Actions

Work Header

Солнцу нет покоя

Work Text:

В ином мире у Вэнь Жоханя был сын по имени Вэнь Чао, который вырос трусливым, мелочным и, в сущности, идиотом.

Однажды Вэнь Жохань посмотрел на своих сыновей ― по-настоящему посмотрел на них, и, хотя он по-своему любил их, увиденное повергло его в отчаяние. Оба они были безжалостны, что он одобрял, но ни один из них не мог похвастаться ни самым выдающимся умом поколения, ни людьми в своем окружении, которые могли бы компенсировать отсутствие полезных навыков – у них обоих.
Мысль о том, чтобы оставить любого из них во главе его империи, была словно глоток уксуса.

В тот момент он понял, что доверяет своим сыновьям исполнять его волю, но не верит, что они смогут править сами.

Тот Вэнь Жохань пойдет дальше и попытается завоевать и подмять под себя весь мир совершенствующихся из чистого самосохранения. Имея таких сыновей, неудивительно, что он не желал оставлять свое наследие в их руках.

Однако в этом мире у Вэнь Жоханя был сын по имени Вэнь Усянь, который вырос мужественным, хитрым и, в сущности, гением.

У этого Вэнь Жоханя, напротив, был многообещающий наследник, которому он мог спокойно передать клан Цишань Вэнь.

Этот Вэнь Жохань тоже не знал покоя, постоянно пребывая в напряжении, и тоже оказался в итоге на грани искажения ци.

Но по абсолютно иным причинам.

***

Мальчик, родившийся под вечным солнцем Безночного города, был здоровым, сильным и унаследовал красивый рубиновый оттенок глаз своей матери. Вэнь Жохань испытывал удовлетворение: не счастье и не разочарование, просто тихое удовлетворение от выполненного долга — он обеспечил орден Цишань Вэнь наследником и будущим главой.

Он потратил какое-то время, организовывая своему потомку самых лучших нянек для заботы о нем, самых именитых наставников для его обучения и самых верных стражей для его безопасности.
Он даже приставил к нему Вэнь Чжулю — со строгим приказом оставаться на стороне мальчика вне зависимости от обстоятельств. У Вэнь Жоханя были враги во всех кланах, включая, разумеется, и его собственный, и он знал, что даже самое жалкое ничтожество не упустит возможности воспользоваться такой очевидной слабостью, если дать им хоть тень шанса.

Когда все было сказано и сделано, Вэнь Жохань посмотрел на хрупкое дитя, которое неловко держал в руках, на его нахмуренные младенческие бровки и дерзкий взгляд, бывший точным отражением его собственного. И, повинуясь странному и непреодолимому порыву, отбросил имена Вэнь Сюй и Вэнь Чао как неподходящие и неожиданно для себя назвал первенца Вэнь Усянем.

Имя звучало неидеально, словно в него прокрался неверный звук и смысл потерялся, как в неловком переводе.

Вэнь Жохань отказывался верить, что причина — в его фамилии.

В конце концов, это просто нелепо.

***

В первые несколько лет Вэнь Жохань практически забыл, у него есть ребенок.

Он почти машинально выполнял свои отцовские обязанности — именно так, как от него ожидалось, не больше и не меньше. Он читал отчеты об успехах сына, и исходя из них, одобрял те или иные расходы. Он посещал сына в день имянаречения и дарил подарки, соответствующие положению его сына в мире и чести семьи. С молчаливым одобрением он наблюдал за многими жизненными вехами и достижениями своего сына. Не возникало случаев, которые потребовали бы его непосредственного вмешательства, поэтому он просто смотрел, как рос его наследник, и был доволен.

Возможно, чуть больше, чем доволен.

Если что и можно было сказать о воспитании Вэнь Усяня, так это то, что оно было легким и приятным. В том смысле, что Вэнь Жохань мог, как обычно, возвышаться над другими родителями, не прибегая ни к каким-либо преувеличениям, ни ко лжи — просто потому, что его сын просто лучше.

― Мой сын как раз начал учиться стрелять из лука, ― говорил глава одного из кланов на банкете. ― Сегодня он попал в бычий глаз три раза подряд.

И Вэнь Жохань, который никогда не интересовался подобными бессмысленными разговорами, обнаружил, что каждый раз испытывает новое для себя чувство гордости, когда может вставить замечание вроде:

― Я никогда не видел, чтобы мой сын попадал куда-либо, кроме бычьего глаза, — и безмятежно наблюдать, как другие отцы сжимаются от стыда.

