Actions

Work Header

Всё как у людей

Work Text:

Мать смотрит на неё с отчаянием,
трясет за плечи, кричит в лицо:
— Ты можешь быть, как все нормальные дети?!
Её перекошенное лицо, а ещё пальцы, которые впиваются в плечи, Ната помнит отчётливо.
Помнит слезы — не свои, её — и помнит, как её отталкивают в сторону.
Её первое воспоминание о себе.

«Как все нормальные дети» — то, что она слышит чаще всего; нормальным детям весело играть в дочки-матери, утаскивать мальчиков на «свадьбы» и роли «отцов семейства».
Нате с ними скучно до дурноты. А вот в играх мальчишек ей интереснее: там можно драться, делить территорию, собирать свою команду. Там — интриги и предатели, секретные базы и оружие.
Ей приходится повоевать за уважение, когда она примыкает к ним, потому что, если ты девчонка, сначала докажи, что можешь быть наравне — а то и лучше.
На первое же предложение «иди к девкам, играйте там в свои платья, тебе тут не место» Ната выбивает обидчику зуб.
На второе — сколачивает свою шайку и терроризирует команду обидчика.
Игры мальчиков ей нравятся больше, потому что в них всегда кто-то на её стороне, и неважно, чем она берет — уважением, страхом или преданностью.
Разницы Ната не видит.

Мать с отцом разводят руками: шить ей платья и добывать кукол бесполезно, она приходит расцарапанная по уши, к ним ходят родители мальчишек с жалобами как к себе домой: побила, подбила, сломала, наговорила. В ход идёт ремень, запрет гулять, наказания, но результатов нет. Когда отец её лупит (а делает он это безжалостно, жалость — вообще не про него), она только волком смотрит на него, и после этого выкидывает ещё что-то похлеще.
Потому что после выходки родители узнают, и Нате кажется, что в эти моменты они вообще вспоминают, что она существует: отец сквозь зубы отчитывает её, орёт, мать плачет.
Это как давить на синяк, только не на свой, а чужой: моментальная реакция, удовлетворение.
Бабка по отцу как-то тихо шепчет матери: сводили бы вы её к доктору, она ненормальная.
Ната это слышит — и с тех пор мстит: не переходя границы, каждый раз выводит бабку до истерики, стоит привезти ее на побывку.
Нату не задевает то, что кто-то считает её ненормальной.
Её задевает то, что на это обращают внимание.
Когда бабку хватает приступ — Нате десять в тот год — на похоронах она слышит в шепотках взрослых снова слово, которое, кажется, выжигается на ней клеймом.
«Ненормальная».
«Любая бы девчонка ревела, бабушка умерла же, а на ней ничего».
«Нормальность», или её иллюзия — ключ к тому, чтобы её оставили в покое, понимает Ната. Ей чужды фильмы и книги о любви, понимании, принятии и дружбе. Но эти вещи почему-то сильно ценятся другими людьми, а значит, надо это использовать.

Нате держать банду нравится.
Из дворовых игрищ, которые с каждым годом становятся всё жёстче, она учится главному: мимикрировать. Изображать, когда это надо, сочувствие и сострадание, понимание и принятие.
Она хорошо видит людей; знает, где можно надавить, на чем можно сыграть, учится манипуляциям и давлению. В классе она — непререкаемый авторитет, несмотря на хулиганства(или, скорее, благодаря). Пионерские ценности — мимо неё, и чем дальше, тем скучнее для нее школа; куда интереснее за гаражами, где то взрывают что-то, то делят территорию.
Детские войны между «своими» и «чужими» к тринадцати годам принимают нехороший оборот; когда одну из девчонок из банды соперников находят избитой до полусмерти в подвале, терпение семьи лопается.
Нату отправляют в интернат.

