Actions

Work Header

Пойманные мгновения.

Chapter Text

Как только тема пастора в разговоре была исчерпана, а поинтересовавшийся осведомлённостью Гиммлера Штирлиц мягко получил по любопытному носу, Шелленберга потянуло на романтику. 

- Если всё будет хорошо, вы сможете поехать в горы дней на пять, - пообещал он, - там прекрасные катанья, снег голубой, загар коричневый. Боже, какая прелесть! Как о многом мы забыли во время войны.

Шеф наверняка сам был бы непрочь послать дела к чёртовой бабушке и отправиться покорять швейцарские лыжные трассы. 

- Прежде всего, мы забыли самих себя, - решил поддержать тон беседы Штирлиц, - как пальто в гардеробе после крепкой попойки на Пасху.

- Да, как пальто в гардеробе, - задумчиво повторил Шелленберг. - Стихи давно перестали писать?

- И не начинал вовсе.

- Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц, - осуждающе промурчал шеф, мимолётно улыбнувшись. 

- Могу поклясться. Всё писал, кроме стихов.

- Почему?

- У меня идиосинкразия к рифме, — извернулся находчивый штандартенфюрер.

Шелленберг рассмеялся и, одарив подчинённого за удачную шутку дружественным хлопком по плечу, спровадил за дверь. 

Оставшись в одиночестве, Вальтер враз посерьёзнел и призадумался. 

- Идиосинкразия у него, ага, - пробормотал он. 

Вернувшись за свой рабочий стол, шеф разведки пристально изучил корешки  книг, выстроившиеся на полках в шкафу по соседству. 

- Да, - снова уронил он, - это же надо выдумать, идиосинкразия.

Рука его сама потянулась к телефонному аппарату. 

- Дитрих, - выдохнул он в трубку и тут же чертыхнулся. Да, он же его того, в смысле нет больше этого, c веснушками. - Напомни, как тебя зовут. Да. Принеси мне медицинский словарь. Самый полный. Мне нужен том c «И».

Шеф германской разведки должен знать всё, если он чего-то не знает, то об этом никто не должен знать. 

Chapter Text

Вчера была попойка (нет, не после Пасхи,  а с высокими чинами по какому-то малозначительному поводу), на которую Штирлица отправили с заданием собрать информацию, выболтанную под градусом. Правда, поднимать тосты приходилось на самом деле, ещё и собутыльники оказались усердными. Ну, ещё бы, вся их «коричневая» революция ковалась по пивным, где они сначала опустошали тяжёлые кружки, а потом дрались ими с коммунистами. И хоть советский разведчик в силу происхождения и профессии был «стойким солдатиком» - пил, сохраняя относительно «трезвый» самоконтроль, - избежать последствий не смог. 

На доклад к шефу он явился аккуратно одетый, выбритый, но с серо-зелёным лицом и гудящей головой. Шелленберг принял подчинённого благосклонно, даже с участием. Он же сам послал бедолагу к этим бездонным бочкам и как человек малопьющий понимал, насколько непросто пришлось штандартенфюреру, который в пагубном пристрастии тоже не был уличён.

- Если Вам совсем плохо, Штирлиц, можете ехать домой, - разрешил Вальтер, выслушав отчёт о встрече и заперев в столе плёнки с записями застольной болтовни. - Не мучайтесь.

- Ну что вы, - отмахнулся Макс, - дел невпроворот. Через час-другой отпустит. 

Тронутый служебным рвением сотрудника, Шелленберг всё же осуждающе покачал головой. Нельзя так измываться над организмом. Покопавшись в другом ящике легендарного неприступного (оснащённого невидимыми пулемётами) стола, шеф извлек на свет божий неприметную жестяную коробочку. Наполнив стакан из графина, Вальтер деловито достал дозу порошка в пергаменте, высыпал в воду, взболтал... Штандартенфюрер наблюдал за манипуляциями начальства с растущим чувством тревоги. 

Когда подозрительное вещество полностью растворилось, Шелленберг поднялся. Советский разведчик напрягся и немного вспотел. 

- Вот, выпейте, - нависнув над ним, велел шеф, протягивая злополучный стакан.

В тишине кабинета послышалось, как Штирлиц сглотнул. У Вальтера в глазах засветились яркие огоньки веселья. 

- Ну что же Вы, друг мой, - пожурил он весьма довольный реакцией подчиненного, - это не отрава, наоборот, лекарство. Или Вы мне не доверяете?

