Actions

Work Header

Чёртова кукла.

Chapter Text

Самое радостное и беспокойное время года - канун Рождества.

Дежурства и особые поручения сыплются как из рога изобилия. Богиня, беспрестанно вертящая своё колесо, благоволит к кадетам: коли есть поручение, то случается и награда за успешное его исполнение. То корзину конфет пришлют, то билеты в театр на целый класс, то приглашение на благотворительный вечер, составить компанию барышням из Смольного.

И что говорить об увольнительных, которых все ожидают с волнением и нетерпением. Только раз в году воспитатели и патрули, натолкнувшись на кадетов, беспечно снующих между гуляющими горожанами, с легкими ухмылками отводят взгляд и продолжают свой путь, как будто и не было только что перед ними нарушителей правил, установленных для учеников кадетских корпусов.

 

До Рождества ещё три дня, но места отведенные городскими властями под народные гуляния уже кишмя кишат праздной публикой, собирающейся поглазеть на то, как заливают ледяные горки, ставят балаганы, разбивают торговые ряды.

Вездесущие лоточники во все горло расхваливают свой товар: постные пироги да горячий чай.

Кадеты поспевают везде - пробежаться от Фонтанки к Неве, где из ледяных блоков складывают павильоны, заглянуть на Адмиралтейскую площадь, где ревут в клетках диковинные в северных краях звери передвижного зверинца. Погреться у цыганских костров, послушать их когда тоскливые, а когда бесшабашные песни. Подивиться смелости белозубого цыгана, водящего на цепи огромного бурого мишку, который, коли встанет на задние лапы, станет на целые полторы головы выше его.

Допускаемые в столицу в большие праздники с разрешения градоначальника и только под надзором полиции цыгане спешат за короткие дни гуляний заработать денег, каких им и за год не собрать подаяниями, гаданием да мелким воровством.

Вот и сейчас, пока под каркающие окрики старого цыгана парни в распахнутых тулупах сколачивают деревянные помост, цыганка средних лет с ребенком за плечами направилась к расположившимся почти у самых кибиток молодым людям в форменных шинелях.

Пусть они и ежатся от холода, но вид у них самый бравый. То и дело переговариваются, пересмеиваются, обмениваясь взглядами со стоящими поодаль барышнями. Девицы по двое, по трое держат друг друга под ручки. Их тоже донимает холод, но женское кокетство и задорные взгляды кадетов не позволяют им сбежать под теплый кров модных магазинов или швейных салонов, пока еще не закончился отпущенный им на обед час.

Цыганка покачивает бедрами, отчего её пышные юбки колышутся разноцветными волнами. Она поправляет узел под грудью и удостоверившись, что шаль надежно закреплена и спящий ребенок не свалится у нее со спины в самый неурочный момент, останавливается в паре шагов от кадетов.

 

-          Ай, господа хорошие, подобру ли к нам, поздорову ли?

 

Несколько голов поворачиваются в её сторону.

Высокий юноша презрительно окидывает её холодным взглядом.

 

-          Чего тебе?

-          Мне в вас никакой нужды. Это вы к нам пожаловали, - ничуть не смущаясь отвечает цыганка.

 

Юноша только кривит губы в усмешке и ничего не отвечает; поправляет поднятый воротник шинели да стирает с козырька фуражки иней, в коий обернулся пар теплого дыхания.

Товарищи его тоже не проявляют интереса к цыганке. Куда больше их занимают хорошенькие барышни то и дело перешептывающиеся, отчего их шляпки соединяются в затейливые цветники.

Но столь студёного приема оказывается не достаточно, чтобы расхолодить её.

 

-          Ох, гордый ты, барин. Больно гордый. Только зря, - упершись руками в бока, она принимает сколь только возможно независимый вид.

 

На лице кадета появляется гримаса раздражения, брови хмурятся, а в глазах мелькает недобрый огонёк.

 

-          Послушай, как там тебя… Если решила головы нам заморочить, то не трать попусту времени. Стоит кликнуть околотничего и тебя, и весь ваш табор вышвырнут вон как попрошаек.

-          Вот я и говорю - гордый ты, - вдруг улыбается цыганка. - И вся жизнь твоя у гордости под каблуком будет.

-          Теперь что - ручку тебе золотить за твоё "гадание", - прищуривает серые глаза кадет.

-          Нет, барин, за правду я денег не беру.

-          Надо же, тогда ты первая, а может и одна на всем белом свете цыганка, что не просто правду говорит, а еще и барышей с этого не имеет.

 

Молодые люди весело смеются шутке товарища. Теперь все они с интересом следят за словесным поединком.

 

-          Ты денег моих не считай. Это всё равно что ветер верстами мерить. Вот он есть, а вот и нет его. Давай лучше в угадалки поиграем. Я три верных случая из жизни твой скажу, и если угадаю - наградишь меня, - лукаво изгибается чёрная бровь.

-          Обманешь ведь, - иронично улыбается юноша ей в ответ, но во взгляде зажигается живой интерес.

-          Как я могу обмануть тебя, барин? Было не было ли - только твоё слово против моего.

-          Ладно, будь по-твоему.

 

Цыганка ступает вперед и заглядывает в глаза кадету, отчего ей приходится несколько вытянуть шею.

 

-          Была у тебя, барин, беда. Давно. Ты мать схоронил.

-          Правда, - вздрагивает желвак на левой скуле.

-          И не отпустила тебя эта беда, да только когда твой отец…

-          Довольно, - резко обрывает её юноша.

-          Как же, о трёх случаях уговор был, - удивленно отступает назад цыганка.

-          Ты свою награду уже заслужила. Чего хочешь?

-          Скажи при всех своих друзьях, что не обманула тебя цыганка, - не раздумывая отвечает она. - Что всё что увидела - истинно.

-          Чёрт с тобою… Ты не соврала, сказала всё как есть.

-          Нет, барин, не как есть, а как было. Прошлое разглядеть не большой труд, а вот грядущее… Но и с этим управлюсь. Не хочешь знать, что тебя ждёт? Какие радости-горести, будет ли тебе рана или любовь великая?

 

Кадет криво улыбается, суёт руку в карман и достает серебряную монетку.

 

-          Вот, держи. И не нужно гадать. Коли доживу, то сам всё узнаю.

 

Цыганка с достоинством принимает монету и качает головой.

 

-          А и то правда, незачем тебе гадать. И так вижу твою судьбу. Редкая она у тебя - запечатанная с самого первого по последний вздох твой. Будешь ты всю жизнь с нею биться-сражаться. Потому что не умеешь по-другому.

 

Один из кадетов, круглолицый, румяный от мороза, шутливо пихает юношу в бок.

 

-          Ничего себе предсказаньице, а Корф? Не жизнь, а театр военных действий!

-          Погоди, Миша, - обрывает его тот. - И кто же викторию одержит в том бою? Паду ли под ударами злого рока?

-          Смешно тебе, барин? Ну пусть… Только попомни мои слова: так бывает, что кротость силу ломает. Кому выигрыш - горькие слезы, а кому проигрыш - светлая радость.

-          Ох и не простое ваше племя, цыганское. Любите загадками говорить, - снова вступает в разговор румяный кадет.

-          Какие же это загадки, добрый господин? Всё как ни есть чистая правда. Только каждому слову своё время.