Жёсткие интернатные порядки — то, на что она живо откликается; встраивается в иерархию, постепенно и безжалостно подминает ее под себя. Интернат говорит на языке силы: или тебя (и тогда тебя будут травить, подставлять, продавать), или ты, и тогда ты — король.
Или, в её случае, королева.
Нате не привыкать воевать против всего мира, но её оружие — не палки, и не рогатки, и не ловушки с засадами. Она умеет делать честные глаза, умеет ловко стравливать воспитателей и учителей, переводит стрелки на неугодных.
Через парней-одноклассников она знакомится с местной шпаной: воровство, мелкий разбой, разнообразная запрещенка. Запрещенку толкают через нее; Ната быстро понимает, что тот, кто имеет ресурсы, имеет власть.
Власть ей нравится. Власти не бывает мало.
Ей нравится, когда девчонки из младших классов выпрашивают у нее помощь с косметикой, или с лекарствами, или бог знает с чем. Ей нравится, когда мальчишки через нее заказывают сигареты, лебезят и подлизываются,
Уважение. Страх.
Подчинение.
Скоро из Наты она превращается в Нателлу, негласную королеву. Полное имя нравится ей больше: надменное, высокомерное. Подходит ей — в неприлично короткой юбке, с волосами, которые она нарочно носит распущенными.
Сделать ей ничего не могут: она нашла... подход к замдиректору, и он покрывает её выходки, потому что покрывать её выходки безопаснее, чем позволить ей говорить.

Братья Стрельниковы появляются к девятому классу. Умный, ухватистый Гриша Нателлу заинтересовывает с первого взгляда; он быстро смекает, что к чему, занимает её сторону.
Он снисходителен, надменен. Нателла думает о том, насколько они похожи; у Гриши, конечно, есть странные представления о справедливости (в ней Нателла не смыслит ничего, по её мнению, справедливость — это когда у неё все хорошо, а у тех, кто попытался её сломать — плохо), но она спускает это ему на тормозах.
Спускает, потому что Гриша учит её стрелять. Потому что, когда они выпускаются из интерната, он не собирается забывать все, что строила Нателла — связи в большом мире остаются, и они же и помогают им — Стрельниковым, ему и ей — подняться.
Он говорит, что обожает её — хлесткую, бойкую. Он тянет за какие-то струны внутри неё, напряжённые до звона, до того, что они почти рвутся ему в лицо — но он всегда успевает отпустить и отступить с усмешкой.
Нателла знает, видит взгляд Гришиного брата Захара — голодный, полный обожания и преклонения. Ей нравится его дразнить на потеху себе и Грише, нравится кидать взгляды, за которыми нет ничего. Нравится, как Захар бросается на любые объедки эмоций, которые она ему кидает.
Но он — не Гриша.
Гриша — на её стороне, Гриша вместе с ней подминает город под себя, контролирует все. Ни жалости, ни сомнений — такой же, как она.
Если он — пистолет, то она — рука, которая направляет, куда стрелять. Она юна, она зла, у нее впереди бурная молодость, и целый мир с жёсткими законами и правилами, в которых Нателла чувствует себя акулой рядом с мелкими рыбёшками.

