Actions

Work Header

По расписанию

Work Text:

Обычно пунктуальный, сегодня Акааши опаздывает уже почти на полчаса. Бокуто успевает выпить кофе, потом еще один, съесть круассан, пройти несколько уровней в игрушке на телефоне и понервничать.

В другой раз он бы обязательно не утерпел, набрал номер и спросил, но сегодня — не тот случай. В такие вечера, как сегодня, Бокуто не звонит и не пишет лишний раз, если только не случится что-нибудь действительно ужасное, — знает, что если Акааши все отменит, то сообщит ему сам. А если что-то случится с самим Акааши — то ему есть, кому помочь.

Даже для одноразовых свиданий тот ухитряется выбирать если не порядочных, то хотя бы кажущихся порядочными людей, хотя Бокуто и не представляет, как Акааши это делает. Наверное, это какое-то природное чутье.

Или, может быть, вкус. Вкус у Акааши что надо.

Свернув игрушку, Бокуто открывает папку с фотографиями, разворачивает на экране последнее фото и одобрительно цокает языком, разглядывая сухощавую фигуру, элегантную укладку светлых, точно пух, волос, — волосы явно крашеные, но вульгарно это не выглядит, — и темно-синий костюм из дорогого сукна. Под костюм надеты кеды и футболка с ярким принтом, и любой бы выглядел в таком наряде нелепо, но этому типу идет. Некий Хироши Юкичи, наверное, будет выглядеть отпадно, даже если надеть на него грязный мешок, думает Бокуто.

Он переводит взгляд на лицо, и сердце начинает колотиться, когда Бокуто представляет, как Акааши целует этот узкий рот или острые скулы. Тело у Хироши под одеждой, наверное, такое же — подтянутое, сухое, и кожа четко обрисовывает каждую мышцу. А член… Бокуто подносит телефон поближе к глазам, но свет на фотографии падает так, что ширинку не разглядеть. Зато в глаза бросается кисть руки — изящная, тонкая, но пальцы не слишком длинные. Бокуто представляет, что и член у Хироши такой же — аккуратный и красивый, но не очень длинный и в меру толстый.

Картинка перед глазами вспыхивает моментально: расстегнутый, сдернутый на локти пиджак, задранная футболка, приспущенные вместе с трусами штаны; в меру длинный и толстый член, исчезающий в тонком, красиво очерченном рту…

Бокуто очень ярко представляет себе Акааши, склонившегося над пахом этого красавчика и неторопливо облизывающего и посасывающего его член, играющего с головкой своим проворным языком.

В собственных штанах становится горячо, поясница горит, будто на нее плеснули кипятком. Бокуто весь подбирается и стискивает бедра, пережидая приступ острого и жгучего возбуждения. Подозвав официанта, он заказывает еще один кофе — на этот раз со льдом.

— И холодный чай с лимоном, пожалуйста, — раздается за плечом знакомый голос.

Бокуто вскидывается, едва не вскакивает — но вовремя понимает, что не стоит светить стояком на все кафе, и снова опускается на стул. Задирает голову и жадно смотрит на Акааши, пока тот обходит столик и садится напротив.

Садясь, Акааши чуть морщится — почти незаметно, по лицу будто скользит мимолетная тень, но Бокуто все-таки очень хорошо его знает и подмечает все мелочи. Пульс тут же подскакивает.

— Добрый вечер, Бокуто-сан, — Акааши улыбается уголками рта. — Прошу прощения, все немного… затянулось.

Бокуто хочется сказать, что он чуть не лопнул от нетерпения, но он только машет рукой и приникает к очень кстати принесенному кофе. Ледяная сладость льется в горло, и он еле сдерживается, чтобы не прижать запотевший стакан к щекам, лбу и не стиснуть его между ног.

— Круто было, да?

— Неплохо, — Акааши благодарно кивает официанту и отпивает немного из своего стакана. Бокуто смотрит на то, как дергается кадык на бледной шее, и ему хочется зацеловать ее прямо здесь и сейчас.