-          И для меня у тебя слово есть, красавица? - улыбается он, шмыгая покрасневшим носом.

 

Цыганка окидывает кадеты насмешливым взглядом и улыбается в ответ:

 

-          Найдется и для тебя. Вот  только не знаю, по нраву ли оно тебе придётся.

-          А ты не бойся, без награды не останешься…

 

В руку цыганки сыплется горстка медных монет.

 

-          Коли так, ладно, слушай. Есть такие люди, барин, которым стены - тюрьма, которым законы - кандалы ручные. А твоя неволя - ты сам. Твое слово тебе и засов, и замок. Будешь ты умен, в почете и славе, но свободы тебе не испить вовек.

-          Странное у тебя гадание, красавица, - хмурится кадет. - Уж не тюремщиком ли зришь меня в грядущем?

-          Эх, господин, называй как хочешь. Только помни, что не только грубым словом обидеть можно. Иногда правда бывает злее лютой кривды.

-          Ну… спасибо тебе.

-          Погоди, за гадание спасибо не говорят. А то вдруг сбудется, - пляшут лукавые искры в глазах цыганки.

 

Юноша, которого приятель назвал Корфом, откашливается в кулак и несколько севшим голосом задиристо спрашивает:

 

-          Так что же ты ничего нам о любви не сказала? Или не пережить нам этого дивного чувства вовек?

-          Отчего же не быть любви - будет. Ты вот, барин, много влюбляться будешь и не одно сердце разобьешь. А приятель твой всё одну-единственную искать станет. Всякое будет. Даже такое, что и ты, и он проклянёте любовь эту.

-          Ох и нагадала… Ни одного доброго слова. Уже хорошо, что казенный дом не приплела.

-          Э, барин, и казенный дом будет, даже не сомневайся. Где же ты видел, чтобы жизнь периной мягкою была или дорожкой торною. Вот, разве что, вон у того вашего приятеля, - указывает рукою цыганка. - Да, да… Который снег ногою ковыряет. И служба у него заладится, и жена найдется красавица, и дом будет полная чаша.

-          Слышишь, Левантовский, тебе цыганка счастье обещает великое, - засмеялся румяный Миша.

-          Пусть, у меня всё равно денег с собой нету, - пританцовывая на месте от холода звонко кричит тот.

 

Вся компания разражается хохотом.

 

-          Дашка! Со ту кэрэса?* Поди сюда.

 

Из-за полотняного полога ближайшей кибитки выглядывает цыган с черной повязкой через левый глаз и с медалью, поблескивающей на лацкане кафтане.

 

-          Отачь мандэр!** Иду…

 

Сердито дернув шаль, хоть в том не было ни малейшей нужды, и потревожим тем мирно спавшее дитя, цыганка направляется к кибитке. Не сделав и трех шагов по утоптанному снегу она останавливается и оборачивается.

 

-          Эй, ты, гордый! Когда суженой будешь колечко обручальное выбирать, озаботься чтобы по руке пришлось. А то не ровен час соскользнёт, - с усмешкой бросает она, а затем добавляет. - Прощайте, господа хорошие!

 

С тем она продолжает свой путь, оставив кадетов недоуменно переглядываться.

 

Между тем, барышни бывшие предметом живого интереса кадетов, пёстрой шумной стайкой срываются с места и  рассыпаются в разные стороны, торопясь вернутся на места до окончания времени обеда.

 

-          Ну что, други мои, - раздается из-за высоко завязанного башлыка хрипловатый голос кадета, чей нос густо усеян веснушками. - Кампанию нашу можно почитать полным конфузом. Свести знакомство с очаровательницами нам не удалось. Одно только и может служить утешением: карманы наших соучеников изрядно почистила цыганка. Напророчившая блистательную карьеру Левантовскому, дом казенный Репнину и давшая ценный совет Корфу, призванный избавить его от хлопот на пороге жизни семейной.

 

Выждав, когда стихнет смех, он продолжает:

 

-          Господа, нам нужно спешить. Сегодня последнее дежурство. В Аничковом дворце, если кто запамятовал. Богом клянусь, Вечный Фельдфебель устроит поверку неурочную. И отчего-то мне представляется, что провести последний вечер на службе куда приятнее, чем на гауптвахте.

 

 Кадеты, оживленно переговариваясь и повыше поднимая воротники шинелей, направляются в сторону Невского проспекта.

Солнце, обиженное краткостью северного дня, торопиться укрыться за крышами домов. Погода стоит безветренная, и оттого мороз потихоньку, воровскими лапками забирается в перчатки, навешивает иней на брови и ресницы, белит губы и румянит щёки.

На проспекте царит обычное оживление. Нарядная публика, не страшась холода, снуёт туда-сюда занятая приготовлениями к праздникам.

Звенят колокольчики над двойными дверями лавок, магазинчиков и магазинов. За разукрашенными ледяными узорами витринами прячется тепло и свет.

Большие, маленькие, обтянутые атласом, шифоном, шёлком; украшенные лентами и затейливыми аппликациями коробки и картонки с подарками. Подхваченные на руки, сваленные горками в санях, уложенные на детские салазки.

Корзины с сырами, жестянками, укутанными в плотную бумагу бутылками и ещё Бог ведает какой снедью выплывают в облаках пара из дверей лавок.

Везде, куда не обернись, деловитая суета, которая оборвется через несколько дней, уступив место смеху, забавам и веселью.

 

Репнин задерживается у одной из витрин и пытается что-то разглядеть сквозь морозные узоры.

 

-          Миш, ты чего? - окликает его приятель.

-          Да вот… Смотрю там ли кукла, - несколько смущенно отвечает тот.

 

Корф прячет улыбку в повязанные поверх воротника концы башлыка, но приподнятые брови и смешинки в глаза выдают его.

 

-          Смейся сколько тебе будет угодно! - сердито бросает Репнин и с ещё большим усердием принимается заглядывать в витрину.

-          Не обижайся, но это и правда немного забавно.

 

Репнин не отвечает.

Потоптавшись на месте, Корф медленно подходит к нему и примирительно говорит:

 

-          Ну чего ты надулся, обидчивый какой. Я же знаю, что ты Наташке хочешь эту куклу подарить.

-          Хочу, - вздыхает Репнин. - Но пятидесяти рублей пока так и не собрал. После Рождества у меня точно будет нужная сумма. Бабушки да тётушки на "траты юности" расстараются. Да только это уже поздно будет. Дорога ложка к обеду…

-          А много не хватает?

-          Тридцать рублей.

-          Да… дела. Послушай, если занять понемногу у всех наших…

-          Нет, Володя, не получится. Все уже потратились на подарки. И гуляния уже своё взяли. Вот у тебя сколько денег на руках?

-          После сегодняшнего гадания у меня не то что на руках, у меня вообще ни копейки за душою, - хмыкает Корф.

-          Так ты цыганке последний полтинник отдал?

-          Выходит что последний.

-          Володя…

-          Репнин, а ты то чем лучше? Сам горстью ей медяки сыпал.

-          Но я хоть на извозчика пятнадцать копеек оставил.

-          Ну а мне извозчик ни к чему. Завтра поутру отец экипаж пришлет. И с ветерком…

-          Так вы решили Рождество в имении праздновать?

