Actions

Work Header

Style is War

Chapter Text

На дне сундучка меня ждал восхитительный и сокрушительный, облитый мартини и усыпанный зелеными оливками... пшик. Ничего. Ни хрена! Дырка от бублика.

Зрение подвело? Или нервы?

Я оторопело захлопнул крышку. Снова открыл – снова ни хрена.

Тут какая-то хитрая магия? Скажу секретное слово – и появится пригоршня золота. Или хотя бы пачка презервативов. Лицо вытягивается, челюсть куда-то отъезжает. Сама. Я чувствую, но ничего не могу с этим поделать. Трясу сундук – он пуст. Переворачиваю – он пуст. Трясу еще и еще, упрямо. Всё равно пуст. Да почему он пустой, skitstövel[1]?!

- Что ты там надеялся увидеть, Вип? - резанул меня по яйцам довольный голос. Ну чисто напившийся крови упырь. - Мое разорвавшееся сердце? Или сердце той блондинистой немецкой куколки?

Я... да разве я знаю? Чего я хотел...

Но я знаю, что сильнее всего мне требуется сейчас. И это не билет в лунапарк.

Швырнуть треклятый пустой сундук в Кисо, целясь в его горбатый, самый уродливый в мире нос. И швырнуться следом, напрыгнуть, задушить. Вывернуть его костлявое тело наизнанку, вырвать гадкий болтливый язык. Я свихнулся от обиды и ярости? Ну... возможно. И вместе с тем я так спокоен. Восхитительная ясность и четкость каждой мысли. Как слаженно рисуются в голове картинки. Мельчайшие движения, все сухожилия, прорисованные под моей чуть желтоватой от табака кожей, на пальцах, крепко сжатых вокруг его горла. Немного хрипа и сопротивления, потом тишина. И туго натянутые шнуры, в которые превратятся его вены и артерии, врезаясь мне в напряженные до отказа ладони. Буду рассматривать, как в первый раз, его большой рот, шевелящийся, как рот выброшенной на берег и постепенно умирающей рыбины. Толстые губы белеют, затем синеют, на них пузырится слюна, глазные яблоки дергаются в нескольких судорогах и закатываются так, что видно только белки в красных прожилках. Последнее сокращение мышц, финальный спазм... сладкий, как при оргазме – и я отпускаю его. Кисо валяется на своих гадских, приторно розовых, красных и оранжевых подушках. Уже не может по-блядски сжать ни одну между ног. На его лице – блики из неонового аквариума, а я на прощание насыпаю тощим меченосцам и кардиналам корм. Пусть сдохнут не сразу, не вслед за хозяином. Кружусь по комнате, хохоча, срываю со стен все фото, разбиваю гитары, но вовсе не имитируя чье-то нападение и беспорядок во время борьбы, а потому что хочу. Раскрошив и разорвав всё – ухожу.

Кисо немузыкально хрипит, врываясь в моё идеальное видение: мои пальцы действительно очутились на его горле, крепко впились полукружиями ногтей. Что же ты не орешь, не зовешь на помощь? Тебя убивают, между прочим.

«Остановись. Ты не псих. Перейдя эту черту, ты лишишься всего. Ты шлюх ебешь, а не убиваешь. Ну какой из тебя Джек-Потрошитель?»

А чем заглушить тебя?! Нет, ты не Эмиль! Ты мерзкий голос разгорающегося безумия, моего древнего когнитивного расстройства, обыкновенно просто ржущий надо мной в ехидстве на все лады, заевший, задолбавший, у-у-у, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись...

Затылок прижгло вдруг болью. Дергаюсь, но не могу вскрикнуть. Вижу смутно, что захват, сдавивший Эрика, разжимается не сам собой, меня кто-то отцепляет и отталкивает. Холеными, прекрасными руками. Я не спутаю их ни с чьими другими, я так хорошо запомнил их... в первую ночь. В нашу единственную. Детка. Шинни. Здесь. Почему. Как. Я брежу. Зачем ты мешаешь, останавливаешь...

Затылок еще раз невыносимо обожгло, отправляя мое удивление, боль и само поруганное сознание в щемящую пустоту, в темный ящик без дна.