Ему хочется трахнуть Акааши прямо здесь и сейчас.

Но Бокуто все-таки призывает остатки самообладания и берет себя в руки. Рассматривает Акааши, пока тот пьет чай и переводит дух.

Если не знать, то по Акааши в жизни не скажешь, что он совсем недавно вылез из чужой постели. Волосы аккуратно причесаны, светло-серый костюм сидит как надо, и даже рубашка совсем не измята — впрочем, рубашку-то он наверняка сменил. Чистая кожа лица бледная, матовая, на открытой шее ни одного засоса — пока ни одного, с предвкушением думает Бокуто, — глаза смотрят спокойно.

Но все это — если не знать, как смотреть.

Бокуто знает — и смотрит.

Губы у Акааши чуть припухшие и сухие в уголках, спокойный взгляд слишком глубокий и затягивающий, а зрачки до сих пор чуть расширены. Но главное — запах. Через стол до ноздрей долетает только аромат туалетной воды, но даже в него вплетаются незнакомые нотки — обычно Акааши предпочитает чистую свежесть лимона, а теперь сквозь эту свежесть явственно проступают ноты… карамели?

Этот элегантный хлыщ в дорогом костюме душится сладкими, почти женскими духами? Да ладно?

— Простите, Бокуто-сан? — Акааши вопросительно вздергивает бровь, и Бокуто понимает, что последний вопрос задал вслух.

— Карамель?! — выпаливает Бокуто. — Да ладно?!

— Ага, — Акааши улыбается уже более открыто, даже немного посмеивается — а потом вдруг в одно мгновение становится серьезным. Бокуто точно в замедленной съемке видит, как дрожат уголки его рта, когда улыбка стирается с лица, а брови чуть сходятся к переносице. — Сладкая карамель.

Он снова отпивает еще немного чая и чуть ерзает на стуле. Наверняка сидеть сейчас ему не очень удобно. Мысль прошивает Бокуто навылет, заставляя вцепиться пальцами в стакан — так крепко, что еще немного, и стекло треснет.

Оглядевшись вокруг, он просовывает руку под стол и касается острого колена. Быстро, украдкой, поглаживает.

Акааши сглатывает и поправляет прядь волос, упавшую на лоб. Закусывает губу.

— Не здесь же, — сердито шепчет он. — Давайте уйдем, — и противореча своим же словам гладит Бокуто по руке прохладными пальцами.

Поймав его ладонь, Бокуто проводит по ней своей, с силой, точно хочет содрать кожу. Вынимает руку из-под стола, подносит к лицу, шумно тянет носом.

От ладони пахнет мылом, апельсиновой кожурой и отчетливо тянет пряным животным запахом, от которого внизу живота скручивается тугая спираль — и все мысли Бокуто тоже стекают туда, к напряженному и пульсирующему члену.

У него стоит уже так, что впору прикрываться длинным пальто или курткой. Как жаль, что на улице ранняя осень. Но плевать. На все — плевать.

Можно потом просто сюда никогда не приходить.

— Вызовешь такси? — слабым голосом просит Бокуто, тем временем подзывая официанта.

Акааши кивает и достает телефон.

Пока Бокуто расплачивается, на Акааши он старается не смотреть.

И пока они спускаются к стоянке такси — тоже. Слишком большой соблазн схватить его за руку, притянуть к себе и поцеловать прямо здесь, в полном кафе людей. Бокуто и так кажется, что все вокруг замечают, как натянулась в паху ткань на его брюках, и слышат, как неистово колотится его сердце.

Но в такси — в такси он уже не может сдерживаться. Они оба не могут.

Акааши тянется к нему сам — целует сначала в подбородок, скулу, лоб и нос, и только потом в губы — коротко, жаляще. Отрывается на пару секунд, смотрит расфокусированным взглядом, в котором нет уже ни расслабленности, ни серьезности — только затягивающая, сосущая темнота; глаза в полумраке такси кажутся почти черными, взгляд бездонный.