-          В этом году - да. Отцу доктора велят режим соблюдать. Покой, тишина и прогулки на свежем воздухе. Но наши планы никак от этого не меняются, - озорно подмигивает Корф. - Два последних дня каникул городской дом в полном нашем распоряжении. Славно погуляем!

-          Ты хотел сказать "покутим"? - теперь уже хмыкает Репнин.

-          Что ты, Миша, какой кутеж без цыган и прекрасных дам? А их на нашей пирушке, к сожалению, не предвидится.

-          Отчего-то мне кажется, что это вряд ли станет большою потерею. Я вот вспоминаю прошлый год, и, слово чести, только цыган тогда и не доставало!

-          Ох, Репнин, ты бываешь невероятно скучен. Ты лучше вспомни, как влез на парапет и итальянскую арию распевал.

-          Да, но вовсе не мое пение привлекло внимание городового. Вот если бы тебе не взбрело в голову карабкаться на голову статуи у Растральной колонны…

-          Всё, всё Миша… Это предания старины глубокой. Теперь совсем другое дело. Тем паче, что от городового мы вполне благополучно унесли ноги. А вот если сейчас не прибавим шаг, то точно опоздаем к вечерней поверке.

 

Кадеты, подталкивая друг друга локтями, спешат вверх по Невскому, не отказывая себе в удовольствии, хорошенько разбежавшись, прокатиться на частых ледяных проплешинах.

 

 

Благотворительный бал в Аничковом дворце, устроительницей и высокой покровительницей коего была сама государыня императрица, затянулся допоздна. И кадеты несли последнее в году дежурство кто на стульях в коридоре в ожидании поручений, а кому повезло меньше - в бальной зале, вытянувшись в струнку у стен.

Почти в пятом часу утра прибыли казенными экипажами. Погрузились в них шумно и спорно. Казалось, не успели глазом моргнуть, как добрались до Садовой.

Скоро сдали заспанному кастеляну парадную форму и под неутомимым оком воспитателя отправились в спальню.

И уже после того, как он, пожелав всем спокойной ночи и дав команду тушить свечи, удалился, потихоньку втаскивается через форточку корзина с двумя бутылки шампанского, прихваченными с бала и заботливо припрятанными в кустах, обращенных снегом в сугроб.

Верёвка, хитроумно протянутая рядом с водосточной трубою, и приспособленная к ней корзина были одной из тех контрабандных троп, которыми кадеты пользовались для получения жизненно необходимых, но запрещенных уставом мелочей.

Ледяного шампанского хватило едва по глотку на брата. Но никогда не было оно таким вкусным и пьянящим.

Звонкий шёпот поздравлений и приветствий прерывается тихими, в подушку, смешками. Нервное возбуждение бала ещё не схлынуло, а пузырьки шампанского только подстёгивают его.

И всё никак не выходит угомониться.

Только когда неожиданно распахивается дверь и в комнату неслышной, мягкой кошачьей поступью входит Вечный Фельдфебель, воцаряется напряженная тишина.

Он, ни говоря ни слова, устанавливает в проходе стул и усаживается на него, складывая руки на груди. В этой позиции он замирает, и уже через несколько минут нельзя определить спит он или нет. Но ни ровное дыхание, ни отсутствие телодвижений никого не вводят в заблуждение: старый казак будучи в добром настроении сам не раз рассказывал о том, как приходилось ему будучи в секрете неподвижно проводить сутки напролет. Правда и то, что находились желающие проверить правдивость его рассказов.

Гауптвахта и сверхурочные наряды вполне убеждали всех любопытствующих.

 

 

 

 

Дом на взгорке походил на ванильный пудинг, украшенный пышно взбитыми сливками. Но это только издали.

В самой близи пришлось щурить глаза, спасаясь от невыносимо яркой белизны снега, оживляемой брызгами разноцветных искр на оледеневших окнах и гроздьях сосулек под козырьком крыши.

 

Когда шагнул в прихожую, вслед за рванувшимся в тепло любопытным холодным облачком, снова помянул пудинг: даже в прихожей стоял невыносимо густой, сладкий запах ванили.

Вокруг вскипела обычная суета. Егор принял шинель, башлык и фуражку. Замер в ожидании приказаний.

 

-          А что отец, разве нет его дома?

-          Никак нет-с, Владимир Иванович. Они с барышней изволили с утра самого с визитом к Долгоруким отбыть. Думали быть к Вашему приезду. Но вот отчего-то задерживаются. Изволите направить человека к Долгоруким с извещением о Вашем прибытии?

-          Нет, оставь это, - рука уже легла на ручку двери в гостиную. - Вот ещё что, распорядись там, чтобы вещи перенесли в мою комнату.

-          Не извольте беспокоиться, барин. Сей же момент будет исполнено, - кланяется Егор.

 

 

В углу гостиной, рядом с окном, привольно раскинула колючие ветки красавица ель. Рядом на полу в коробках лежат ещё не вынутые из папиросной бумаги игрушки и свернутые в толстые жгуты гирлянды. Ещё не украшали, стало быть. Ждали.

 

Подошёл к ёлке, вдохнул полной грудью. Свежий хвойный запах тут же защекотал в носу. Чихнул. Тронул ершистую ветку. Сковырнул янтарно блестящую смоляную слезу. Положил в рот, разжевал. Терпкий маслянистый вкус разлился по языку.

Вот и дома. Хорошо.

 

Ещё раз вдохнул ёловый аромат. Покойно. Легко.

Принялся бродить по гостиной, исследую сдвинутые с привычных мест предметы.

Вот кресла выстроились в ряд под окнами. В одном корзинка с рукоделием. Верно Раисы Ильиничны, укатившей в Петербург на время каникул. Всё такая же рассеянная. Теперь, поди, вся обыскалась её, и наплакалась вволю. Ах, милая, мечтательная Раиса Ильинична, не способная сдержать слёз умиления даже над уже читаным романом.

На рояле аккуратными стопками сложены ноты. Романсы, пьесы, этюды…

За спиной раздаются чьи-то тяжелые шаги. Обернулся.

 

-          Ох, барин, Владимир Иванович! - у открытой двери замерла Варвара с густым румянцем на щеках. - А уж как господин барон Вас ждал… Как ждал!

-          Здравствуй, Варенька, - глядя на нее нет никакой возможности удержать улыбку.

-          Они с Аней поутру отправились с визитом к Долгоруким. В час обернуться должны были. Время-то уже к обеду, а их все нет. Может, пошлёте человека узнать, что стряслось?

-          Видно придется. Пусть Григорий - или кто там свободен - верхами отправляется немедля.

-          Сейчас и передам Ваш приказ.

 

Она не успевает даже повернуться, когда из прихожей доносится шум и голоса.

 

-          Приехал говоришь… Да погоди ты со своею шубою! - раздается сердитый голос отца.

 

Через несколько мгновений он проходит мимо отошедшей в сторону Варвары в гостиную.

 

-          Володя, сынок… - шагает вперед, крепко обнимает.

 

От воротника его шубы пахнет морозом и табаком.

Отстраняется, долго с улыбкой разглядывает. Потом качает головою.