 

* * *

В комнате теперь тесно и трудно дышать. Двое из нас ранены, трое – смертельно. Пакет со льдом я прижимаю к голове сам, отказавшись от помощи. Смотрю хмуро на аквариум.

Шин прятался в соседней комнате. Ждал. И вышел, когда я...

Ну он хоть не до сотрясения мозга по башке меня гитарой ударил.

И я сам не сильно преуспел с удушением, так как... Кот просто повязал вокруг шеи облезлое куриное боа. Тоже хмурый.

Но Шинни – мрачнее всех. Никак не поймаю его взгляд. Виновато прикусываю губы. Я не убийца, не психопат, я просто... я... мне пора услышать хоть пару разъяснительных слов. Раз уж я пришел в себя. Недолго повалялся вырубленный, недолго заставил горевать о себе. Если заставил.

- Я начну, - произнес Эрик неохотно, помассировав себе горло и разрешив проблему затянувшейся молчанки. - Однажды в интервью ты сказал, что я шут, развлекающий группу, когда всем скучно в дороге. Я поразмыслил и пришел к выводу, что будет очень забавно, а главное – запомнится надолго, если я разыщу человека, которого полчаса разглядывал в окне, который не знает меня, а я – его, но которого ты смачно засосал, чтоб затем отпустить на все четыре стороны. Вдруг этот бедолага мыслит, как я? Вдруг он на меня похож? И вместе мы решим сразу несколько неприятных проблем...

Кот говорил и говорил. Долго. Дословно я оторвал это и выбросил. Оказывается, они ловко спелись в ту роковую ночь моего непроизнесенного отказа. Одному я дал уйти ни с чем, другому – не ответил на вопрос жизни и смерти, но грубо разрешил прилечь рядом с собой и поспать. А Кот подавился давно клокотавшей злостью и спать не лег. Навел справки у болтливых служащих отеля, напрягся и очаровал сразу несколько важных персон, чтобы быстро и без геморроя добыть некоторую конфиденциальную информацию. У него было всего несколько часов до моего пробуждения, чтобы устроить этот заговор, набрать соучастников и обеспечить прикрытие. Его отчаяние свернуло горы и убедило присоединиться самых неожиданных людей. Шин – заручился помощью Страйфи, а Кот – всесторонней поддержкой Уле, который участвовал в совещании не лично, а посредством видеочата, но в итоге был назначен главным действующим лицом. Кот придумал свой план, озаренный, всего за пять минут, став почти криминальным гением – от жгучей обиды на меня. Потому что я слишком зарвался, слишком оскорбил его, я... прячусь за пакетом льда, мне плохо, и я пунцовый. Возможно, что от стыда пополам c гордостью. Ведь это всё я, я его заставил... Слушаю дальше.

Кот прорабатывал детали, писал инструкции, усердно рисовал буквы на бумаге и картоне; Шин звонил web-редактору, бронировал билеты, переживал, читал сценарий и согласовывал его с совестью; Уле у себя дома искал одежду: не подгонял под план, а план подгонялся под то, что он найдет – и балахоны оказались мировые; а Страйфи, едва наступило утро, как местный и совершеннолетний, укатился приводить в исполнение первую фазу – оформлять заказ на небольшой розыгрыш с владельцами первого же понравившегося магазинчика. Закончив с поверенными, Кисо и Шинни улетели вдвоем в Стокгольм – ждать развязки, избавившись от соблазна вмешаться в естественный ход событий, передумать и что-нибудь испортить. Одновременно из Стокгольма вылетел Уле, забрав из квартиры Кисо заветный медный ключ к сундуку и, конечно, не забыв прихватить остальной реквизит. Но мне непонятно кое-что.

- Пожалуйста, разреши, я перебью. Шин?

С видимой неприязнью его светло-голубые глаза наконец встретились со мной взглядом.

- Да?

- Перед тем как блистательный план случился, ты, насколько я помню, увидел Эрика в окне моих апартаментов. И он тебе очень не понравился. Как... ну...

