, тягучем ритме, словно где-то вальс играл, словно ему было все равно на время. он не смотрел на штирлица, и его ресницы были влажными, а скулы красными, как только-только распустившиеся маки в стране оз, и если бы только можно было после всего заснуть рядом с ним так же, как спали в полях, убаюканные сладким ядом.

но штирлиц не мог закрыть глаз, он мог только смотреть, только чувствовать, как накатывает горячими волнами, как его уносит, как в голове становится муторно от шума собственных стонов и тихих чужих вздохов, как стучит сердце, грозясь раздробить ребра.

— pensiez-vous donc****, все, все, вальтер, — он потерялся.

его пробило судорогой, пробило до помутнения перед глазами.

штирлиц закусил костяшки пальцев свободной руки так, будто хотел оставить синяк цвета фиолетовых анютиных глазок.

это я уже ни о чем не думаю и это плохо, как же плохо и как же хорошо

шелленберг отстранился с тихим, глубоким стоном. на его бледном подбородке блестела слюна и белая влага — штирлицу в момент стало еще дурнее.

не вставая, шелленберг подобрался ко столу, лениво согнул ноги в коленях и откинулся спиной, тяжело выдохнул и принялся вытирать перепачканные пальцы платком. штирлиц смотрел на него расфокусированным взглядом, чувствуя, что ноги и руки подрагивают, будто после припадка.

— вы в порядке? — спросил шелленберг ласково, будто это не он сейчас растрепанный сидел на полу; будто это не он все еще дышал рвано и глубоко, как почти утонувший.

— лучше не бывало.

Chapter Text

в жарком свете золотой итальянской сиесты, который тягучим желтком растекся по стенам и полу комнаты, по столу и книжным полкам, который жадно забрал себе почти все дневные часы, в этом удушливом сиянии шелленберг протянул к задремавшему на кровати штирлицу руку — все равно что цветок или подарок, все равно что журавлиное крыло, — огладил его по абрису щеки, скользнул большим пальцем по тонкому шраму, похожему на обглоданный серп месяца — если не знать, то и не найти — и тихо позвал:

— отто, — убрал выбившуюся седую прядь, — час уже прошел. вставайте, спящая красавица.

штирлиц на это заворочался и усмехнулся — тихо, мягко, как песок с дюны сошел. перевернулся — легкое покрывало сползло с плеча. приоткрыл затуманенные глаза. коротко зевнул и лениво поймал шелленберга за запястье. потянул на себя, одновременно сам подаваясь ближе.

— спящая красавица? а вы, стало быть, принц? — голос был сонным и хриплым, но на шелленберга штирлиц щурился хитро и тепло, как кошка на хозяина дома.

в тихом солнце, в воздухе, еле-еле отдающем морем и чем-то пряным, все сияло, и шелленберг, смотрящий на него сверху вниз, был окружен острым ореолом медно-золотистого.

а серебро тебе идет больше.

— кронпринц, — то ли поддразнил, то ли поправил небрежно шелленберг. и полушутливо вскинул подбородок в горделивом жесте правителя, таком правдивом, что оставалось лишь увенчать его голову шапкой мономаха.

— вот как? — штирлиц перекатился, почти роняя шелленберга на себя. — о, тогда это замечательно. просто волшебно. вам никогда не хотелось повторить сценарий сказки со мной? м?

— ну уж нет, — шелленберг выпрямился, сел рядом, сминая и откидывая в сторону край и без того сбившейся простыни. постель была совсем теплой. — тем более, для роли принцессы вы слишком чутко спите. могу лишь предложить украсить вашу спальню цветами. или перенести вашу кровать прямо в оранжерею. если хотите? — ненавязчиво скользнул к шее, погладил короткие волосы, задел череду родинок.

поцеловал в затылок и легким движением заставил перевернуться, подставить голую спину.

— у меня нет оранжереи. только розовые кусты и яблоня.