Бокуто обхватывает Акааши за плечи, притягивает к себе и целует, придерживая одной рукой за затылок, а второй поглаживая по шее. Безжалостно сминая пиджак, он стискивает плечо, локоть, спускается к бедру, сжимает пальцы на нем — и Акааши судорожно выдыхает сквозь зубы.

Он весь сейчас как напряженная струна, только тронь — зазвенит.

Запах карамели чувствуется уже куда отчетливее, забивает ноздри, приторной сладостью оседает на языке. Бокуто приникает к шее Акааши, зарывается носом в ворот рубашки, и шумно выдыхает, чувствуя, как в нос бьют лимон и талая вода, и карамель, и терпкий пот, и остро-пряный, совсем новый и чужой запах, от которого все волоски на теле встают дыбом. Бокуто пьет этот чужой запах с кожи Акааши, сцеловывает и слизывает, вжимая жесткое тело в сиденье автомобиля, чувствуя, как напрягаются мышцы, и как Акааши дергается от каждого движения.

Бокуто знает, почему тот так дергается, но гонит от себя это знание, чтобы не кончить прямо в такси.

Он не помнит, как расплачивается — кажется, это делает Акааши. Толком не помнит, как вызывает лифт и поднимается в квартиру. Голова идет кругом, близость Акааши дурманит и сводит с ума.

В дверь он его буквально вталкивает — и тут же прижимает к стене, уже не сдерживаясь, не глуша рвущиеся из груди стоны, больше похожие на глухое рычание. Акааши коротко и негромко стонет в ответ, чутко реагируя на каждую его ласку и каждое мимолетное движение, а когда Бокуто прижимает ладонь к его ширинке — с силой толкается в нее, трется, прижимается плечами к стене и запрокидывает голову в попытке то ли сохранить равновесие, то ли удержать последние крохи разума. Руки его бессильно царапают обои, оставляя тонкие царапины на шелковистом блестящем полотне.

Пиджак и рубашку Бокуто буквально сдирает, и Акааши даже не морщится, когда раздается треск ткани, а оторванная пуговица летит куда-то на пол, — и не просит быть осторожнее. Только чуть сползает по стене, двигая бедрами, и то сводит, то разводит ноги, будто не может найти удобного положения.

Да так и есть, знает Бокуто. Не может.

Схватив жесткое запястье, Бокуто тянет Акааши за собой, в спальню, к широкой низкой кровати. Показывает на нее рукой, а сам отступает на пару шагов и просит — хрипло, сорванно:

— Разденься. Дай посмотреть.

Акааши бросает на него короткий взгляд из-под ресниц, и Бокуто замирает.

— Стой! — просит он. — Не двигайся, Акааши, замри! Я сейчас!

Телефон, как назло, глючит, приложение открывается только со второго раза — но зато, пока Бокуто возится с настройками, Акааши чуть опускает голову, и черные перья волос красиво падают на лицо, перечеркивают светлую кожу скул.

Лицо с полуприкрытыми глазами кажется чуть отстраненным. Акааши так сосредоточен на своих ощущениях, что будто бы немного выпадает из мира — и эта отстраненность резко контрастирует с измятым пиджаком и выпущенной из брюк, расстегнутой, почти истерзанной рубашкой. Бокуто жадно ощупывает взглядом всю его фигуру, от босых ступней, косточки на щиколотке, до бледного пятна соска, виднеющегося из-под рубашки. Удивительный контраст чистоты, строгости — и грязи, о которой знают только они вдвоем.

Бокуто щелкает кнопкой, делая снимок, и выдыхает:

— Давай.

— Как скажете, Бокуто-сан, — голос звучит безукоризненно вежливо, но от него дрожат и подгибаются колени, будто это не Бокуто просит и Акааши выполняет его просьбу, а все обстоит в точности до наоборот.

Акааши поднимает голову, встречается с Бокуто взглядом — и неторопливо начинает раздеваться.