- Отчего же, - пожал плечами Макс, принимая подношение. - Кому же мне ещё доверять, если не Вам, мой бригадефюрер.

- То-то же, - не в силах бороться с расползающейся улыбкой, кивнул шеф.

Сев напротив, он не отводил взгляда, пока последняя капля «лекарства» не перелилась в Штирлица. Да и после они смотрели друг на друга в молчаливом ожидании... эффекта. Минут через пять Штирлиц ощутил, как свинцовая хмарь в черепной коробке рассасывается. Еще через минуту он удивленно поёрзал на стуле, испытывая внезапный прилив бодрости. 

- Полегчало? - спросил Шелленберг.

- Что Вы мне дали? 

- Ничего сверхъестественного, - теперь, произведя впечатление, шеф начал откровенно кокетничать. - Просто секретные разработки фармакологической промышленности. Советской промышленности.

Штирлицу даже не пришлось притворяться, он на самом деле изумился. 

- Да-да, - продолжил красоваться Вальтер, - достались мне совершенно случайно.

- Вы же столько не пьёте?

Облизав губы, Шелленберг выдержал паузу, как бы сомневаясь, достаточно ли надежен собеседник, чтобы делиться с ним подробностями. Но всё же был он иной раз не в меру тщеславен и к штандартенфюреру своему ненаглядному накрепко привязан. 

- В сорок первом, почти перед самой войной, я был в Москве. Зачем, Вас не касается, - сразу строго обозначил он. - В составе делегации от немецкой химической промышленности по фальшивым документам я ездил туда на несколько дней. Русские тепло нас встречали. В гостеприимстве им уж точно не откажешь. На одном из совместных ужинов мне не удалось объяснить, что я не большой любитель водки. И чтобы не вызывать подозрений...

- Перестарались? - от чистого сердца посочувствовал Штирлиц. Ему отлично были известны все диагнозы шефа. В том числе и повышенная болтливость нетрезвого Вальтера.

- Утром следующего дня мне казалось, что я сдохну в проклятой Москве среди коммунистов. А меня ведь только-только повысили. Но один советский товарищ проникся моими страданиями и буквально спас мою жизнь. Ну не курьез ли?

«Да уж, обхохочешься, - подумал советский разведчик Исаев. - А через несколько месяцев Германия обрушилась на Советский Союз в предрассветном тумане. Без объявления войны».

Словно уловив отголоски его затаённых мыслей, Шелленберг скромно потупился. 

- Такой вот сувенир, - промямлил он тихо, - видите, ещё раз пригодился.

- Спасибо за заботу, бригаденфюрер.

- Будет Вам, Штирлиц, - хмыкнул шеф, возвращаясь к вороху бумаг. - Идите, у Вас же дел невпроворот.

На Шелленберга вечно нападала какая-то суетливость, стоило ему совершить какой-нибудь простой человеческий поступок. Работа рядила его в костюм шефа разведки, компетентного во всех смыслах, в других амплуа он чувствовал себя неловко.

- Бригадефюрер, можно ещё один вопрос?

- Чего Вам?

- Вам Москва-то понравилась? - разведчик Исаев не устоял перед таким соблазном.

Вальтер склонил голову набок, перебирая в памяти картины той поездки. Ему было холодно там, причем постоянно, и боязно. Он всё ждал, что его разоблачат и арестуют местные спецслужбы. Приятного в командировке в Союз было мало. 

- Признаться, я смутно ее помню, - уклончиво ответил он.

Chapter Text

Мюллер сволочь, Шелленберг понял это с первого взгляда, с первой их встречи. Работать с ним было ужасно, не так омерзительно, как позже под руководством Кальтенбруннера, но ужасно. Этот деревенский надутый индюк постоянно грозился ущипнуть его побольнее. За самое мягкое место. Вальтер недоумевал, с чего Генрих так на него взъелся, или наоборот, так сильно он ему нравился что ли, что никак не отстанет, морда гестаповская. Много бед понаделал Мюллер Шелленбергу, однако самой опасной была история с Линой Гейдрих. 

 

- Вечером будьте в гражданском, - глухо распорядился Гейдрих, не поднимая головы.

- Хорошо, группенфюрер, - отозвался Шелленберг, укладывая документы со свежими начальственными росчерками в папку.

Сегодня «белокурая бестия» запланировала пойти в разнос, а верному Вальтеру волочь его потом домой, к жене и детям. 

- К нам присоединится Мюллер.

- Как скажете, группенфюрер.