Он вызвал таким образом немало неловких пауз, и это было великолепно.

Лишь когда Вэнь Усяню сравнялось одиннадцать, он впервые заставил Вэнь Жоханя ощутить беспокойство из-за своего всегда превосходного сына.

В начале этого года Вэнь Усянь занял первые места в соревнованиях по стрельбе из лука и на турнире по фехтованию. Он добился высших оценок в заклинательских техниках, применении печатей и манипуляциях с ци. Многие учителя также восхваляли его достижения в ораторском искусстве и умении вести беседу. Он был, если верить многочисленным слухам, гулявшим по Безночному городу, самым многообещающим молодым заклинателем своего поколения. И все же Вэнь Жохань заметил, что мальчик выглядит словно чем-то недовольным и неудовлетворенным, неизменно улыбаясь, когда принимает поздравления, но вздыхая, когда никто не смотрит.

Вэнь Жохань смотрел всегда.

Не специально отслеживая, а скорее отмечая на краю сознания, просто потому, что его выучка и привычки не позволяли игнорировать потенциально проблемные вопросы. Сын был вложением, которое, оставшись без присмотра, могло оказаться очень неудачным. Кроме того, Вэнь Усянь обладал потенциалом величия, потеря которого — если что-то в его воспитании пойдет не так — стала бы настоящей утратой.

― В чём ты нуждаешься, Вэнь Усянь? Скажи, и ты получишь это, ― прямо спросил не привыкший успокаивать Вэнь Жохань, тяжело опустив руку ему на плечо. ― Никакие траты не будут чрезмерны.

Юный Вэнь Усянь долго и задумчиво смотрел на него, словно оценивая искренность. Едва заметный намек на нерешительность в его глазах и позе заставил Вэнь Жоханя нахмуриться.

Невыносимо было думать, что это он заставляет сына чувствовать, будто ему запрещено высказывать собственное мнение. В конце концов, его сыну предстояло стать лидером их народа, поэтому настойчивость следовало поощрять.

Он присел перед Вэнь Усянем и сжал его плечо в молчаливой поддержке.

― В этой жизни никто не откажет тебе ни в чем. Другие могут умолять меня на коленях, но тебе нужно только сказать.

На мгновение на лице Усяня возникло странное выражение, словно он не узнавал своего отца, но, прежде чем Вэнь Жохань успел задуматься над этим, сын наконец заговорил.

― Флейта.

Немедленно почувствовав облегчение от того, что сын не попросил огромную собаку или что-то столь же нелепое, Вэнь Жохань с готовностью кивнул. Интерес к искусствам, будь то музыка или любое иное, не нанесет вреда образованию ребенка, пока тот не станет пренебрегать искусствами военными. Сам Вэнь Жохань был не слишком сведущ в музыке, и полагал, что мать мальчика тоже, но, хотя источник возникшего интереса и был загадкой, он все же не был против этого увлечения.

Вэнь Жохань собирался передать просьбу сына торговцу на обратном пути, но Вэнь Усянь с сомнением покосился на него и продолжил с вызывающей уверенностью человека, который точно знает, чего хочет.

― Бамбуковая флейта, дицзы, в строе до-диез, сделанная из черного бамбука, выросшего в пропитанной темной энергией почве. Духовный инструмент, созданный, чтобы выдерживать манипуляции с ци и обладающий расширенным звуковым диапазоном. С резной подвеской в виде лотоса из белого нефрита и красной кисточкой, для баланса ци и в качестве украшения, ― Вэнь Усянь кивнул самому себе, прежде чем добавить: ― Она будет зваться Чэньцин.

Долгое мгновение Вэнь Жохань бесстрастно смотрел на сына.

Вот как.

Проверка.

Таким образом, он сам должен заняться приобретением флейты.

Полная искреннего восторга улыбка, осветившая лицо Вэнь Усяня, когда Вэнь Жохань лично вручил сыну изготовленную в точном соответствии с его требованиями флейту, определенно стоила затраченных усилий.

В этот момент в глазах одиннадцатилетнего мальчика Вэнь Жохань увидел больше уважения, чем видел когда-либо во взглядах своих многочисленных советников и слуг. Какое разительное отличие — уважение без давно навязшего в зубах страха и недоверия, пропитавшего все вокруг.