Снимает пиджак и отбрасывает в сторону. Следом снимает рубашку и поворачивается, позволяя увидеть следы от пальцев, ярко выделяющиеся на бедрах — следы тонких, думает Бокуто, не слишком длинных пальцев. Красноватые отметины сойдут только через пару-тройку дней.

Звенит пряжка ремня, Акааши расстегивает брюки и спускает их сразу до щиколоток. Аккуратно переступает, освобождаясь от брюк окончательно, ногой отталкивает их в сторону — и Бокуто ловит его за голень, прежде чем нога снова опустится на пол.

У Акааши очень красивые ноги — стройные, с тонкими щиколотками, узкими ступнями и изящными ровными пальцами. Опустившись на пол, Бокуто целует каждый палец, поглаживает свод стопы, прихватывает губами кожу на щиколотке, выцеловывает дорожку вверх.

Когда он добирается до колена, гладит его и целует внутреннюю сторону бедра, Акааши ахает и вцепляется Бокуто в волосы. Трусы натягиваются, обрисовывают член, и спереди на пыльно-серой ткани проступают едва заметные пятна от смазки.

Встав на колени, Бокуто дотягивается губами до самого паха, подцепляет пальцем ткань трусов и оттягивает чуть в сторону, гладит резкую границу между короткими жесткими волосами и почти гладким бедром. Кожа здесь пахнет мускусом, потом и спермой; сладкий запах карамели пробивается сквозь эту смесь, чувствуется отчетливее и резче.

Бокуто пробирает жарким ознобом, возбуждение пронизывает все тело, срывает последние предохранители, и он гладит Акааши прямо сквозь белье, стискивает твердый член и яйца, трет промежность — Акааши коротко и часто стонет у него над головой, хватается за его плечи, чтобы не упасть, и то отталкивает, то снова притягивает к себе. Бокуто тянется пальцами дальше, через промежность, стискивает поджатые ягодицы, очерчивает кромку трусов, ощущая, как Акааши тут же покрывается гусиной кожей.

Он отводит одну ягодицу в сторону, мнет и тискает, а пальцем свободной руки скользит во влажную расщелину — и замирает, упершись в твердую пробку. Застывает на несколько секунд, весь такой же напряженный, как и Акааши, сглатывает, чувствуя, что пульс сейчас, кажется, пробьет кожу. Отмерев и облизнув губы, он чуть давит, стучит несколько раз кончиком пальца — и Акааши громко стонет, дрожа и складываясь едва ли не пополам, падая на плечо Бокуто.

Бокуто самого трясет, когда он снова чуть нажимает на пробку, а потом берется за нее рукой и осторожно проворачивает, заставляя Акааши захлебнуться воздухом и вцепиться в него, что есть сил, судорожно дыша.

Он подозревает, что Акааши сейчас чувствует — болезненное, сводящее с ума удовольствие, дикую смесь возбуждения и дискомфорта, острое желание кончить и вырваться из его рук, бесцеремонно трогающих все еще слишком чувствительное, не успевшее успокоиться тело. От такого Акааши, теряющего контроль и дергающегося у него в руках, распаленного, ничего не соображающего, у Бокуто и самого едет крыша. Ему хочется вмять Акааши в матрас, принести в сложную смесь запахов еще один — свой, и гладить, целовать, ласкать его до исступления и сорванных стонов, и снимать, будто слой краски с полотна, все прикосновения этого стильного Хироши, которого Бокуто видел только на фотографии и который касался Акааши каких-то пару часов назад.

С трудом отодвинувшись, он кивает Акааши на кровать, но тот и без подсказок знает, что делать. Опустившись на матрас, он ложится на бок, спускает трусы до колен, затем до щиколоток, стягивает их совсем и плавно перекатывается на живот.

Так же плавно, медленно, текуче, он приподнимается на локтях, выгибает спину и встает на колени, приподняв задницу и уткнувшись лицом в покрывало. Разводит ноги, и у Бокуто пересыхает в горле, когда он видит плоское навершие пробки, блестящей между раздвинутых ягодиц.