— значит — будет. оранжерея, собака и два теннисных корта. будет там, где тепло, — улыбался. совершенно точно улыбался хитро-умной улыбкой фейри, поймавшей непутевого смертного.

о господи.

помолчи, умоляю. хватит, еще одно твое слово, еще одна твоя мысль о счастье — и я сломаюсь.

штирлиц зажмурился.

все еще не отошедший от дремоты, за все эти месяцы отвыкший от знойного солнца, а оттого теперь разморенный и податливый, как нагретый алюминий, он подставился под тяжелые, тянущие прикосновения рук, которые обычно казались ему слишком легкими.

— хорошо. если обещаете, то хорошо, — выгнулся немного, когда шелленберг стянул покрывало до поясницы. — вы же вставать велели…

— так уж и быть — лежите. все равно вечером пойдем.

— весь режим собьется. и планы тоже.

шелленберг не ответил, только замер пальцами — удивительно прохладными, словно хрустальными — у ребер, а потом прочертил длинную дорожку до правой лопатки. странным вывернутым жестом обвел тонкий, узкий шрам, бледный, как лепесток лилии или кинжальное лезвие.

он часто это делал — медленно пересчитывал шрамы штирлица, пока тот подставлялся под касания, трепеща ресницами и пряча вновь краснеющее лицо в подушку или просто в ладони.

следующим всегда был косой росчерк по позвоночнику, небрежный, розовее всех остальных, цвета персика и герани.

семнадцатый год — мутный, снежный, пороховой и разгоряченный был.

штирлиц так и не придумал ни одной правдоподобной легенды ни одному шраму, а шелленберг никогда и не спрашивал, только трогал-трогал-трогал, бесконечно ласково и до одури точно повторяя изгибы, и целовал узоры оставленных укусов и заботился о том, чтобы синяков не было видно под воротником рубашки, но за это иногда сжимал под боками или кадыком слишком сильно.

— так вот, про оранжерею и собаку, — повторил, пока оголял все больше и больше кожи, пока гладил тыльной стороной ладони по икрам. — какую собаку хотите-то?

штирлиц поудобнее улегся на подушке, подставил ногу там, где под коленом виднелся маленький отпечаток, расползшийся звездочкой.

— грейхаунда. и назвать портосом.

— грейхаунд — это арамис. если уж и называть кого портосом, то алабая.

а потом — задеть по чистом бедру, лишенному отметин, просто потому что это было хорошо, это нравилось обоим.

здесь здесь здесь

— тогда двоих сразу, — ощутить пекущее солнце на голых ногах и заглушить стон, почувствовав касание к щиколоткам.

— а оранжерея?

— на ваш вкус. но без нарциссов.

шелленберг окончил свой обычный подсчет на идеальном в своей распоротой симметрии, широком шраме, перетекающем на пятку горным ручьем.

про этот штирлиц помнил лучше всего, с ним же получилось и глупее всех остальных, но от этого только приятней делалось — двенадцатилетним мальчишкой напороться на стеклянный осколок было приятней, чем в семнадцать на чей-то штык.

вернул раскрытую ладонь ровно между лопатками и заключил, и тон у него был спокойнее моря в штиль, а рука тяжелее холодных камней на дне.

— славно. а теперь у вас четыре с половиной часа. спите, красавица. я задерну шторы.

Chapter Text

— спокойной ночи вам, — это шелленберг сказал два с половиной часа назад и тихо скользнул за дверь своего купе, а штирлицу в его тоне померещилась нежная искра веселости.

и штирлиц невольно отметил, уже клонясь в сон — шелленберг постучался к нему спустя еще полчаса.

просто прелесть.

отсыпаться и пить чай он теперь будет на явочной квартире, но это разве проблемы?