Всё ломается, когда у них случается осечка. Точнее, ломается у неё; муж настаивает на сохранении, и Нателла вдруг остро понимает, что не знает человека, с которым живёт.
Потому что жёсткий и властный Стрельников, такой же, как она, вдруг оказывается сопливым до тошноты. Он носит её на руках, таскает ей то украшения, то шубы (а она всё ещё предпочитает пистолеты), вывозит её в Ялту, целует в живот по ночам и щебечет, как подросток.
Мать, которая выходит снова с ней на связь, когда узнает про скорое рождение внука, разводит руками: «он бандюга, конечно, но Ната, он так тебя любит, идеальный муж. Я не понимаю, что тебе не нравится. Всё в дом, всё для семьи, а тебе мало, что ли?»
Нателла даже не старается объяснять — материно «всё должно быть как у людей» выжжено на ней с детства. Какое «взять в долю», у тебя токсикоз. Какое «не хочу сидеть дома», ты должна быть хорошей матерью. Как ты можешь не любить своего ребенка, все любят, и ты полюбишь, как родится.
После родов будет лучше, успокаивает себя Нателла, сидя в обнимку с унитазом после очередного приступа токсикоза.
Лучше не становится.
Орущее нечто в пеленках — непонятное, раздражающее. Ему постоянно что-то нужно, и что — Нателла угадывает не всегда.
Она спит по два-три часа, потому что участие Стрельникова — это прийти домой, улыбнуться, поцеловать жену, погладить сына по голове.
У него в голове, догадывается Нателла, все идеально; малого опять что-то мучает, то живот, то вскорости — зубы. «Да зачем тебе няня, тебе же в радость с ним возиться, разве нет? Я ухожу, золото, буду вечером, не грусти».
Нателла некрепко спит, привалившись к стене, когда малой затихает.
В зеркале — бледная тень былого величия: огромные глаза на исхудавшем лице, взгляд потухший. Осталась только осанка.
Так проходит несколько лет; Нателла почти воет, изображает примерную жену и мать, потому что притворяться — то, что она умеет хорошо. Но сидеть дома, в отрыве от группировки невыносимо.
Единственное развлечение — Захар. Он то сидит, то встревает в истории из-за длинного языка и желания переплюнуть брата. Всегда, когда он не сидит, он звонит ей или приходит, и он видит, какая она стала в клетке — золотой, но клетке. Но смотрит на нее так же, как и в интернате.
Голодно.
С обожанием.
Малой ожидаемо первым говорит «папа», и Нателла вдруг снова ощущает себя за бортом, как в детстве: когда она для собственной семьи — галочка, неизбежный придаток, который должен соответствовать.
Роли девочки, девушки, дочери, внучки, жены, матери — Нателла оказывается по уши должной кому-то (всем вокруг).
Струны лопаются — и прилетает всем. Особенно Стрельникову — она мстит ему, как мстила всем в детстве, с оттяжкой и безжалостно.
К черту — презентабельный вид; короткая стрижка, нахально короткая юбка, нервно-взвинченный, полный превосходства смешок и оскал ярких губ.
К черту — образ хорошей жены. Она изменяет ему с Захаром — просто ради того, чтобы увидеть, как искажается лицо Стрельникова (и поощрить Захара за верность). Захар — верный пёс, которому бросили сладкую кость; он ухмыляется — или щерится — пока Нателла выдвигает ультиматум.
Девочки уходят с ней. Сын остаётся со Стрельниковым. Они не разводятся, так уж и быть, со смешком говорит ему Нателла, потому что знает, как трясется Стрельников за свою идеальную картинку мира.
Что ж за лидер такой, говорит она насмешливо, если жену удержать не способен, что ж он удержит?
Стрельников пытается держать лицо, за очками — вечными очками, за которыми теперь Нателла всегда видит его слабую, слабую сущность — не видно глаз. Но она отлично его знает, она припечатывает каждым словом.
Как ткнуть пальцем в синяк.
Только чужой.

Слух о том, что Нателла вернулась в игру, распространяется быстрее пули; девочки переходят к ней, и она забавы ради расширяет их сферу деятельности.
Была проституция — стал разбой.
Стрельников — «муженёк» — об этом не знает ничего; азарт захватывает ее все больше, она не звонит ему, кроме как по работе, она не спрашивает о сыне, будто его и нет.
Она готовится.
Пока Стрельников возится с мелкой шушерой, Нателле хочется больше, ещё больше; ей нужен город целиком. А затем — и мир, и она с головой ныряет в мир, в котором никому ничего не должна.
В мир, в котором она свободна, сильнее кого бы то ни было.
В мир, в котором всё не так, как у нормальных людей.
В мир, в котором она может дышать.