Пробка стеклянная, прозрачная, сквозь нее видны темно-розовые стенки. Наклонившись, Бокуто рассматривает кожу вокруг — блестящая, немного натертая. Когда он хватается за пробку и чуть тянет на себя, кожа натягивается вокруг, обхватывает утолщение плотным кольцом. Акааши протяжно стонет и шевелит бедрами.

Шлепнув его раскрытой ладонью по ягодице, Бокуто смачивает слюной палец и осторожно обводит покрасневшие края отверстия и трет их, чуть надавливая и одновременно вращая пробку по часовой стрелке.

Акааши мнет в ладонях покрывало, сводит лопатки и поджимает пальцы на ногах, чутко реагируя на каждое действие, а Бокуто то усиливает, то ослабляет нажим, и прокручивает пробку то в одну, то в другую сторону. Остановившись, он снова проталкивает ее внутрь до самого основания — и тянет назад, а затем толкается опять. Акааши трясется, на спине и бедрах у него выступает испарина, а стоны становятся все короче и громче. Он вскидывает задницу сам, ведет ей, стараясь подстроиться под движения рук Бокуто, предугадать их, но ничего не выходит — Бокуто и сам не знает, что сделает в следующую секунду, он трогает Акааши совершенно хаотично, не задумываясь и не выстраивая ритм.

Наигравшись, он сгребает в горсть тяжелые напряженные яички, перекатывает между пальцами — а потом отдергивает руку и легонько, почти не вкладывая силы, шлепает по ним.

Эффект обалденный. Акааши буквально подкидывает над кроватью. Всхлипнув, он выгибает спину, подается вперед и весь зажимается, инстинктивно стискивает бедра, но тут же дергается — от движений пробка в отверстии тоже приходит в движение и задевает что-то внутри. Бокуто кладет руку ему на поясницу, гладит раскрытой ладонью, чуть успокаивая — и шлепает снова, только уже по ягодице, с силой, так, что звук удара звонко разносится по комнате. Не дав опомниться, ударяет и по второй ягодице. И в третий раз — ребром ладони, не сильно, но зато прямо по навершию пробки.

Из горла Акааши вырывается уже не стон, а почти вопль, гортанный и низкий, он снова зажимается и инстинктивно пытается отодвинуться, но Бокуто не дает. Перехватив Акааши поперек туловища, Бокуто прижимает его к себе, стискивает жесткий бок, собирает губами пот с поясницы, трогает яйца — Акааши вздрагивает, ощущая прикосновение, и тут же напрягается, но Бокуто только осторожно поглаживает их и подбирается пальцами к члену, истекающему смазкой, такому каменно-твердому, что хватит, наверное, нескольких быстрых движений кулаком, чтобы Акааши кончил.

Кончить Бокуто ему не дает — обхватив за живот еще плотнее, он снова шлепает Акааши, быстро, размеренно, чувствуя, какой горячей становится кожа от шлепков, захватывая не только ягодицы, но и бедра, и несколько раз задевая яйца. Акааши трясется и всхлипывает, пытается уйти от новых шлепков — но не вырывается, только комкает истерзанное покрывало.

Бледная кожа наливается краснотой, все тело становится скользким от пота, а покрывало под его лицом — влажным от слез.

Когда Бокуто наконец-то останавливается, а шлепки сменяются легкими поглаживаниями, Акааши выпрямляет локти, опирается на ладони и тяжело свешивает голову вниз. Глубоко и прерывисто дышит, пытаясь восстановить дыхание. Перья волос прилипают к щекам и лбу, и Бокуто отводит их в сторону, заправляет за ухо, поворачивает лицо Акааши к себе.