стенки купе в этом поезде были тонкими, а стекло окна еще теплым, только-только начавшим остывать после душного дня, и через форточку сочился легкий сладкий ветер, и каждый стук колес отдавался таким же стуком в груди штирлица, прошивал до самых ладоней, которыми он придерживал бедра шелленберга, которыми он забрался под его подтяжки для рубашки, чувствуя горячую кожу, обжигающую, как дерево в разожженном камине, как нагретый на солнце песок.

шелленберг был на нем — влажный, пламенеющий и такой до умопомрачения ловкий и непринужденный, что почти сахарный; совсем недавно забрался на колени, перекатился, уложил и подмял под себя, а теперь двигался медленно, оттягивая каждый момент. смотрел сверху вниз шальными серыми глазами, туманными, погоревшими до темно-стального и опирался подрагивающими тонкими руками около головы.

им бы в постель, чтобы можно было откинуться на подушки и плыть-плыть-плыть в сонном медленном мареве, чтобы забыться как следует, но какой там.

они не могли позволить себе роскошь звука, а потому штирлицу дороже обычного был каждый рваный вдох, отдающийся в ребрах, распирающий горло и каждый осторожный, тянущийся стон куда-то в шею, потому что шелленберг наклонился совсем низко, задевая лицо штирлица растрепавшейся челкой (ореховый отблеск перед глазами), потому что сегодня шелленбергу хотелось кусаться и вести языком медленно-медленно, в тон толчкам, соблюдать ритм и такт во всем, как музыканту, а он и был музыкантом, а он и играл на виолончели и проворными пальцами, которыми еще недавно расстегивал рубашку (штирлиц не уже помнил, кто и кого раздевал) этими самыми пальцами вцепился в простынку.

тяжелое, размеренное давление, дрожь бледных бедер под пальцами, отпечатки зубов там, где никогда и никто не заметил бы — разлилось, затопило разум и завернуло тело в шелк даже сейчас, даже на жесткой простынке, еле царапающей лопатки, как заливало и уводило много раз до этого, но было что-то еще, что штирлиц не мог поймать, что чувствовал из ночи в ночь, но никогда не смел признать в себе, засыпая или уходя быстрее, чем успевал поглядеть в зеркало и узнать в собственных глазах.

а шелленберг смотрел открыто, разглядывал беззастенчиво, не смущаясь румянца цвета вишни, добравшегося даже до кончиков ушей, совсем ничего не опасаясь выстанывал тихие и совсем уж жуткие пошлости, скорее забавы ради, и дыхание у него обжигало не хуже полуденного ветра в степи.

— когда-нибудь, — ожог, — я оставлю вас только себе, — штирлицу в его словах помимо сладкой, незлой насмешки еще что-то чудится, что-то не совсем здоровое сейчас, но привычное в свете солнца. — оставлю, чтобы вы были счастливее всех счастливых и чтобы я мог смотреть, как идет вам быть радостным, и как хороши вы, когда пытаетесь не потерять голову от одного моего касания.

— я и так ваш, — во рту сделалось влажно от недавних поцелуев и внезапно холодно от слов. — весь.

что я несу

господи боже

— хорошо… — сорвалось в ответ, упало легко, по-кошачьи. шелленберг прикрыл глаза, замер, чтобы поцеловать под линией челюсти, чтобы оставить раскаленный отзвук, чтобы штирлиц наконец сдался окончательно.

по темпу, по всему происходящему — ларго.

вот чем было это все.

изводящим, знойным, бархатно-нежным, широким и размашистым, ни дать ни взять картина импрессиониста — размытая, нежная-нежная и такая же вдохновленная.

и накрыло их по-картинному красиво — штирлиц бесконтрольно подмахнул, одной рукой сжал шелленберга под ребрами, словно пытаясь вплестись еще пятью, даже через рубашку оставляя синяки, а второй скользнул к горячему и влажному, добивая.

шелленберг сбился, выпрямился разом, прикусил костяшки пальцев, но даже так был слышен блаженный стон, почти переходящий в скулеж и всхлипы, и даже в скудном лунном свете из окна было видно, что глаза у шеллегберга влажные и мутные, как вода в родной штирлицу неве.