Да, это в самом деле стоило всех усилий.

Возможно, это не стоило всех последовавших затем бессонных ночей, в течение которых Вэнь Жоханя и каждого в округе терзал заполнивший дворец мучительный плач фальшивящей флейты, больше походивший на горестные завывания крадущихся по залам упырей и призраков.

***

Отношения Вэнь Жоханя с супругой никоим образом нельзя было назвать теплыми, но и холодными их называть тоже было бы несправедливо. Они просто были равнодушны друг к другу, и в течение всего времени, что они друг друга знали, это обоюдное равнодушие способствовало комфортному и на удивление приятному партнерству.

Теперь верный долгу Вэнь Жохань сидел у ложа супруги, готовый встретить ее неотвратимую кончину.
Проследив, как их безутешный сын, сжав руки в кулаки и с непролитыми слезами на глазах, вышел из комнаты, они обменялись взглядом, полным дурных предчувствий.

Видимо, их сын не унаследовал равнодушия ни от одного из них.

― Я учила его не беспокоиться о других людях, ― сказала она со всем достоинством, которое могла изобразить, будучи не в силах от слабости оторвать голову от подушек.

Вэнь Жохань воспринял это как упрек — как и задумывалось — и не мог не защититься.

― Я учил его убивать, когда ему было пять лет.

― Что ж, я учила его любить только себя, ― чинно сказала его супруга.

― А я учил его ненавидеть мир, ― добавил Вэнь Жохань.

Они вздохнули и обменялись еще одним взглядом, на сей раз полным понимания и сочувствия.

― Не думаю, что мы очень хорошие учителя.

Вэнь Жохань не мог не согласиться. Они воспитывали его тринадцать лет, но ни он, ни его супруга не знали, как их сын вырос таким щедрым, сострадательным и, он смеет сказать, добрым.

Возможно, праведность и чувство чести Вэнь Чжулю были заразны?

В последующие недели Вэнь Жохань улаживал дела своей супруги, и потому не мог немедленно заняться душевными переживаниями сына. Вэнь Чжулю доложил, что Вэнь Усянь вторгся в дом той ветви семьи, что известна своими целительским искусством.

Глупая попытка, подумал Вэнь Жохань, словно в поисках лечения он не обыскал весь этот проклятый город и многие другие в придачу. Недоверие ранило, и он решил позволить неизбежному поражению преподать его сыну тяжелый жизненный урок, когда тот выяснит, что все его попытки найти лекарство для угасающей на глазах матери были тщетны.

Но урок преподал ему Вэнь Усянь.

В результате разъяренный почти до потери рассудка Вэнь Жохань обнаружил, что бешено трясет своего сына за плечи, а его неконтролируемая духовная энергия, вырвавшись на волю, как ураган, разнесла стены маленькой спальни. Это походило на искажение ци, за исключением того, что он никогда не предполагал, что будет при этом ощущать такую мучительную беспомощность.

Его супруге было не лучше. Ее величавое самообладание разлетелось вдребезги, она свернулась клубком, прижимая руки к груди, будто пытаясь вырвать собственное сердце, и до крови прикусив губу. Она была не в силах перестать рыдать.

Их голоса так огрубели от безумных криков, что невозможно было разобрать слов.

Ребенок, которому едва исполнилось тринадцать, ребенок с разбитым ядром, Вэнь Усянь не сопротивлялся, безропотно снося и тряску, и крики. Он безостановочно смеялся, и в его детском смехе звучал лишь триумф.

Слишком много для равнодушия.

***

Вэнь Жохань беззвучно выругался.

Кто-то, так или иначе, из-за этого умрет.

В общем и целом, Вэнь Жохань, откровенно говоря, гордился своей репутацией самого жестокого и бессердечного человека из всех глав кланов. Он был известен как садист, как человек, который наслаждается методичным уничтожением своих врагов, человек, использующий самые медленные и самые болезненные наказания для тех, кто осмелился бросить ему вызов. Это была справедливая и, главное, воистину полезная репутация. Это даже забавно, думал Вэнь Жохань, как легко запугивать людей вместо того, чтобы тратить время на убеждения, и как интересно нарушать правила и перекраивать мир заклинателей по своему желанию всего лишь несколькими удачно подобранными угрозами.

Сейчас это не казалось столь забавным.