- Как соперник? - Шинни выпростал в сторону Кота руки, до этого нервозно скрещенные на груди. - Да. Я страшно удивился, что он меня нашел. Мой телефонный номер то есть достал у кого-то, захотел со мной встретиться – подозрительно, на ловушку похоже. Встреча вообще произошла у моего дома, куда я с грехом пополам доковылял, несмотря на... ряд плохих вещей, которыми был одержим всю дорогу. Я немного боялся, хотел чувствовать себя в безопасности, поближе к родным. Хотел забыть, почему мне худо. И по-хорошему, мне не стоило бы соглашаться, сыпать соль на раны. Но я не вошел в дом, дождался. Эрик явился. Красавец, каждой клеточкой тела кричащий, кому оно принадлежит. Он спросил, кто я тебе, он задал мне ровно тот же вопрос. Целую не слишком приятную минуту мы намеревались выбить друг другу зубы. Выплюнули пару глупых угроз, и... они прозвучали настолько одинаково, что мы поняли, как мы сами одинаковы. Пьем ревность и боль из одной кружки. Похожи, как два дурака... помешанные на тебе.

- И вы решили меня проучить.

- Эрик решил. Я присоединился без возражений. Терять мне было нечего.

- А какова цель? Смысл? Переодеваний, цветных листочков, прогулок, заглушки на ваш сайт...

- Я хотел увидеть твое лицо, - ответил Кисо, безмятежно размотав боа и, очевидно, чтоб помучить меня, положил себе между раздвинутых ног очередную розовую подушку. - Понять, с каким выражением ты будешь, раздразненный до предела, в накале любопытства, свербящего нетерпения и истерии, открывать сундук, в котором, по твоему мнению, спрятано что-то бесценное. Я видел, как ты светился. До того как допёр, что сундук – мой макгаффин. Ты верил, в точности следуя плану, что ключ тебе на прощание подарил Шинни. Открывая, ты мечтал заполучить частицу его. Так что цель достигнута: я узнал, кем же ты на самом деле дорожишь. Я больше никогда тебе не задам один никчемный вопрос, будь спокоен.

На этом всё? Нет, пожалуйста, только не тишина. Я воткну голову в песок, только дайте песок. Пинайте по жопе, если это доставит вам удовольствие, но не пытайтесь докричаться. Не смотрите на меня. Ничего я не скажу. Не давите. Не моя очередь распинаться о чем-то. И каким боком тут я, я вам не нужен. Отомстили, расходимся. Господи. Кот не сводит с меня горячих уничтожающих глаз. А Шин – холодных и унижающих.

Как долго я смогу бороться со своим естественным нежеланием говорить? Не опять, а снова.

«Нельзя хитрожопо отмолчаться в каждый отдельный раз, когда тебя спрашивают, шлюхоеб ты эдакий, отпираясь от принятия решений и последующей за ними дерьмовой ответственности».

Эмиль! Я чуть не заорал его имя вслух. Безнадежно мечтать о перекуре, пересчитывать меченосцев в аквариуме и концентрироваться на жалости к себе из-за ноющей шишки в затылке. Они ждут. Они меня в песок целиком вкопают, их двое на одного. Весь мир против меня.

Хорошо, получите. И плачьте.

 - Открывая проклятый сундук, я вспоминал не Шинни. Вроде бы просто влезал под крышку, а краем глаза всё равно цеплял твои ноги, обнявшие подушку. Думал о сексе без любви в подобии дурмана. Думал о порно, а по факту – как ты выглядишь голый в ванне. И о том, что каждый заслужил именно того манерного придурка, которого в данный конкретный момент времени трахает. В прощальной записке ты хотел, чтоб я нашел тебя, когда мне будет что сказать. Ну так я нашел. И говорю. Я не знаю, что было бы, если бы из подсунутых вами букв сложилось слово “SHIN”. И ни у кого из вас нет хитроумной машины, чтоб открутить время назад и проверить это. Я вынул из шифра тебя, Кисо. Ты – организатор и исполнитель, ты – ебанутый клоун и гений. К тебе я мчался, желая... желая накормить говном и сделать из твоих ребер зонтик в отместку за весь розыгрыш. И ключ, что был передан Страйфи от имени Шинни – твой, я напоминаю об этом. В свете слов невменяемого Уле под грибами, который тоже знал, где чьё... короче, он похабно заметил, что ключ – это мой хрен. Фаллический символ твоей любви с ванильным мороженым на палочке, твое скромная надежда, что я вставлю... ключ... в твой «сундук». И больше не выну. А Шинни...