От прежних строгости и отстраненности не остается больше ничего — все эмоции, все нетерпение и желание отчетливо проступают на лице. Взгляд темных глаз голодный и по-прежнему бездонный, он вытягивает из Бокуто всю волю, крылья носа раздуваются, заломленные брови сходятся на переносице, а в полуоткрытом рту то и дело мелькает язык. Бокуто хочется взять Акааши за влажные волосы, притянуть к себе и смять этот узкий аккуратный рот, прикусить нижнюю губу, протолкнуть внутрь язык — но вместо этого он только сглатывает и осторожно наклоняется вперед, позволяя Акааши поцеловать себя первым, прикусить губу, протолкнуть язык в рот, без грубости, но очень настойчиво. Когда поцелуй заканчивается, Акааши чуть отодвигается, берет Бокуто за подбородок и проталкивает в рот пальцы — так же настойчиво, не оставляя даже шанса на то, чтобы отказаться.

Акааши гладит его по языку и щекам, ощупывает небо, и все, что остается Бокуто — облизывать и посасывать шарящие у него во рту пальцы, обводить языком твердые подушечки, скользить губами по фалангам под заданный Акааши ритм. Пока пальцы хозяйничают во рту, Бокуто раздевается — расстегивает и снимает рубашку, задирает надетую под нее футболку до самых подмышек, дергает за ширинку на брюках, вместе с трусами приспускает их с бедер. И ждет, во все глаза глядя на то, как Акааши медленно заводит руку за спину и, морщась и кусая губы, вытягивает пробку из себя.

Охает, когда пробка выходит совсем — с мягким чмокающим звуком, от которого у Бокуто что-то дергает внутри.

Через несколько секунд она маячит у Бокуто перед глазами. Стекло чистое и прозрачное, в глубине красиво преломляются лучи от светильника. На поверхности собираются мелкие капли, и Бокуто не нужно даже прилагать усилий, чтобы понять, что это — резкий запах спермы дурманяще толкается в ноздри.

В следующее мгновение нагретое влажное стекло скользит по его губам.

Акааши не отводит своего потемневшего взгляда даже на секунду — так и смотрит, неотрывно, почти не мигая, как Бокуто собирает губами мелкие капли чужой спермы с гладкой стеклянной поверхности. Бокуто собирает их все, не пропуская ни одной, не морщась и не кривясь, глаза в глаза глядя на Акааши и чувствуя, как возбуждение, захлестывающее все тело, кипит под кожей.

Когда Бокуто заканчивает, поверхность почти чиста, а во рту его солоно и горько.

Но этого мало.

Акааши толкается пробкой ему в губы, заставляет открыть рот и принять ее целиком. Как недавно сам Бокуто, он играется, поворачивая ее то вправо, то влево, то проталкивая глубже в рот, то почти вытаскивая из него. Бокуто захлебывается слюной и старается сдержать рвотные позывы, когда Акааши погружает ее слишком глубоко, почти в горло.

Наконец он останавливается и — Бокуто сглатывает — заводит руку с пробкой назад за спину.

И снова — закушенная губа, напряженное сухое тело, короткий стон.

Стекло перед лицом, покрытое бисером белесых, резко пахнущих капель.

После третьего раза Бокуто облизывает губы и перехватывает Акааши за руку. Качает головой.

Акааши медленно опускает ресницы. Поднимает. Чуть оглядывается за спину.

Ему не нужно говорить вслух, чего он хочет.

Но сначала он снова целует Бокуто — медленно, вылизывая языком рот, пощипывая за соски и царапая ногтями за ухом, заставляя окончательно распрощаться с последними более-менее связными мыслями, превращая Бокуто в ничего не соображающее, ведомое одними инстинктами животное.

Спиной он поворачивается сам — и снова вздергивает вверх бедра, а локтями припадает к покрывалу.

Отверстие, прежде заткнутое пробкой, оказывается у Бокуто почти перед лицом, и он еле удерживается, чтобы не трахнуть Акааши прямо сейчас. Но сначала ему хочется насладиться зрелищем.

Блестящие стенки отверстия красные, раздраженные, влажные, горячие на ощупь. Сперма вытекает из него медленно, мутными каплями, скатывающимися вниз по промежности и яйцам. Бокуто кладет руку на все еще розовую ягодицу Акааши, сжимает пальцы, снова легко шлепает — и тот вздрагивает, как совсем недавно, а дырка пару раз судорожно дергается, сокращаясь.