 

-          Ты все растешь. Вытянулся уже с коломенскую версту. Видно в деда твоего, отца Верочки. И всё больше становишься на него похож.

-          Здравствуй, отец…

 

Он берет обеими руками за голову, целует в лоб. Глаза его подозрительно блестят.

Тут же отворачивается и утирает их.

 

-          Добро. Сейчас велю накрывать на стол. И так с обедом припозднились. Там и расскажем мы тебе о наших злоключениях. Правда, Аня? - оборачивается отец к двери.

 

Она стоит в дверном проеме, не решаясь войти. После слов отца нерешительно трогается с места, вытаскивает их муфты правую руку, протягивает вперед. Но тут же смутившись отдергивает ее, останавливается и коротко приседает.

Морозный румянец на щеках становится ещё гуще, разливаясь вниз по всему лицу.

 

-          Здравствуй, Аня.

 

Залитая румянцем щека холодная и гладкая.

Губы едва успевают прикоснуться к ней. Аня немедленно отшатывается в сторону, в растерянности переводит взгляд на отца. И вдруг, срывается с места и бежит к лестнице, ведущей на второй этаж.

 

-          Ну вот, похоже ты смутил её, - с укоризной смотрит отец. - Растёт… Ещё год-другой и превратится в настоящую барышню. С Лизонькой Долгорукой уже у них какие-то секреты. Чуть соберутся вместе - всё шушукаются.

 

Он мнёт в руке меховой картуз и чему-то улыбается. Покачав в задумчивости головою выходит из комнаты, на ходу окликая камердинера:

 

-          Егор!..

 

 

Через четверть часа обеденный стол накрыт.

Отец в необычайно добром расположении духа принимается рассказывать о визите к Долгоруким, не забывая отдать должное грибному борщу и пирогам.

 

-          … так что доехали туда без приключений. Вручили Марье Алексеевне и Петру Михайловичу пригласительные билеты и уж думали, что только нас и видели. Но не тут-то было! Надо же такому приключится - как раз в ту же пору заехал к ним приказчик от мануфактурщика, привез ткани, выбранные княгиней намедни в лавке. И вот, кони его чего-то испугались, да понесли. Как же ты думаешь они остановились? - Отец берет драматичную паузу. - Врезались в наши сани! Они, конечно же, перевернулись. Сбруя порвалась, кони испугались и поволокли сани по двору. Шум, гам, дворня без толку бегает. Еле-еле конфуз сей разрешился…

 

Аня слушает рассказ отца, время от времени исподтишка бросая быстрые взгляды. Встречаясь глазами смущается. Щёки её так и пламенеют.

Это ужасно забавно и больших трудов стоит скрыть улыбку.

 

После обеда отец велит нести стремянку. Не проходит и пяти минут как Никита вносит её в гостиную.

Он сильно подрос и раздался в плечах. Почти на пол головы обогнал и стал похож на молодого медведя двухлетку. Такой же большой и неповоротливый.

 

Аня присаживается на корточки у коробок с игрушками и принимается доставать их по одной, осторожно разворачивая папиросные их обёртки.

Добравшись до расписного фарфорового яблока она берет его за шёлковую петельку и подходит к ёлке, раздумывая куда бы  пристроить.

 

-          В какой коробке звезда?

 

От этого простого вопроса она вздрагивает и покрепче хватается за игрушку, как будто боится её уронить. Оборачивается к коробкам, растерянно разглядывает их и, наконец, неловко пожимает плечами.

 

-          Я не знаю. - Потом глубоко вдыхает и осмеливается поднять глаза. - Она сверху должна лежать где-то. В прошлом году её снимали последней.

-          Ладно, сейчас найду.

 

Аня с видимым облегчением отворачивается к ели и принимается одевать яблоко на ветку.

 

Звезда лежит в плетёном коробе с сорванной когда-то крышкой.

Папиросная бумага ломко хрустит под пальцами, обнажая острые хрустальные лучи.

Подтянув стремянку поближе к дереву и попробовав надежно ли она упирается в пол, можно начинать подъем вверх.

Верхушку удается зацепить со второго раза. С небольшим усилием звезда насаживается на неё. Теперь следует осторожно отпустить её, чтобы не выстрелить хрупкою вещицею в стену или потолок.

И вот звезда легонько покачивается на самом верху, разбрызгивая радужные искры по белоснежному потолку.

Как быстро темнеет зимою. И не заметил когда зажгли канделябры.

Между колючими ветками мелькает голубое платье Ани. Вот тонкие руки в белых кружевных манжетах потянулись вверх, пристраивая птицу сирин, усыпанную блёстками.

Никак не дотянуться.

Наверное, она становиться на цыпочки, потому как вслед за руками между ветками протискивается голова. Косички цепляются за усеянные иголками ветки. От усердия прикушена нижняя губа. Наконец птица водворена на надлежащее ей место и Аня исчезает за пологом разлапистых веток.

 

-          Ну, как справляетесь? Помощь не нужна ли? - раздается голос отца.

 

Он стоит у стремянки, попыхивая трубкой и придавив локтем к боку небрежно свёрнутую газету.

 

Из-за ели выглядывает Аня и качаете головой улыбаясь.

 

-          Но вы же до поздней ночи возиться будете! Я всё-таки кликну Полину, так дело пойдет быстрее.

 

Призванная на помощь Полина - ровесница отцовской воспитанницы. Но выглядит куда как старше своих лет. Рослая, с толстой отливающей бронзой косою и капризно поджатыми губами. Она манерно подает игрушку за игрушкою, не забывая то томно вздохнуть, то лукаво стрельнуть глазами.

 

С украшением ели действительно затянули допоздна.

Уже засыпая в пахнущей свежестью кровати, улыбнулся, вспоминая как Аня то и дело заливалась краской и отводила глаза, стоило встретиться с нею взглядом.

 

 

Проснулся утром оттого, что, как следует, выспался. Потянулся до сладкой ломоты и опять упал в подушки.

В столбе света среди пляшущих пылинок закружилось пёрышко.

Часы на столе пробили половину одиннадцатого.

Да, разве что в Сочельник отец не станет выказывать неудовольствия тем, что проспал завтрак. Но подниматься всё же пора. Того и гляди, пришлёт Егора или ещё кого, чтобы разбудили к обеду.

 

В самом приподнятом настроении вышел на балюстраду, вдохнул уже знакомый ванильный запах, отчего под ложечкой засосало от голода.

Весь дом полон света и какого-то истинно предпраздничного умиротворения.

Спускаясь по лестнице услышал доносящиеся из гостиной голоса отца и Варвары. Замер на месте, прислушиваясь.

 

-          К вашему возвращению стол уже накрыт будет, можете не сомневаться, Иван Иванович. Уж как литургию-то отстоите, так и домой. К тому времени и сочиво, и коливо, и взвар с постным молоком - всё-всё поспеет.

-          В этом я ничуть не сомневаюсь, Варя. На твоё умение и расторопность всегда можно положиться. Я ведь спросить у тебя хотел, как обстоят дела с праздничным обедом. У нас, знаешь ли, гости званы.

-          Как же я могла забыть, барин? И с обедом управимся - княгинюшке, соседке Вашей на диво, повару их на зависть.

-          Ну, ну… ты уж не перестарайся, не гоже гостей смущать хвастовством, - довольно смеется отец.