Мне было так трудно выговаривать злое и неочевидное, что в процессе я увлеченно ковырял двумя ногтями пакет с подтаявшим льдом, концентрировался на нем. И дальше – еще труднее. Объясниться. О своем выборе, где логика отдыхает.

Сокращая пытку, я поднял голову резким движением, хотя затылок болел всё так же сильно. И чуть не прикусил себе кончик языка.

- Ну и где Шинни?!

- Какой Шинни? Здесь никого, кроме нас, генерал Вип.

- Кисо, не шути, как придурок конченный. Если Шин на цыпочках вышел в туалет, просто так и скажи.

- Я могу вызвать знакомого травматолога, если ты ударился башкой слишком сильно. Описался в бреду... пока наслаждался зрительными и слуховыми галлюцинациями. Во всём доме – только мы двое, - Кисо многозначительно сунул в рот длинный полосатый леденец.

Кровь от бешенства резко прилила к моему лицу. Да как он может?

- А с кем я тогда разговаривал?! Хватит меня за дебила держать! Herrejävlar[2], я же обидел его! Я разбил ему сердце! Я предпочел ему тебя! Губастого, носатого, разве что не горбатого, сука!..

- Успокойся, Андреас, - перебил Кот, захохотав, медлительно вытащил из-за щеки конфету и упал мордой вперед на подушки между нами. В такой позе прополз ко мне и дотянулся наманикюренной рукой до моего подбородка, погладил его... после чего закрыл мне матерящийся рот. - Шин – подросток. Драма с тобой разыгрывается на этой неделе, затем новая трагедия с кем-то еще – на следующей. Мы обсудили с ним всё в Берлине. То есть... ну, в основном, обсудили тебя. А потом – что оказалось в сто раз важнее – из успешного похода в “Kannewelt” вернулся Джек. Решил, что я с головой погрузился в план-схему, а Шин – в телефонный разговор с мамой, и подарил мальчику свои очень голодные глаза, подставил плечо, выпотрошил себе сердце, выломал кости... в таком говорящем молчании, что у меня пирсинг в носу зазудел. Всегда становится страшно неудобно и немного завидно, когда поблизости кого-то любят, не тебя. Шинни слеп, но он в надежных руках.

- Но сейчас?.. Он просто встал и ушел? Он не похож на импульсивную истеричку, которая запрется в туалете и три часа проплачет.

- А это и не импульс. Зато он поймал твой импульс. Ты душил меня, Шин – свидетель. Он мог бы заявить в полицию. Мог бы... да ты хоть представляешь, что он испытал? Какой это был для него ужас, пропажа едва теплившегося доверия, всплеск разочарования, а еще шок и полная растерянность. Твои спонтанные поступки производят на других сильнейшее, самое дикое, самое неизгладимое впечатление, никаким клятвам и заверениям до и после с ними не потягаться. Не получится прислушаться потом к твоим ласковым словам, поддаться, как прежде, очарованию песен: рушится гипноз твоего голоса. Ты его рушишь, ты сам. Какую ненависть ты должен ко мне испытывать, как думаешь? Чтобы вытворять безумие, чтоб рождать его и поддаваться ему... Но не важно. Я хочу твою ненависть, хочу ее всю – раз ты не способен на любовь. Ты слышишь? Ты до смерти напугаешь кого угодно поведением опасного, никому не подконтрольного психа, но никогда не заставишь меня – бояться тебя. Если тебя поймают, то осудят и клеймят, не разобравшись в мотивах: знать, что тобой двигало, могу опять-таки лишь я. Шинни не понял, почему ты напал, и не поймет до скончания века – он из другого теста слеплен. Он вырубил тебя, чуть не проломив твоей башкой гитарную деку, он орал на грани срыва, дрожал и в угол забивался. Десять раз спросил меня, почему я остаюсь с тобой рядом, почему у меня нет при себе оружия, чтобы защититься, почему я не защищаюсь подручными средствами, почему, мать мою, в конце концов, я так спокоен, как я с этим собираюсь жить дальше, если он не может. И какими извинениями это можно искупить. А я не то что извинений не жду – я вообще настроился на новые твои грубости. На новые покушения. Не утруждайся, напоминая, я знаю: мир помешан на инстинкте самосохранения, всем нужна уверенность и безопасность. А мне... меня кто-нибудь спросил? Нужна ли мне эта пресловутая безопасность? - он вздохнул, переводя дух. - Андреас, ты редкостный говнюк. Но и это я превосходно знаю. Снилось. Не новость.