Он шлепает еще — и сперма на этот раз вытекает из Акааши толчками, сбегает тонкой струйкой по яйцам, капает на кровать.

Бокуто готов кончить от одного этого зрелища. Он стискивает член у основания, чтобы этого не произошло — и так, не разжимая кулака, наклоняется и обводит растянутое отверстие языком.

Акааши выдыхает и разводит бедра еще шире, еще выше вскидывает задницу, почти вжимается в лицо Бокуто — и он начинает работать языком уже активнее, даже просовывает кончик внутрь, пытаясь вылизать гладкие стенки изнутри, высасывая сперму и чувствуя, как течет в рот соленая горечь. Ее резкий запах, смешанный с пряным запахом Акааши, перекрывает все остальные, даже карамель, и лимон, и свежий пот.

Оторвавшись, Бокуто облизывает губы, наваливается на спину Акааши животом, сгребает его в объятия и целует, когда тот оборачивается. Членом, пульсирующим и напряженным, он водит между его ягодиц, слегка толкается в мокрое отверстие, ощущая, как оно тоже горит и пульсирует, и как каменеют мышцы Акааши.

Разгибается он, только когда терпеть становится уже невыносимо, когда кончить хочется настолько, что темнеет в глазах.

Член проскальзывает внутрь легко, двигается с тихим хлюпаньем, и Бокуто вставляет сразу до основания, так, что его яйца со шлепком касаются яиц Акааши — и от этого мимолетного касания Бокуто пробирает, дрожь бежит по всему телу, от ног до кончиков пальцев, а желание становится таким ярким, ослепляющим и острым, что он забывает, как дышать.

Он начинает двигаться, даже не дав Акааши притерпеться к ощущению члена внутри — сразу берет быстрый темп, чувствуя, что не в состоянии больше сдерживаться и совсем не контролируя себя. Акааши вскрикивает, подгребает под себя одеяло, что есть силы вцепляясь в него, выгибает спину, глухо стонет куда-то в матрас — коротко, часто, ритмично. На узкой спине отчетливо выделяются позвонки, ребра очерчиваются сквозь блестящую от пота кожу, мышцы проступают жестким четким контуром. Он то зажимается, стискивая в себе член Бокуто почти до боли, то расслабляется снова, почти безвольно растекаясь по кровати, то вскидывается, то падает вниз.

Когда Акааши вскидывается в очередной раз, Бокуто притягивает его к себе, перехватывает за грудь, заставляет откинуться на себя, припадает поцелуем к чистой шее, покрывая ее засосами, а рукой с силой проводит по животу и твердому прессу, теребит сосок, второй, и снова гладит живот — не переставая вбиваться, не ослабляя хватки, не давая снова упасть или вырваться из объятий.

Опустив руку, он сжимает в пальцах влажный член, стискивает головку в кулаке, не обращая внимания на даже не вскрик — почти вопль.

Член у Акааши сейчас настолько чувствительный, что каждое прикосновение причиняет боль — и Бокуто достаточно услышать только одно «нет», чтобы отдернуть руку — но Акааши только вскрикивает и закатывает глаза, а головка члена пачкает пальцы Бокуто вязкой смазкой. Зажав головку в кулаке, Бокуто двигает рукой, то чуть усиливая, то ослабляя хватку, и уже вскоре чувствует, как она раздувается еще сильнее.

Акааши зажмуривается, стонет на одной ноте, вытягивается в жесткую струну, заводит руки назад, что есть силы цепляясь за Бокуто — и содрогается, кончая. Несколько капель брызжут на покрывало, но большая часть спермы льется Бокуто на руку, стекает по пальцам и тыльной стороне ладони.

Бокуто размазывает ее по животу и груди Акааши, прижимает выпачканную ладонь к его рту и кончает сам, когда подушечек пальцев касается горячий язык — кончает долго, не переставая двигаться до тех пор, пока член окончательно не обмякает.