Сейчас Вэнь Жохань прочитал последний отчет о том, что говорят о Цишань Вэнь в других орденах, и испытывал сильное желание проткнуть кого-нибудь своим давно не использованным мечом для большей ясности.

Очевидно, повсеместно считалось, что Вэнь Жохань убил собственного сына.

Очевидно, повсеместно считалось, что Вэнь Жохань избил своего сына до смерти за то, что тот не смог догнать его в самосовершенствовании и тем не оправдал (возложенных на него) надежд.

Очевидно, повсеместно считалось, что Вэнь Жохань приказал Вэнь Чжулю разрушить золотое ядро своего сына, приговорив того к медленной и мучительной смерти.

Этот последний слух превратился в крайне запутанную историю о любовном треугольнике между Вэнь Жоханем, его супругой и Вэнь Чжулю, поскольку идея убийства им собственного сына, по-видимому, была недостаточно трагичной для неутомимых сплетников. И люди еще удивлялись, почему он перестал посещать все эти бесполезные собрания глав кланов. Единственное, чем там занимались — это вели бесконечные, лишенные всякой логики разговоры, пока репутация по меньшей мере одного клана не разлеталась в клочья.

Вэнь Жохань думал о своем наследнике, которому предстояло принять тяжкое бремя власти, осложненное последствиями такой скандальной истории.

Его несгибаемый сын, вынужденный уйти в уединение, чтобы позаботиться о своей неустойчивой жизненной энергии, чьё подорванное здоровье еще не восстановилось, хотя и минуло уже много месяцев. Тот факт, что мир заклинателей так легко принял безвременную кончину Вэнь Усяня — еще до того, как тот был официально ему представлен, обеспокоил Вэнь Жоханя как ничто и никогда прежде.

Это была не та ситуация, которую он мог исправить угрозой физической расправы ― по крайней мере, не полностью ― но если и существовало что-то, способное, как он знал, перебороть подобные сплетни — так это еще больше сплетен.

Держа эту мысль в голове, Вэнь Жохань явился на очередной совет кланов с уверенностью и изяществом человека, который знает, что его не звали, но совершенно об этом не беспокоится.

Пройдя меж своих многочисленных врагов, испуганно и настороженно на него уставившихся, он сел, взглядом прогнав Цзинь Гуаньшаня с незаконно присвоенного им почетного места.

― Приветствую всех на ежегодном собрании, ― начал Вэнь Жохань с улыбкой, которая, он знал, навевала дурные предчувствия. ― Итак, я изменил тему сегодняшней встречи. Давайте поговорим о будущем, о следующем поколении. Давайте поговорим о моем возлюбленном сыне и наследнике, ведь все вы так любите говорить о нем.

У Вэнь Жоханя был план. Это был долгосрочный план, по которому он, рассказывая о Вэнь Усяне, проведет на этих бесполезных сборищах столько времени, сколько вообще в силах человеческих — и нечеловеческих тоже.

Он будет говорить о своем сыне так много, что никому из них даже в голову не придет пойти против его наследника, по крайней мере, пока они не готовы выступить против всей мощи ордена Цишань Вэнь. Он будет говорить о своем сыне так много, что сделает эти бесполезные собрания еще более бесполезными, чем они были всегда. Он будет говорить о своем сыне так много, что доведет глав других кланов до искажения ци от чистой зависти.

Вэнь Жохань надеялся, что его сын, повзрослев, оценит эти усилия.

***

Через пару лет Вэнь Усянь попросил Вэнь Жоханя об официальной аудиенции в главном зале ордена.

Это заставило Вэнь Жоханя тревожно нахмуриться. Его сына иногда призывали в главный зал для вручения поручений и охотничьих заданий, но он никогда не сталкивался с необходимостью официально испрашивать разрешения обратиться к отцу. Как правило, сын стоял рядом с ним, наблюдая и обучаясь управлению, и иногда, будучи спрошен, проявлял удивительную проницательность. Было странно и неестественно видеть, как его сын и наследник почтительно подходит к ступеням и низко кланяется, как того требуют этикет, правила вежливости и приличия. Один вид опущенных к полу глаз его сына заставил Вэнь Жоханя внутренне вздрогнуть от отвращения.
Что ж, пусть это закончится быстро.

― Говори свободно, сын мой.