— как же я вас люб... — шелленберг не договорил.

трус

какой же я сейчас еще и идиот

штирлиц даже не поцеловал его, просто прижался открытым ртом ко рту, вскинулся и перевернул аккуратно, как до этого перевернули его самого, одним литым движением, подловив под спину и шею, чтобы не ударился головой, выдохнул — несказанные слова обожгли, штирлиц будто плохой горилки хлебнул и готов был на месте ею и захлебнуться окончательно, вот так, в поезде до мадрида, с пальцами шелленберга в волосах, с тенью его ресниц на щеках, с грохотом поезда и шумом крови в ушах.

прекрати. не говори о том, чего не знаешь, потому что меня рано или поздно это убьет

— хорошо-хорошо, — мурлыкал шелленберг кротко между этими поцелуями, выгибая шею, расслабленный и податливый, как море после бури, — я понял. молчу.

Chapter Text

рижская командировка затягивалась. на смену душному лету балтийский ветер принес промозглую осень и непрекращающийся моросящий дождь, перепады температуры и завывающий ветер. теплые одеяла по ночам не спасали, да и спать по три часа было роскошью.

апатия снедала штирлица изнутри, пуская корни в самую глубь сознания, мешая мыслить здраво и скалиться на коллег чуть реже. а потому он малодушно принял решение сбежать из дачного конспиративного дома в город, побыть одному хотя бы ночь и пережить желание свернуть кому-нибудь шею.

и себе самому тоже

с невеселой, пустой от усталости головой, штирлиц лежал в ванне отельного номера, лениво застыв в теплой мыльной воде, окутанный запахом хвойных масел и цветочного шампуня. дверь была закрыта, вокруг тишина, не нарушаемая ничьими шагами и бесконечным лязгом металлических дверей. удивительно спокойный свет не раздражал глаза. штирлиц откинулся, если не довольный, то впервые за эти долгие недели хотя бы расслабленный.

я заслужил

вместе с этой мыслью быстрой змеей скользнула еще одна, темная и шальная, на удивление живая и четкая, заставившая зажмуриться и потянуться.

не место и не время, конечно, совершенно точно нет-нет-нет, он собирался спать спокойно.

мысль была до смерти приятной и настолько же скверной, ненужной сейчас, чересчур личной для ванной комнаты в отеле, но-но-но…

шелленберг вспомнился, каким был в ночь перед отъездом — разрумянившийся и удивительно резкий, он был на взводе и его внутреннее волнение вылилось в хаотичные, быстрые движениям, и штирлиц носил синяки на бедрах еще несколько дней.

разум редко подводил штирлица, тело — чуть чаще, а сейчас, лишенное чужих прикосновений, ставших уже привычными, наконец почувствовавшее хоть какое-то подобие прежней мягкости, скинувшее многодневное напряжение и поддразниваемое возникшим образом, точно сдалось.

черт с ним

поддаться самому себе, всего лишь провести рукой на пробу и выдохнуть через стиснутые зубы. провести языком по небу, нервно сглотнуть. задать размеренный темп и не сбиться раньше времени.

и вода была приятной, и кончики пальцев чуть подрагивали, и если бы только он был дома.

хоть считай

он знал, что шелленбергу бы понравилось смотреть, он изучил его достаточно, помнил, как тот не отрывался, как ловил каждое движение и каждый вздох, как выдыхал-стонал в ответ, как откидывался и как прижимал к постели или столу, к стене или к сиденью обожаемого хорьха, чтобы только возвыситься и окинуть долгим тяжелым взглядом, откровенным и острым.

или наоборот, или он зарделся бы, если бы у него было настроение отводить глаза и вжиматься лбом в плечо, хватаясь за спину, прижав так близко, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, что потом только и глядеть в потолок спальни, приходя в себя.