Стоит только отпустить Акааши, как он безвольно валится на постель, тяжело дыша и утыкаясь лбом в сгиб локтя. Бокуто и сам едва не падает, даже на коленях стоять — и то сложно, — и спустя пару секунд он ложится на постель и сам.

Подтягивается к Акааши, лежащему на боку, кладет руку на ягодицу и осторожно отводит ее в сторону.

Кожа вокруг отверстия уже совсем красная, воспаленная, вытекающая сперма наверняка пощипывает раздраженные стенки. Стоит тронуть их пальцем, как Акааши мычит и пытается отодвинуться — слишком жестко и грубо, понимает Бокуто. Лучше языком.

От прикосновений языка Акааши вздыхает, по бедрам и спине его пробегает волна дрожи, Бокуто видит и чувствует ее всем телом, ладонями, языком. Успокаивающе поглаживая Акааши по ноге, он слизывает сперму, на этот раз свою собственную — на вкус она гораздо приятнее, недаром же он выдерживает строгий режим питания, — высасывает ее, лижет расщелину и промежность, пока Акааши не кладет ему руку на голову и не вплетает пальцы в волосы.

— Идите сюда, — выдыхает он, тянет Бокуто к себе и целует в выпачканные спермой губы.

Поцелуй они разрывают, только когда Бокуто чувствует, что сейчас отключится из-за нехватки воздуха — он всегда забывает дышать, целуясь, — и вдвоем падают на подушки.

— Ну что, — весело и самодовольно говорит Бокуто — насколько только можно самодовольно и весело говорить, когда голос сипит и срывается, а в горле так сухо, что не помешал бы целый литр воды. — Я ведь все еще самый крутой, правда?

Акааши коротко смеется. Смахнув с лица челку, он смотрит на Бокуто, чуть прищурив глаза.

— Вы всегда самый крутой, Бокуто-сан. Можно я немного посплю здесь?

— Можешь остаться, если хочешь, — пожимает плечами Бокуто. — Вроде бы я больше не пинаюсь во сне.

— Спасибо, — Акааши моргает, и Бокуто сразу же понимает, что он не останется. — Но я лучше поеду домой. Завтра рабочий день.

— Как скажешь.

Бокуто прекрасно знает, что рабочий день — всего лишь вежливая отговорка. Будь завтра суббота — ничего бы не изменилось. Акааши дружит с ним, поддерживает его в тяжелые моменты, разделяет вместе моменты хорошие, время от времени делит одну постель, но по-прежнему, как в школе и университете, держится на расстоянии вытянутой руки. Не отходит дальше — но и не стремится сократить дистанцию.

Впрочем, Бокуто пока не стремится этого делать тоже. Он принимает отказ Акааши совершенно спокойно, кивает, укрывает его краем одеяла, ставит будильник и отправляется в душ. Спокойствие не показное — на душе и правда спокойно, может, только чуть пустовато, но так всегда после хорошего секса. Бокуто чувствует себя пустым и легким, как воздушный шарик, наполненный гелием.

Пусть все идет как идет, думает он, выходя из душа с накинутым на голову полотенцем и проглядывая расписание на следующие несколько дней, забитое в телефоне. Игры, тренировки, игры, съемка для рекламы, какое-то интервью.

Через четыре дня — свидание с симпатичным помощником тренера, на которого Бокуто немного запал, когда проводил мастер-класс в одной из токийских школ.

Интересно, гадает Бокуто, сквозь полуоткрытую дверь глядя на Акааши, уже уснувшего на его кровати, свернувшись калачиком под одеялом, - сойдут ли за четыре дня те засосы, которые он поставил на его шее сегодня. И будет ли Акааши сильно ругаться, когда он наставит новых.

В том, что наставит, Бокуто не сомневается.

Так уж выходит, что все их свидания — без исключений — неизбежно заканчиваются в одной и той же постели.