Actions

Work Header

Солнечный птенец

Work Text:


Вода в озере теплее парного молока, но Рокэ ежится и спешит выйти на берег — без Дика холодно. Без Дика ему везде холодно, пусть это ощущение не связано с телесным. Но будущий правитель земель, лугов, ручьев и гор окрестных об этом не знает — сидит, задумчиво уставившись на огонь, и судя по теням, скользящим по лицу, мысли его далеки от светлых. А может, это танец огня, которому тесно между камней, и он тянется к их повелителю, желает коснуться, не обжечь, но добраться, тронуть ту руду, что люди именуют кровью. Рокэ не позволит. Дик весь его, от мизинца на левой ноге, отмеченного крохотной родинкой, до непокорного русого вихра, что топорщится над правым ухом.

Он отжимает пряди волос, отбрасывает их на спину, ищет взглядом штаны и... не одевается. Ни к чему и незачем. 
Вот его нательная рубаха, впитавшая ночные кошмары и безмятежность светлых снов, вот его доспехи, кираса, наручи и шлем, защита от честных врагов и подлых убийц, вот его плащ, оберег от непогоды — сидит, ломает ветки и бросает их в костер. 

Рокэ замирает в полушаге. 

Птенец надорский с гордым нравом и неокрепшими крыльями, скогтить тебя, как кот хватает зазевавшуюся птаху, легко, но выпустить из рук неимоверно сложно. Птенец надорский, никакой не вепрь. Птенец... не мой птенец. 

Дик моргает, трет веко, чуть поворачивает голову. Смотрит. И Рокэ преодолевает последний, им самим отмеренный шаг. Ловит Дика за плечо и тянет вверх, вынуждая подняться. 

Они оба босиком, и чуть покатый берег равняет их в росте, но это пока. Придуманный птенец навечно запечатан в воображении Рокэ, а на земле надорской от начала до скончания времен будет править вепрь. Пройдут года, со шкуры исчезнут детские полоски, зверь обзаведется клыками, нальется силой и познает ярость. И только в памяти Рокэ будет жить смешной, обидчивый птенец, что задирал нос и мечтательно вглядывался в небо. 

Рокэ, нет, не вздыхает, пережидает краткий миг еще не пришедших сожалений, и Дик, приняв движение плечей за дрожь, начинает смахивать с тела Рокэ капли воды. Руки его горячи, прав был огонь, тянувшийся к лаве, сокрытой в жилах, но Рокэ не уступит, не отдаст этот жар никому. Прильнет паутиной, обовьет лозой, ощерится множеством ядовитых игл, но никому не позволит коснуться, отобрать, увести. Сожрет любого, обглодает до костей, изничтожит, в пыль сотрет. Любого. 

Дик задерживает ладонь у сердца, и то сбивается с ритма, толкается в клетку ребер, желая пробиться к ней, и ноет, ноет, сознавая тщетность любых усилий. Рокэ пристраивает руку поверх пальцев Дика, касается носом щеки. Дик пахнет лесной малиной, и рот его наверняка сладок. Дик пахнет дымом и еловой смолой, и Рокэ вылижет этот упоительно сладкий рот, впитает горечь дыма и терпкость смолы, но позже. 

Выпустив пальцы Дика, он обнимает его лицо ладонями, целует в переносицу, закрытые веки и под ними, едва задевая губами ресницы.

Надорское лето коротко, оно уже на исходе, но северное солнце добрее южного. Всякая травинка согреется его лаской, всякое зерно успеет дать росток и выбраться из земли, всякий цветок раскроет лепестки и оставит семена. Но избранных небесное светило одаривает особо — рисует карту звездного неба, ту, что люди видят по ночам, ту, которое оно сможет читать на лицах. К Дику северное солнце благосклонно, не опаляет ожогами, а любовно украшает переносицу, щеки и плечи веснушками, как мастеровитый художник расписывает стены храма. И Рокэ теряет волю и разум пред этой красотой — трогает губами, ищет очертания созвездий и тут же забывает те, которые, как мнится, сумел угадать. 

Дик переступает с ноги на ногу, будто потерял опору, обнимает и прижимается всем телом. Горячий, родной мой, солнечный птенец. 

— Замерзнешь, — бормочет невнятно, смущаясь своей заботы, и сердце Рокэ тает от нежности:

— С тобой — никогда.