-          Да господь с Вами, барин! Я же не из гордыни, а только… и дебют будет Аннушкин, и… Хоть казните меня, Иван Иванович, только проходимец и пройдоха их поваришка, чёрт не русский! От нашей снеди нос воротит, кривится - всё ему "Варвара нортюр", да "Варвара нортюр"!***

 

Смех отца, кажется, разносится по всему дому.

 

-          Ох, насмешила, Варя, - голос отца прерывист.

-          Так откуда же мне знать, что ему не так? С чего он меня поминает через слово? Уж не знаю, чем я ему не угодила, да только девка дворовая Долгоруких Акулька видела, как французишка этот потихоньку миску шкварок стянул, да за конюшней лопал так, что ажно за ушами трещало! А на людях вон какой - всё пыжится, всё надувается!

-          Ладно, будет, - прерывает поток Вариной филиппики отец. - Если будет в чем-то нужда, дай знать, я отправлю человека в Двугорск, а то и в Петербург. Но только чтобы завтра всё было готово в срок и в достойном виде.

-          Даже не сомневайтесь, Иван Иванович. Расстараемся на славу, позору не допустим.

-          Вот и славно. Да, кстати, ты Аннушку не видала?

-          Как же не видала? Видала. Они с Никитою на кухню забегали; свечи им, вишь, понадобились. Так теперь наверное в театральной зале. Аня-то себе места не находит. Бродит по дому всё стихи бормочет. Боюсь я, барин, как бы не заболела.

-          Об этом не тревожься. Как-никак у неё дебют. А всякая хорошая актриса перед любым выходом на сцену волнуется. Ну, добро, коли так. Вот ещё что я хочу знать, Варвара…

 

Последние слова отца отчего-то отозвались ноющей болью под ложечкой.

И в ту же минуту из-за угла, как Петрушка из коробочки, выскочила Полина, едва различимая за грудой глаженого белья. Только поднявшись на пару ступенек, она заметила неожиданное препятствие на лестнице. Замерла на месте и открыла было рот, но увидев прижатый к губам палец и сурово сдвинутые брови, тут же его захлопнула.

Не догадавшись спуститься вниз, она вжалась в стену, прижимая стопку белья к себе.

Едва-едва с нею разминулся.

 

Ноги сами собою понесли по длинному коридору к двери в самом его конце. За этой дверью скрывались кулисы домашнего театра, коим изрядно увлекался ещё дед.

Балеты, поставленные на его сцене, славились не только на весь уезд, о них говорили даже в Петербурге. А однажды представление почтил своим присутствием Александр Павлович с супругою, бывший тогда ещё Великим Князем.

Покойная бабка не разделяла увлечения деда. Больше того, как поговаривали в доме, страсть деда к балету, которая распространялась и на крепостных танцовщиц, стала главной причиной того, что долгие десять лет она прожила в Петербурге, только изредка наезжая в поместье.

Только разбивший деда удар и невозможность по этой причине далее заниматься театральным делом, вернули её к семейному очагу.

 

Дверь, с торчащим в замке ключом, оказалась приоткрыта.

Скрипнув давно не смазанными петлями, она кряхтя отворилась.

Пыльные тяжелые завесы кулис; одетые в полотняные чехлы, а то и просто укутанные в отрезы ткани декорации; стоялый дух нежилого помещения и стойкий запах театральных красок - всё это выдавало запустение и забвение, длившееся не один год.

Среди этого сонного уныния неожиданно звонко доносятся голоса откуда-то со стороны сцены.

Осторожно ступая по скрипящему от каждого шага рассохшемуся полу, остановился за дощатой перегородкой, которая, ежели судить по окошку со сломанной перекладиной крестовины, была бутафорским домом.

Сквозь это окошко отлично видна почти вся сцена и часть зала с рядами кресел и скамьями, накрытые уже знакомыми чехлами.

 

На сцене, чуть ближе к правой кулисе, установлен стол и резная скамья.

На этой скамье, нервно перебирая растрепанную косу, сидит Аня, сосредоточенно всматриваясь в забранное старинной бронзовой рамой зеркало, помутневшее от времени и даже кое-где покрытое темными пятнышками. Весь стол заставлен свечками самых причудливых форм и размеров. Толстыми и тонкими, совсем новыми и оплывшими уже почти до огарка. Есть даже одна венчальная свеча, правда, немного кособокая.

Аня тяжело, совсем как взрослая, вздыхает и, обращаясь куда-то вниз, говорит:

 

-          Давай я ещё раз прочту, Никита. Мне всё кажется, что дурно выходит.

-          Читай, коли охота. Только как по мне, то у тебя с каждым разом всё лучше выходит - хоть уже слышал сказку эту не раз, а мороз по шкуре так и бежит, когда самое жуткое-то случается.

 

Вытянув шею удается разглядеть сидящего на полу Никиту в той части сцены, что до того была не видна.

Он сидит скрестив ноги, подпирая лохматую светловолосую голову руками, упершись локтями в колени.

С грохотом отодвинув скамью, Аня встает из-за стола. Одной рукой она упирается в столешницу, другой сжимает косу. Вдохнув полной грудью, как будто собираясь прыгать с мостков, она начинает:

 

-      Вот примчалися... и вмиг

       Из очей пропали:

       Кони, сани и жених

       Будто не бывали.

       Одинокая, впотьмах,

       Брошена от друга,

       В страшных девица местах;

       Вкруг метель и вьюга.

       Возвратиться - следу нет...

       Виден ей в избушке свет:

       Вот перекрестилась;

       В дверь с молитвою стучит...

       Дверь шатнулася... скрыпит...

       Тихо растворилась…

 

Высокий, звонкий голос разносится по пустому залу. Эхом спускается из-под купола потолка.

И уже не белый день, а тревожная полночь вокруг.

До смерти перепуганная девушка молит святых заступников о спасении души и тела.

Страшно скрежещет зубами восставший из гроба мертвец.

И в голосе проносится шальная мысль: а не обернуться ли, чтобы глянуть нет ли кого за спиною?

 

… Снова бледность на устах;

В закатившихся глазах

Смерть изобразилась...

Глядь, Светлана... о творец!

Милый друг ее - мертвец!

Ах! ...и пробудилась.****

 

-          Ох ты… Вот это да, - разрывает повисшую напряженную тишину голос Никиты. - Жутко-то как. Дед Еремей своими байками такого страху не всякий раз нагонит.

 

Только тут влажные ладони пронизывает боль, от впившихся в них ногтей.       

 

-          Да будет тебе, Никита, - смущается Аня, но голос у неё счастливый. - Ты всегда меня хвалишь, даже когда у меня плохо выходит. А тебе всё хорошо…

-          Во всех этих актёрских премудростях я не дока, то правда. Но только когда ты стихи читаешь или поёшь, оно всегда так… - Никита замолкает на мгновение. - Прям за душу берёт. Вот погоди, станешь актрисой, поступишь в театр - не один я тебе это говорить буду.

-          Ой, Никита, когда это будет. Да и будет ли. Чтобы стать актрисой, нужно быть очень талантливой. И учиться многому премногому.

-          Это само собой. Только коли мне не веришь, то вот завтра вечером, когда перед Долгорукими выступишь, то и узнаешь, годишься ты в актрисы или нет. Боишься, поди?