штирлиц закусил костяшки левой руки, чуть выгнулся, расплескивая воду.

побыстрее.

тише-тише. аккуратней. что вы так торопитесь?

и голос он помнил, совершенно точно помнил — в разуме отпечатались все нежные интонации, все насмешливые переливы, вся сладость и весь елей.

собственных рук было недостаточно, потому что ничьих прикосновений не хватило бы, да и думать о других сейчас — невозможно.

думать а ком-то еще сейчас — преступление.

штирлиц почувствовал, как хорошо, как неправильно разливается под кожей удовольствие, как его захлестывает, как момент на несколько секунд замирает леденцовым сахаром и как плавится в пальцах собственная плоть.

господи боже, он, должно быть, совсем сдурел, ему же больше не двадцать, но телу, разморенному, соскучившемуся, вечно затянутому в осточертевшую форму, задыхающемуся в белоснежных рубашках и строгих брюках, было все равно.

его разбаловали, откровенно и непринужденно, просто как-то поцеловали, уложив в сатин и бархат, и больше не выпускали.

штирлиц пошел на поводу у желания, не в первый раз даже, какая разница, право слово, онжеонжеонже…

…что вы? довольны?

доволен — не то слово, не то, есть какое-то другое, вот в финском точно есть, в немецком или английском, во французском или испанском он не нашел, но ведь только мелькнуло в глазах, вспыхнуло, только колыхнулось влажно, ногу чуть свело.

я иногда так ненавижу нас обоих

тихий, вязкий стон, вязкое же в ладони — остывшая вода смыла, конечно, но в голове не полегчало, только темнее стало, штирлиц чуть не зашипел от ноющего чувства.

я так убьюсь когда-нибудь

пелена возбуждения спадала, в ушах только гудело немного, но это все кровь.

выбраться из ванны, чтобы поглядеть на себя в зеркало и вздохнуть.

шелленберг говорил часто и говорил хорошо, однажды шепнул: «у вас глаза с каждым разом все темнее».

штирлиц вспомнил-вспыхнул, опять почувствовал, как лицо теплеет. отметил, что шелленберг был прав.

он всегда прав. привыкни уже и погибни как офицер

глаза посинели почти до черноты. или это зрачки расширились.

надо позвонить

Chapter Text

летний пригород берна был зеленым и свежим, тихим-тихим, как с картинки. как кто-то родной, терпеливо ждущий, когда к нему вернутся. штирлицу он и был роднее площадей петербурга-ленинграда, и местные озера и леса он помнил лучше рощ владивостока или троп забайкалья, и каждый шорох в высокой траве в парках или шум у кромки воды сейчас были все равно что память о доме.

— знаете, — сказал шелленберг, стоя на камне и пробуя рукой воду в озере, прозрачную, как хрусталь. поглядел на лодку. — знаете, завтра я повезу вас кататься на лошадях. чтобы впредь вы не устраивали таких сюрпризов без спроса.

на это штирлицу захотелось улыбнуться. и он заулыбался, потому что погода была хорошая, а шелленберг в шляпе и светлом легком костюме был забавным, как воробей.

и потому что верхом он ездил плохо, и это было позором всего его дворянского рода и всего белогвардейского офицерства, но шелленберг не знал ничего ни о дворянстве, ни об офицерстве и подшучивал над ним в счастливом неведении.

и это было маленьким секретом штирлица внутри секрета их общего, внутри этих безобидных насмешек, спрятавшихся между редкими мыслях о ласково блестящих глазах и бедрах шелленберга, время от времени обтянутых бриджами.

— дайте руку, — пальцы к ладони, шелленберг будто решил поймать его и не выпускать больше. — и вы ни разу не говорили, что боитесь воды.

— я не боюсь воды, отто. я ничего не боюсь. запомните это, — и лодка чуть покачнулась, и шелленберг глянул так, как умел только он, холодно и блестяще, как иголкой уколол.