Вэнь Усянь вдохнул, будто пытаясь успокоиться, церемонно поприветствовал отца поклоном — со всем достоинством долговязого неловкого подростка — и решительно заявил:

― Смиренно прошу дозволения отца на трехмесячное отсутствие и благословения ордена Цишань Вэнь, дабы занять земли вне границ Цишаня и назвать их своими. Упомянутые земли находится недалеко от Цишаня и достаточно близко к Юньмэн, чтобы мои намерения могли вызвать некоторую политическую напряженность.

Вэнь Жохань моргнул, как от нежданной формальности речей, так и от странной просьбы.

― Юньмен Цзян незначителен, и любые жалобы, которые могут у них возникнуть, не стоят внимания. По моему мнению, ты можешь безнаказанно захватить и уничтожить и сам Юньмен.

Вот и пришло время, когда его сын наконец заинтересовался войной и сражениями.

Единственная причина, по которой Вэнь Жохань раньше не побуждал сына покинуть уединение и встать во главе собственной армии, заключалась в том, что его здоровье имело куда большее значение, чем подобные вопросы. Как и ожидалось от его верного долгу сына, тот сам проявил ответственность и инициативу.

― Я понял, отец, ― Вэнь Усянь кашлянул. ― Полагаю, что уничтожение Юньмэна… не представляется необходимым, но приму во внимание такую возможность.

Вэнь Жохань рассеяно кивнул, больше заботясь о защите своего сына, чем о подробностях. В конце концов, это был первый завоевательный поход Вэнь Усяня.

― Возьми столько воинов, сколько тебе нужно. И, разумеется, слуг. И Вэнь Чжулю, и, конечно, Вэнь Цин, чтобы позаботиться о твоем здоровье и о ранах, которые ты можешь получить.

― Хорошо, ― Вэнь Усянь заколебался на долю секунды, но восстановил самообладание. ― Доверие отца ― большая честь.

― Постарайся не перенапрягаться.

― Разумеется.

― И, прежде чем отправляться, зайди к своей матери, чтобы получить её одобрение.

― Я понял.

 

В последующие недели Вэнь Жохань испытывал беспрецедентные приступы беспокойства. Он не позволял себе беспокоиться о Вэнь Усяне, когда сын покинул Безночный город в сопровождении лишь небольшой свиты из солдат и слуг. Он почувствовал лишь легкое разочарование и смутное опасение, когда эти же солдаты и слуги вернулись, сообщив ему, что его сын, по всей видимости, захватил процветающий, но в целом бесполезный город Илин, не встретив ни малейшего сопротивления со стороны расположенных поблизости орденов.

Вэнь Усянь каким-то образом успокоил соседний орден Юньмэн Цзян скромной денежной компенсацией, сопроводив ее картой с отмеченными границами желаемых им земель, и не получил в ответ ни малейших возражений.

Когда в одиночестве вернулся Вэнь Чжулю, чтобы с убитым видом опуститься перед ним на колени и сообщить, что Вэнь Усянь пропал на горе Луаньцзан, смутное предчувствие немедленно сменилось откровенной паникой.

Вэнь Жохань едва не убил его на месте. Но и самого Вэнь Жоханя столь же быстро сразило изнуряющее чувство непоправимой потери. В конце концов он рухнул на ступенях к месту власти, никогда прежде не казавшейся столь бессмысленной. Зачем теперь всё это?

Вэнь Усянь пропал.

Его сын пропал.

Умер.

А Вэнь Жохань даже не помнил, говорил ли он ему когда-нибудь, как он им гордится, как он всегда им гордился.

***

Вэнь Усянь вернулся в Безночный город ровно через три месяца после своего отъезда.

К тому времени даже официальный срок траура уже закончился, но белые флаги все еще местами висели по городу*, потому что сын Вэнь Жоханя был всеми любим, несмотря на общее для Цишань Вэнь отвращение к открытому выражению чувств.

Вэнь Усянь сам объявил о себе, войдя прямо к потрясенному Вэнь Жоханю. Он вошел прямо в главный зал — высоко неся голову и с идеальной осанкой, облаченный в безупречные одежды взрослого заклинателя — черные, как ночь и алые, как реки струящейся крови.

― Отец.

Вэнь Усянь склонился в насмешливой пародии на формальный поклон; его правая рука сжимала Чэньцин, словно сдерживая силу тысячи талисманов, а левая с неестественной скромностью покоилась на рукояти Суйбяня.