-          Боюсь… жутко трушу! - садиться на лавку Аня. - Хорошо что выступать в гостиной придется, и Иван Иванович рядом будет. Если бы на сцене пришлось - я бы просто от страха умерла.

-          Тогда зачем ты на сцене репетируешь?

-          Дядюшка говорит, что к сцене привыкать надобно. Чтобы потом, в будущем не заробеть и не испугаться.

-          Вот оно как…

-          Но это всё равно. Я так боюсь сбиться или ошибиться. Иван Иванович так ждёт этого выступления, так надеется. Что если я провалюсь и опозорю его? Стыдно то как будет… И дядюшка расстроится. Страшно подумать.

-          Вот и не думай, - Никита подходит к ней и усаживается рядом на корточках, отчего их головы оказываются почти вровень. - Тогда лучше думай о чем хорошем, радостном. Вы ведь с барином после Рождества в Петербург собираетесь?

-          Да, верно. Ему давеча пришло письмо от старинного приятеля. Он пишет, что будет хлопотать о том, чтобы я получила рекомендации для занятий с лучшими репетиторами из столичных театров. А ведь они, Никита, с актерами самыми настоящими каждый день занимаются!

-          Так выходит, что ты едешь в Петербург в актрисы поступать?

-          Что ты, Никита! - легко смеётся Аня. - Кто же меня возьмет так вот, просто? Сначала учиться стану, а уж затем, когда обучение закончится, и станет ясно быть мне актрисой или нет.

-          Видно сильно ты хочешь стать актрисой, - отчего-то вздыхает Никита.

-          Конечно хочу! Это же так замечательно - быть то принцессою, то русалкою, то героиней… Как будто в сказке чудесной живешь…

 

Она говорит что-то ещё радостно, вдохновенно. Но отчего-то ни слова не различить. И страшно режет шею ворот мундира.

 

 

Попавшаяся на пути девка с пустым подносом, стоило только бросить на неё взгляд, переменилась в лице и опустила глаза.

Следом полетел её громкий шёпот:

 

-          С нами крестная сила!

 

У двери библиотеки остановился, попытался отдышаться и выровнять дыхание. С колотящимся до ломоты в висках сердцем постучал.

 

-          Да, да… войдите, - спокойный, уверенный голос отца.

 

Он сидит в кресле с трубкою за шахматным столиком, раздумывая над неоконченной партией.

 

-          Володя? Вот, погляди-ка, в каком затруднительном положении меня оставил Пётр Михайлович, - с улыбкой указывает дымящейся трубкою на шахматную доску. - Ума не приложу, чтобы эдакое придумать, дабы выпутаться из этой передряги.

-          Отец, я…

-          Что-то случилось, сынок? На тебе лица нет. Ты плохо себя чувствуешь? Неужто болен? Так я велю послать за лекарем и…

-          Нет, я здоров. Совершенно здоров. Я только хочу спросить… знать… - от невозможности произнести больше ни одного слова рука отчаянно рубит воздух.

-          Ты меня пугаешь, Володя. Что стряслось-то?! - отец бледнеет и приподнимается из кресла.

-          Ничего не случилось, я только хочу знать - ты пригласил к нам на рождественский ужин Долгоруких?

-          Да. Я сам тебе об этом вчера сказал, как мне помнится. Но что за…

-          Зачем?

-          Что значит зачем? Они наши соседи, мы близки как не всякие родичи. Почти всякий праздник мы встречаем семьями. Отчего мне было их не пригласить? Тем более, что их ждёт приятнейший сюрприз. Да и тебя, я надеюсь, тоже.

-          Ты говоришь о выступлении Ани?

-          Да. Но откуда ты знаешь? - в голосе отца искреннее удивление.

-          Я забрёл в театральный зал и застал её там.

-          Вот как… Ну что же, оттого, что её выступление больше не тайна для тебя, я полагаю, менее приятным оно не станет. Она чудесно читает, и ты в этом скоро убедишься, Володя - улыбка отца отражается в глазах.

-          Она действительно чудесно читает. Но я хотел бы знать - зачем ты это делаешь, отец?

-          Постой, не путай меня. Я никак не возьму в толк, о чём ты спрашиваешь? О визите Долгоруких?

-          Да. Ты пригласил их, чтобы они присутствовали на выступлении Анны?

-          Именно так. Но…

-          Погоди! - рука опять взмывает вверх и замирает. - В качестве кого ты собираешься представить её? Своей воспитанницы? Или, может быть, крепостной актрисы?

-          Володя, мне не понятен и не приятен твой тон. Этой осенью её пение слышал господин Гедеонов и высказал самые искренние похвалы. Он очень лестно отзывался о голосе Аннушки и...

-          Ты решил, что она сгодиться в актёрки? С неё начинаешь восстанавливать труппу нашего крепостного театра?

-          Володя… - отец приподнимается из кресла, но не успевает договорить.

-          И значит завтра вечером состоится первое его представление. Должен признать, что сюрприз удался на славу. Ты наконец-то вспомнил, что Анна наша крепостная, и раз уж открылся у неё талант, то пора ей послужить, как то и положено послушной рабе?

-          Прекрати это немедленно!

-          Отчего же? Разве я не правду говорю! Она. Наша. Крепостная. Ты обманываешь Долгоруких, соседей, петербургских знакомых… Ты так же станешь обманывать учителей и репетиторов, которые станут готовить её к сцене? Когда ты скажешь им правду? Когда будешь подписывать купчую с императорским театром?

-          Владимир, я приказываю тебе замолчать! - На побледневших щеках отца расплываются красные пятна. - Как ты смеешь… Кто дал тебе право, ставить под сомнение мои решения и побуждения!…

-          А кто дал право тебе пятнать честь нашей семьи авантюрами с крепостной девчонкой! Ты не просто привёл её в наш дом; ты устроил всё так, что вся жизнь вертится вокруг неё! Она занимает в нём место, которого совершенно не достойна. Так пусть бы и оставалась твоим капризом, блажью! Зачем усугублять обман? Рано или поздно он всё равно раскроется, и тогда от бесчестья спасения не будет!

 

Отец как-то тяжело опускается в кресло, губы его сжимаются в тонкую линию. Он с нарочитой осторожностью откладывает на столик погасшую трубку и поднимает глаза.

 

-          Теперь послушай меня. Пока ты живешь в моём доме и под моею опекою, ты будешь мне повиноваться во всём, что я найду необходимым. Я не стану давать тебе отчёта о причинах моих поступков. И ты исполнишь всё, чего я от тебя потребую.

-          Отец, я…

-          Молчать! - голос отца срывается. - Ты немедленно, не сходя с этого места, дашь мне слово чести, что никому и никогда не скажешь о том, что Анна крепостная.

-          А если я…

-          Ты дашь мне слово. Это не просьба, Владимир.

 

Комната и сидящий в кресле отец отчего-то плывут перед глазами. Гул в ушах всё усиливается. Губы как будто и не шевелятся, и голос словно чужой.

 

-          Хорошо, отец. Слово дворянина, я никому и никогда не скажу, что Анна Платонова твоя крепостная девка.

 

Руки отца сжимаются в кулаки.

 

-          Теперь я могу идти?

