Actions

Work Header

Бритвы

Work Text:

Он не спал два дня. И, вероятнее всего, не будет спать третий, поскольку ему теперь нужно было добраться до РСХА и написать хотя бы краткий отчёт по операции. В другой бы ситуации он бы пришёл к шефу и тот бы отпустил его домой на несколько часов поспать, а потом уже потребовал бы отчёт, но операция затянулась, и получилось так, что Штирлиц опаздывал на полтора дня, а если точнее — 34 часа. Дорога до Берлина — шесть часов на машине, и именно эту дорогу он сейчас преодолевал, чудом справляясь с недосыпом. Опасно? Безусловно. Но у него вся жизнь состояла из таких опасностей. Что поделать.

 

— Штирлиц? Не стойте в дверях, быстро проходите, вы и так опоздали, — Шелленберг стоял спиной, убирая какие-то бумаги в папку на столе.

— Хайль Гитлер, — поприветствовал его Штирлиц, ещё более хмурый и бледный, чем обычно.

— Хайль... — Шелленберг оглянулся, отвечая на приветствие, да так его не закончил, застыв с открытым ртом и какой-то телеграммой в руках.

— Боже.

Слово было произнесено тихо и скупо, пока Шелленберг разглядывал Макса Отто фон Штирлица, едва стоящего на ногах, часто моргающего, пытаясь увлажнить ноющие глаза, с маленьким пятном грязи на щеке и... с усами.

— Вы настолько ко мне торопились, что не успели побриться?

— Часть конспирации. Не успел, — да он ещё и еле слова в предложения связывал.

— Похвально, но, признаюсь, мне очень жаль это говорить, усы вам... не идут. Простите меня, дорогой Отто.

Штирлиц сейчас не был готов лавировать красивыми фразами и светскими вежливостями, поэтому просто кивнул с неизменившимся выражением лица.

— Сбрею.

— Сбреете? Штирлиц, да вы же на ногах не стоите... Вообще, садитесь, садитесь, — Шелленберг наконец бросил листок бумаги, который держал в руках все это время, изучая внешний облик своего подчинённого, кинулся за стулом, разворачивая его сиденьем к Штирлицу. Так же быстро у Штирлица под рукой оказался стакан воды, который он, недолго думая, опрокинул в себя, как стопку водки.

— Потрепало вас, однако. Ещё и опоздали.

— Прошу прощения.

— Другого бы не простил, а вас прощаю. Вы счастливчик.

"Счастливчик" хотел одной вещи — лечь и закрыть глаза. Хоть на полу. Прямо здесь.

— Знаете что? Судя по тому, как у вас в руках трясётся стакан, вряд ли вы побреетесь в ближайшее время, а я вас не могу отпустить гулять в таком виде.

Шелленберг свистнул, таким образом вызывая адъютанта, который тут же заглянул во входную дверь.

— Будь добр, принеси всё для бритья. И чтобы первоклассное.

— Вас понял, — адъютант (очередной, Шелленберг менял их как перчатки, когда считал, что они узнавали слишком много о делах своего шефа) исчез за дверью.

— Не спите, Штирлиц, не спите. По поводу операции — отдохнёте два-три часа у меня, там расскажете вкратце, а потом напишете подробный отчёт.

Штирлиц кивнул, разглядывая ковёр под ногами. Мягкий.

Через пару минут опять стукнула дверь, и забежавший адъютант поставил на стол небольшой таз с водой, мыло и бритву, а рядом положил полотенце.

— Вы свободны. Скажите, что в ближайшие три часа я не принимаю.

Юноша щёлкнул каблуками и снова выбежал.

Вальтер Шелленберг неторопливо положил Штирлицу на плечи полотенце так, чтобы оно закрыло грудь, взбил пену кистью, ополоснул лезвие и, поставив стул напротив, принялся за работу. Подбородок Штирлица покрыла белая пушистая пена, еле тёплая, кисть почти приятно скользила по коже. Он закрыл глаза, чтобы не смущать ни себя, ни шефа пристальным взглядом.

 

А в памяти будто что-то очнулось то ли ото сна, то ли от глубокой комы. Запах цветущей черёмухи за окном, холодная вода на шее, низкий мужской голос — ах да, это отец, это отец! Отец объясняет ему, как держать бритву так, чтобы не порезаться, показывает на самом Всеволоде, как должно чувствоваться правильное бритьё, через окно светит майское солнце, а ему жмут ботинки, потому что он слишком быстро вырос и полезла борода и усы. Когда он сказал об этом отцу, отчего-то чувствуя себя неловко, тот посмеялся и хлопнул его по спине. А сейчас они сидели здесь, и Лодя сам впервые пытался совладать с ужасно острой бритвой, одно неловкое движение которой — и у тебя уже кровь заливает колени. Отец ещё и ради этого даже наточил. Острая бритва, с одной стороны, опаснее, но с другой — тупая бреет хуже и ей возможность порезаться выше.

 

— Отто, не спите, — его похлопали по щеке, и он дернулся, резко выпрямляясь и осоловело оглядываясь, — ваше счастье, что я сейчас успел убрать лезвие.

Шелленберг сидел перед ним, мягкие руки в пене, в правой — острая, недавно заточенная бритва с немецким клеймом.

— Будьте добры, подожмите губы, чтобы я убрал эту погань у вас из-под носа.

Он безропотно повиновался, наблюдая за тем, как сосредоточенно хмурятся брови Шелленберга, его непосредственного шефа, который сейчас выполнял роль его камердинера. Ну и ситуация.

— Умойтесь. А потом ложитесь на диван, отдохните, — Шелленберг, закончив свою бравую миссию, бросил бритву на стол, вытирая руки. Брезгливо? Нет, хотя от него можно было этого ожидать. Совсем без брезгливости. Даже странно.

— Благодарю, — нет, слишком официально, — сердечное спасибо.

Шелленберг сощурился, засветясь самодовольствием и теплотой, смесью, которую так причудливо совмещал, а потом, резко выдохнув, вернулся за свой стол, по пути расставляя стулья на свои места.

— Спокойной ночи.

Умывшись и вытеревшись полотенцем, Штирлиц перебрался со стула на диван, и стоило его голове коснуться подушки, все тело накрыла невероятная тяжесть, которой он подчинился, засыпая.