Он был окутан потоками темной энергии, столь яростными, что они казались почти осязаемыми. В его глазах блестел намек на безумие и подавленная злоба. Вэнь Усянь смотрел на Вэнь Жоханя с вызовом и без страха. В воздухе витала готовность убить при малейшем намеке на опасность или угрозу.

Вэнь Усянь вернулся, приобретя титул Старейшины Илина и репутацию основателя Темного пути.

Вэнь Жохань никогда не испытывал большей гордости.

Ошеломленный, Вэнь Жохань торопливо спустился по ступеням, и, прежде чем Вэнь Усянь успел поднести к губам флейту или обнажить меч, заключил своего единственного сына в крепкие объятья и сказал, вложив в слова всю силу испытанных им когда-либо чувств:

― Я так горжусь тобой.

Вэнь Жохань был готов к тому, что сын нанесет ему удар в спину, свергая его с престола, как Вэнь Жохань сделал когда-то со своим собственным отцом.

Вэнь Жохань был готов ему это позволить.

Он не ожидал, что пронизывающая, яростная аура темной энергии Вэнь Усяня неожиданно растает в воздухе. Он не ожидал ни того, что сын ответит на его объятия, с нерешительностью, что говорила яснее всех слов, ни тихих слов сына.

― Я дома.

***

Вэнь Жохань решил не начинать войну против всего мира ― по крайней мере, не в этом поколении. Не тогда, когда у него был только один наследник его крови и имени, которого он не желал подвергать опасности ради бессмысленной славы.

Честно говоря, его больше заботили попытки убедить своего деятельного сына принять в будущем пост главы ордена Цишань Вэнь, вместо того чтобы становиться основателем независимого клана в Илине. Не то чтобы Вэнь Жохань не одобрял его великолепных стремлений, просто он просто полагал, что ни он, ни его супруга могут не пережить воспитания еще одного ребенка, который мог бы унаследовать Цишань Вэнь.

Им и так потребуется пара десятилетий, чтобы прийти в себя после воспитания первого.

Поэтому, без войны на горизонте, он стал немного любезнее и примирился с другими орденами. Хотя большинство глав теперь избегали его как чумы, после стольких лет, в течение которых он терзал их бесконечными монологами.

Ну, может быть, он не стал милым. Просто — приятнее.

По настоянию сына Вэнь Жохань даже скрепя сердце послал его на учебу в относительно нейтральный орден Гусу Лань в качестве официального представления обществу; но, главным образом, чтобы удовлетворить бесконечное любопытство Вэнь Усяня ко всему неизвестному и его энтузиазм по отношению к тому, что сам Вэнь Жохань воспринимал не иначе как пугающее социальное взаимодействие.

Это оказалось худшим из всех возможных решений, которое Вэнь Жохань когда-либо принимал для своего сына.

 

― ...как и ожидалось от одного из нефритов ордена Гусу Лань. Его мастерство в фехтовании не уступает моему, но его движения кажутся в сотню раз естественнее и изящнее. Он излучает элегантность, даже когда он пьян, или спит, или…

Вэнь Жохань шокировано уставился на своего сына.

Вэнь Усянь был влюблен.

О нет.

Может быть, еще не поздно захватить и разрушить мир. Может, ему стоит начать с этого предательского ордена Гусу Лань. Может быть, ему стоит лично навестить то маленькое развратное ничтожество, что бесстыдно околдовало и соблазнило его сына своими хитростями.

― ...может быть, он немногословный и иногда несколько надменный, но мне хватает одного-единственного взгляда на него, чтобы понять, что он пытается сказать. Мы очень хорошо действовали вместе во время ночной охоты, и я уже говорил? — он играет на гуцине, что идеально дополняет мою дицзы…

Вэнь Жохань невидящим взглядом смотрел, как Вэнь Усянь улыбается ему, сияя, словно солнце, не в силах сдерживать движения рук от переполняющей его энергии. Он выглядел радостным и оживленным, лучился от восторга, а щеки его окрасились нежным румянцем первой юношеской любви.

Вэнь Жохань отрешенно заметил, что у Вэнь Чжулю, кажется, начал дергаться левый глаз.

― ...глубокое чувство чести и справедливости, и он не выносит преступлений или зла, но у него бесконечное терпение, и он может выдержать меня, я имею в виду, он терпел все мои многократные попытки подружиться с ним вплоть до того, что мы совершали омовение вместе.

Вот как.

Что ж.

Может быть, все же пришло время уйти на покой.