-          Иди… - он безучастно смотрит на книжные полки.

 

Решение рождается, когда дверь уж наполовину открыта.

 

-          Я сделал то, чего ты от меня потребовал. Но я не стану участвовать в том фарсе, который затевается, чтобы потешить почтеннейшую публику.

-          Владимир!…

 

Шахматные фигуры звонко стучат о паркет.

 

-          Честь имею!

 

 

Дверь с грохотом захлопывается за спиною.

Сердце колотиться как набат на пожаре. Во рту сухо и чертовски хочется пить.

Несколько быстрых шагов и…

У лестницы стоит Аня. Тонкие пальцы бегают по перилам, повторяя какую-то беззвучную гамму.

Она вздрагивает, но решительно шагает вперед, глядя прямо в лицо.

 

-          Вол… Владимир, я слышала, как вы с дядюшкой о чём-то говорили. Громко говорили. Честное слово, я не подслушивала, просто слышно было… прямо как эхо и…

-          Чего тебе?

 

Аня запинается и на секунду отводит глаза, а затем продолжает.

 

-          Доктор Штерн предупреждал, что Ивану Ивановичу нельзя волноваться. Вовсе нельзя. Он ещё слаб и может случиться удар, и потому…

-          Да тебе-то какое дело? Чего ты лезешь со своими заботами! Или забыла кто ты в этом доме?

 

Лицо её немедленно заливается алая волна, подбородок начинает дрожать, но она упрямо пытается что-то сказать.

 

-          Я… только…

-          Ты станешь говорить, только тогда, когда тебя о чём-то спросят. Твоё дело слушать и повиноваться. Это так трудно понять?

 

Она смотрит прямо в глаза. Ещё немного и по щекам у неё потекут слёзы.

Аня судорожно сглатывает и кивает. Лицо у неё жалкое, как будто её ударили.

И действительно стоит большого труда не толкнуть её, не схватить за плечи и затрясти. Потребовать ответа.

 

Пока она стоит у лестницы, вцепившись в перила, нет никакой возможности пройти мимо неё не задев.

Только когда в глаза ударяет яркий солнечный свет и мороз обжигает лицо, запоздало настигает мысль, что следовало ей приказать убраться с дороги.

Суетящаяся у порога дворня замирает на месте, с удивлением уставившись на выскочившего из дому молодого барина в одном мундире с непокрытой головой.

Глупейшая ситуация.

 

-          Эй, как тебя?

-          Антошка, барин, - кланяется вихрастый мальчишка в драном тулупе.

-          Беги на конюшню, скажешь: барин велел заложить сани. Да пусть поторапливаются. Коли проволочка будет - выпорют всех как сидоровых коз!

 

 

Почти всю дорогу до Петербурга солнце золотым мячиком прыгает по верхушкам деревьев над трактом.

Перед глазами раз за разом встает картина торопливых сборов. Выпотрошенные ящики секретера, разбросанные в спешке вещи. Тусклый блеск серебряного тиснения на корешках купленных в лавке Свешникова книг.

Плотные, ещё не разрезанные томики. Когда выбирал их, с удовольствием вдыхал густой  запах типографской краски. Улыбался, воображая, как будет рад отец получить только-только наделавшие шума в столице "Повести Белкина". Как забавно будет дразнить Аню, притворяясь, что читаемая книга куда интереснее той, которая досталась ей.

А теперь… Теперь только ломота в висках и накатывающая раз за разом тихая ярость.

Всё к чёрту!

Нет, нельзя было оставаться. Как будто ошейник железный нацепили и на цепь пристегнули.

Ненавижу. До стыдных, детских слёз.

 

Заставу миновали, когда солнце окунулось в малиновое зарево над горизонтом.

Улицы почти пусты. В первых сумерках один за другим зажигаются фонари.

 

-          Стой!

 

Кучер натягивает поводья и сани, немного покачнувшись, замирают.

 

-          Послушай, я здесь сойду. А ты направляйся к дому. Переночуешь в городе, а завтра с утра - в поместье. Всё понял?

-          Точно так, не извольте беспокоиться. Ещё какие приказания будут?

-          Нет. Трогай!

 

 

Кипящее внутри бешенство душит, давит. Редкие прохожие с удивлением оглядываются на почти бегущего по проспекту кадета.

В конце концов, быстрый шаг сменяется бегом.

Холодный, колючий воздух обжигает лёгкие. Ноги то и дело скользят на раскатанном за день ледяном насте. Одно неловкое движение и правый локоть пронизывает острая боль при падении.

Хриплое дыхание вырывается белесым облачком пара. Без особых усилий удаётся приподняться и усесться, опершись спиною о фонарный столб. Перед глазами пляшут красные кольца. Расплываются, туманят взор.

Через несколько минут спину и затылок пронизывает холод оледеневшего чугуна. Но так даже лучше. Холод тонкими иглами протыкает жаркую ярость внутри. Пьёт её, высушивает до остатка.

Красные пятна мало-помалу завершают свою безумную пляску. Тусклый жёлтый свет приобретает очертания витрины, причудливо разукрашенной морозными узорами.

Довольно знакомой витрины.

Ноги как ватные и слегка подгибаются после быстрого бега, и недолгого сидения на снегу.

Так и есть. Это она.

 

Когда дверь отворятся, задевая нежно звякнувший колокольчик, это удивляет куда сильнее, чем ежели бы оказалось, что она заперта.

Одна ступенька, и отворятся вторая дверь. Глаза щурятся от непривычно яркого после густых уличных сумерек света.

Мужчина в пикейном жилете и в конторских нарукавниках поднимает голову от толстой расходной книги, куда ещё мгновение назад что-то неспешно записывал.

 

-          Чем могу служить? - с некоторым удивлением спрашивает он.

 

Голос у него низкий, говорит он с мягким акцентом. Не иначе как француз.

 

-          В общем-то я…

 

Глаза пробегаются по полкам, несколько пустоватым, но не растерявшим свою пёстроту и нарядность.

 

-          Не почтите за неучтивость, молодой человек, но лавка почти закрыта. Весь Петербург празднует, и я позволил себе задержаться в лавке вовсе не потому, что не уважаю обычаи страны, где я имею счастье обрести вторую родину. Но… так сложились обстоятельства, и я вовсе не ожидал, что в столь поздний час кто-то решится делать покупки.

 

Он вопросительно смотрит, смешно приподняв бровь и несколько склонив голову набок. Вкупе с кудрявым коком это придает ему сходство с любопытным петухом.

 

-          Да, время для покупок не самое подходящее. Но… так уж сложились обстоятельства.

 

Улыбка и учтивый тон, кажется, смягчают приказчика. Он аккуратно закрывает книгу, щелчком захлопывает крышку чернильницы и поудобнее устраивает перо, чтобы не испачкать прилавок чернилами.

Упершись обеими руками в столешницу, он немного наклоняется вперёд.

 

-          Итак, чему могу служить Вам?

-          Там, в витрине была кукла… Ну, такая…

 

Слова неожиданно куда-то пропадают, и остается только неопределенно развести руками.

Приказчик с понимающей усмешкой кивает.

 

-          О, я, кажется, знаю, о какой кукле идёт речь. Один момент.