- Эрик, про...

«...сти» захлебнулось в указательном и среднем пальцах, которые Кисо как следует засунул мне в рот, затыкая, и продолжил:

- Если однажды хороший человек пересилит в тебе говнюка, ты поедешь в Берлин, в Калькутту или в ирландскую деревню – куда понадобится... и похитишь свою наивную и нежную любящую куклу. Она может, правда, растерять к тому моменту нежность и наивность, жениться, наделать детишек, набрать кредитов, отрастить второй подбородок и забыть твоё имя. Но ты хоть попробуешь побыть человеком. А пока – у тебя есть я. И ты правда дебил, если поверил, что я мог облажаться, наблюдая за тобой. Изучал тебя, изучал, выучил досконально, а озадаченно убитое лицо в момент открывания сундука – проморгал? Ну конечно ты выбираешь меня! Меня, обильно обконченный стол, непотушенные окурки в сахарнице, завтрак из мармайта не раньше семи вечера и охренительный свинарник с батареей бутылок до потолка. И битву за любимый худи, а также свитер и чистые носки. Кстати, Эмиль в пути. У тебя есть примерно пятнадцать минут, чтобы отыметь меня, скандально захрапеть, отвернувшись к стенке, и быть разбуженным звонким шлепком по заднице и возгласом «шлюхоеб вернулся!».

- Кисо, ты... - у меня больше никогда не найдется слов. Никаких. Он только что своровал их все. Отобрал у меня свои облизанные пальцы, вытер об себя, приподнялся на локтях – сверхдовольная смеющаяся носатая физиономия, совсем рядом. Я забрал его извивающееся тело с подушек, и он уселся верхом, привычно толкнул меня и оседлал. Я не мог думать о сексе. Смотрел на его шею в ожерелье синяков, о маловероятном прощении молил ресницами. И, нет, вру, о сексе одновременно думать всё же мог.

- Глупые подростки записали под диктовку серьезных дядек-продюсеров сентенцию, что стиль – это война, генерал Вип, - Кот провел горячим языком по моему подбородку, потом по губам, обдавая сладко-похотливым, пахнущим недоеденным леденцом дыханием, приподнялся, невозможно расстегиваясь одновременно весь и высвобождаясь из одежды от ворота до паха. Кровь слилась вниз в жестком сальто, подарив мне сильное головокружение, бросила вообще все свои обычные маршруты, чтобы разорвать мне член, чтобы он лопнул от напряжения. Кисо, почему именно ты заставляешь меня... просить о собственной гибели, выгибаться вперед, к новому заражению. Проклинать вечно пересохшее горло, ломать тебе спину, больно прижимая к себе, и пожирать твоё тело, неустанно, ни разу не утолившись полностью. - Сделали своим девизом. Жутко пафосная и попсовая хрень, не находишь? Жизнь – это война. Мы ловим дезертиров в тылу. А иногда дезертируем сами. И если ты спрячешься со мной до расстрела...

Не «если». Я спустил шлюшно узкие джинсы с его еще более узких бедер и перекатился, подминая аппетитно взмокшего Кисо под себя. Подмял полностью. Завис над возбужденно дышащим конфетным ртом. Потерял последний мозг и умение думать связно.

Ты не голый, но сейчас будешь голым.

Эмилю придется подождать на улице.

Где-то до понедельника.

Читай по губам и бойся.

Я буду занят тобой и сексом с тобой весь оставшийся отпуск.

Придурок, потому что не понял этого сразу и потерял целых пять дней.

И ты придурок.

Потому что у Эмиля от твоей хаты есть ключи.

Как много мы готовы ему показать?

Ладно, пусть устраивается в первом ряду.

 


[1] Буквально: сапог с говном (швед.), а контекстно – говенный сундук.

[2] Приблизительно означает «ну ебаный же Иисусе!» (швед.)