— мы не будем отходить далеко от берега. не волнуйтесь.

— лучше бы волновались за себя завтрашнего.

ты иногда смешной такой, знаешь?

особенно с веснушками

и теплый ветер был детской сказкой, и прохладные всплески воды, и круги от весел на ней — все пело, все было рядом, все замерло в смоле.

штирлиц коротко вздохнул. он не знал, какое из мест в мире может назвать домом, но берн был его частью, это небольшое озеро у каменного берега — покой.

— отцепитесь вы от кормы. не упадете же.

шелленберг застыл в лодке мраморным изваянием с прямой спиной, даже глаза перестали блестеть, хоть в ватиканский музей веди — в прохладных залах, среди скульптур и бюстов, среди позолоты и картин маслом ему было бы самое место.

и штирлицу странно было видеть шелленберга таким — обычно живого, чуть растрепанного, стоящего лицом к ветру или нежного, как мальчика с картин эпохи ренессанса.

— не упаду, — кивнул, и в этом движении не было расслабленной медлительности, в нем была забавная штирлицу осторожность. — но я предпочитаю, ощущать, что могу стоять твердо. — шелленберг дернул плечом. — или хотя бы знаю, что смогу доплыть до берега.

— ну, топить-то я вас не собираюсь.

шелленберга это, кажется, немного развеселило. он вскину бровь и нехорошо ухмыльнулся — хирургически точный, тонкий и ровный надрез на чуть загорелом лице в мелких веснушках.

— я знаю. не в вашем стиле.

штирлиц не стал отрицать, потому что было незачем, потому что шелленберг закинул ноги на сидение посредине — каблуки стукнули о дерево. красивый звук.

— и что же в моем стиле?

— о! яд. вы могли бы меня отравить, да, — шелленберг поднял голову, придерживая шляпу одной рукой и в задумчивости сощурился на солнце. оторвался. — или же задушить. право, задушить меня вам было бы легче всего.

— не думаю, что вы не отбились бы.

— у вас, скорее всего, было бы преимущество — спящих душить проще. рядом с вами я совсем перестал спать чутко.

дурак какой

— возможно. но зачем мне столько проблем? вы намного приятнее живым.

и это было правдой, потому что шелленберг был живым и он был рядом. цеплялся за плечи и выдыхал что-то на ухо, просто сидел на одном диване и задевал коленом колено, гладил по волосам и целовал в висок — а штирлицу порой очень нужно было, чтобы кто-нибудь поцеловал его.

и зачем ты откровенничаешь, мальчик

— благодарю?

а вода вокруг них блестела белым от солнца, еще студено-холодная, но яркая, как плазма, как электрические искры. глаза почти болели.

штирлиц позволил себе расслабиться, свесить руки, лениво коснуться кончиками пальцев воды и отпустить все мысли, и окунуться в правильное, бархатное чувство безопасности.

и всего мира не существовало.

— отто, — позвал шелленберг через несколько долгих минут, наполненных приятным молчанием и теплом. — наклонитесь-ка, — и поманил пальцем так, будто собрался рассказать секрет.

— зачем?

я совсем обнаглел

еще и вопросы старшим по званию задаю

— затем, что раз уж вы вытащили меня на утреннее свидание, то я хочу вас поцеловать.

штирлиц беспрекословно подался вперед. лодка мягко качнулась, он оказался лицом к лицу с шелленбергом, близко настолько, что они почти соприкасались кончиками носов.

какой у тебя все же прелестный нос.

— так у нас свидание? а я-то думал, мы говорим и предпочтительных способах вашего убийства.

— а что насчет вашего убийства?

слишком рядом, слишком странно и штирлицу не впервой же, но все равно сейчас что-то не то, что-то не так.

— пообещайте мне отменные похороны — и довольно.

— о, можете не переживать.

штирлиц готов был подставить губы — вместо этого шелленберг скользнул быстрым, влажным движением по его щеке.

да, могу не переживать