 

Он вытаскивает из жилетного кармашка луковицу часов на цепочке. Приткнувшись к золоченому корпусу позвякивает нанизанный на эту же цепочку простенький ключ.

Направляясь к стеклянным створкам витрины, приказчик значительно потрясает указательным пальцем левой руки.

С лёгким скрипом витрина распахивается, и он с видом чуть нарочитой осторожности обеими руками почтительно вынимается большую коробку. Ловко опрокинув ее дном на подставленную ладонь, он торжественно направляется с нею к прилавку.

 

-          Вот, извольте видеть.

 

С шёлковистым шорохом коробка опускается на столешницу.

 

Вблизи она чудесно хороша.

Перчатка легко соскальзывает с руки. Пальцы касаются нежных кружев, золотистых волос, прохладной щеки с лёгким румянцем.

 

-          Работы  Каммера и Рейнхарда. Лучший в Европе бисквит.

 

Рука вздрагивает и немедленно отдергивается назад. И отчего-то становится неловко, как будто кто-то чужой заглянул в письмо через плечо.

 

-          Да, удивительное мастерство.

-          Потому и цена довольно высока. Но если Вы обратите внимание…

-          Постойте. Я беру её. - И предупреждая готовые сорваться с губ слова приказчика. - О цене я осведомлён. Ассигнациями возьмёте?

-          Разумеется. Прошу прощения, но мне нужно свериться с курсом и выписать надлежащий счет.

 

Нарядная коробка лежит на прилавке, матовые блики от потрескивающих свечей играют на её боках, задевают ворох лазурного шёлка, оборачивают волосы тугих локонов в нити золота.

 

Вежливое покашливание раздаётся совсем рядом.

 

-          Счёт готов, изволите расплатиться?

-          Да, конечно.

 

Ассигнации аккуратной стопкой ложатся на прилавок одна за другой.

Приказчик внимательно наблюдает за каждой из них. Когда опускается последняя, с почтительной улыбкой кивает и достаёт откуда-то с верхних полок крышку.

Быстро и умело он перевязывает коробку широкой атласной лентой и, приподняв брови, спрашивает:

 

-          Может быть изволите открытку с пожеланиями приложить на добрую память?

-          Нет, благодарю Вас, сударь.

-          Тогда позвольте пожелать Вам счастливого Рождества и выразить надежду, что приобретение, сделанное в нашем магазине станет приятной неожиданностью для того, кому оно предназначено.

-          Спасибо.

 

На улице совсем темно.

Пальцы, продетые под лентою, быстро коченеют даже в перчатке. Потому коробку то и дело приходится перекладывать из руки в руку.

Холодно. Ноги промёрзли так, что кажется будто босиком ступаешь по льду.

Зато голова удивительно ясная. Всё так чётко и определенно.

По крайней мере, на ближайшие пару часов.

 

Колотить кулаком в дверную раму приходится довольно долго. От пары пинков ногою зябко дрожат оледеневшие стёкла.

Неужто сторож уже уковылял во флигель? Вот так незадача приключится, если окажется, что некому отпереть дверь. Придётся идти на поклон к кастеляну на квартиру. Но лучше выдержать объяснения с ним, чем идти сейчас домой.

Потом. Завтра. Но не сейчас.

Теперь, когда всё определилось, необходимо принять решение. Очень простое и необходимое.

Иначе как жить дальше…

 

Совсем рядом раздается глухой голос, заставляя вздрогнуть всем телом от неожиданности.

 

-          Погоди, чего колотишь как бешенный? Ходют, бродют… Чего дома не сиделось? И это в пресветлый-то праздник, - продолжает бормотать сторож, с кряхтением отпирая последний замок.

 

Весь его облик, от седых бакенбардов до перевязанной пуховым платком поясницы, полон негодования.

Объясняться с ним недосуг. Коротко кивнув и придерживая коробку обеими руками, быстрым шагом направился к лестнице.

Тяжело переступая со ступеньки на ступеньку, одной рукой принялся распутывать башлык. Слушая, как в отдалении звякают замки, щелкают задвижки. Как гулко шаркают по гранитному полу шаги сторожа, под аккомпанемент недовольного ворчания.

 

Длинный, темный коридор старательно разлинованный полосами голубоватого света, льющегося из окон.

Резко скрипнув распахивается дверь. Ряды аккуратно застеленных кроватей. Отражения оконных рам на стенах.

 

С тумбочки что-то падает с гулким стуком, пока коробка пристраивается поудобнее. Дай Бог, чтобы не чернильница. Или хотя бы пустая. А впрочем, это всё равно.

Кровать жалобно скрипит раз, другой. Скомканная тонкая подушка наконец-то устроена под затылком.

Как тихо.

Часы отбивают восемь ударов и возобновляют мерное тиканье.

 

"Возвратиться - следу нет… возвратиться - следу нет…" - крутиться бесконечной каруселью в голове.

Пусто, тихо и холодно.

В груди как будто ледяной ком перекатывается.

Кончить всё это разом. Оборвать тонкие ниточки, одну за другою. Как будто и не было ничего. Вырвать страницу за страницею.

Ведь и не было ничего. Фантазия, выдумка, небылица.

Разве прошлое нельзя вымарать из памяти? Забыть тот холодный ужас отчаяния, который подкатывал к горлу в тихом, замершем на цыпочках доме…

Не было, не было… Ничего не было. Не думать, не вспоминать.

Господи, не дай сойти с ума.

А её выставят на сцену, как в витрину. Сможешь оплатить дорогую игрушку - она твоя.

И ничего нельзя переменить. Хоть из кожи вон.

И к чёрту!

 

Затёкшее тело повинуется неохотно.

В темноте лента никак не развязывается. Приходится сдирать её, приминая углы коробки.

Она лежит внутри тёмным, бесформенным ворохом. По пальцам скользит мягкий, шелковистый локон.

Коробку приходится придержать правою рукою, доставая её оттуда.

Как раз у самого подоконника ладонь скользит по холодному, гладкому металлу. Это небольшой бюст, если судить по весу - чугунный. Он удобно ложиться в руку, упираясь подбородком литой головы в сгиб между большим и указательным пальцем.

Третья тумбочка от прохода. Следует поставить его на место… После.

 

За двойной рамой окна рождественская ночь. Облака драными лохмотьями висят над Петербургом. В прорехи выглядывают любопытные круглоглазые звёзды. Рожок луны то и дело вспарывает тёмный покров. Света как раз довольно, чтобы ясно разглядеть матово-бледное лицо и мерцающие агаты глаз.

Какое спокойное, безмятежное лицо.

Во тьме неожиданно чётко прорисовывается силуэт тонкой, маленькой руки с хрупкими пальцами.

Всего-то и нужно - покрепче сжать бюст, занести его повыше и…

Чугун с лёгким стуком опускается на подоконник. Пальцы отчего-то немеют, а ладонь делается влажной.

А эта чёртова кукла всё также отрешенно смотрит куда-то, нимало не заботясь о том, чья рука дрожит не в силах прикоснуться к ней.

 


 

 

*        со ту кэрэса? - что ты делаешь?

**     отачь мандэр! - отстань от меня!

***    barbare la nourriture - варварская еда, (иск.) - "варвара нортюр"

**** В.А. Жуковский, "Светлана"