Приятного мало, конечно, но таскать пьяного Райнхарда по Берлину вдвоем сподручнее. 

Рейд по ресторанам всегда начинался с самого шикарного, лишь ближе к рассвету они неизбежно оказывались в жутко злачных местах чуть ли не на самом столичном дне. Но первый заход всегда был приличным, можно сказать, богемным. Расторопные официанты, изысканные закуски, бутылки с внушающими уважение датами на этикетках. Гейдрих много шутил и громко смеялся, всем своим непринуждённым видом подавая пример спутникам. Проникнувшись его настроением, и те расслабились. Вечеринка потекла своим чередом, пока Мюллер, отставив бокал, не брякнул не к месту. Или, наверное, как раз в этот самый момент они с группенфюрером условились атаковать разомлевшего и потерявшего бдительность Шелленберга.

«А вы вроде бы неплохо провели тогда время, да?» 

У Вальтера кусок встал поперёк горла. От веселости Гейдриха и следа не осталось, шеф потемнел от злобы. Взглядом его можно было вены вскрывать, демонстративно, безостановочно моля о пощаде. 

- Вы хотите подробный отчет о моей прогулке с фрау? - сохраняя спокойствие и достоинство, по-деловому поинтересовался Шелленберг у начальника. 

- Вы только что выпили яд. Вам осталось шесть часов. Но я дам Вам противоядие в обмен на правду.

Правду, да великий боже, какую правду?! Да, группенфюрер отбыли в командировку. Да, фрау Гейдрих позвонила сотруднику супруга, молодому обаятельному человеку, которого тот сам привел в их дом и которому доверял. Женщина всего-навсего попросила составить ей компанию солнечным деньком. Что же в том преступного? Да, они посидели в кафе, говорили об искусстве. Ну хорошо, потом они пошли прогуляться к озеру. Кормили уток, продолжая говорить о ерунде. 

Пока Вальтер с колотящимся сердцем выдергивал свой хвост из-под тяжёлой лапы свирепого тигра, Мюллер, эта сволочь, довольно щерился, уминая под шумок икру. Гестапо следило, без сомнения, не смыкая очей в тот день до самого порога дома Гейдрихов, куда он отвез притомившуюся фрау. А ежели так, то достоверно известно, что ничего не было. НИЧЕГО! И группенфюреру тоже. К чему тогда сей цирк шапито с отравленными чашами? А ведь Шелленберг знал своего шефа и понимал,  тот мог на полном серьёзе отравить. Ему покончить с человеком - плюнуть и растереть. 

После долгой мертвящей паузы Райнхард вынес приговор. 

- Хорошо, допустим, я Вам поверю. Но поклянитесь, что больше никогда себе ничего подобного не позволите.

«Да я к ней на пушечный выстрел больше не подойду! И вообще женюсь от греха!» - пронеслось у Вальтера в голове. 

Теперь, когда опасность миновала и он официально помилован, в нем проснулась забившаяся было в угол с испугу гордость. Взамен своего «честного слова» он требовал противоядие немедленно. А то мало ли. Мюллер перестал лыбиться и нахмурил брови. Даже он не осмелился бы дерзить Гейдриху в сложившихся обстоятельствах. Грозный Райнхард молчал, сверлил Шелленберга глазами, но тому уже трава не расти. Не проняло. Криво ухмыльнувшись, группенфюрер подлил ему мартини. На вкус Вальтера слишком горького. Или померещилось? 

- Ну-с, - сказал Гейдрих отстранённо. - Теперь главное не попутать бутылки.

Шеф Гестапо взорвался хохотом, водка, кажется, достигла его злокозненного мозга. Мужчины, смеясь, позвали официанта, атмосфера вновь стала праздничной. Звенели тосты, звучала музыка, Гейдриху не понравился местный репертуар, слишком прилизанный. Они перебрались в другое заведение, где певичка повульгарнее и песенки фривольные. Зато больше народу танцует и больше одиноких златокудрых фройляйн с красными ртами, ожидающих приглашения пообжиматься на паркете. Метрдотель узнал важного человека и вертелся вокруг осой, выставляя «комплименты от заведения». Шелленберга уже тошнило от таких «комплиментов». Он как можно незаметнее отодвигал в сторонку тару с любого рода жидкостями. Шеф с Мюллером постепенно теряли человеческий облик. 

На свежий воздух честная компания выбралась в половине первого. Покачивающийся колосс Райнхард поддерживался разведкой внешней и внутренней. 

- Едем ко мне, - машет он рукой в сторону авто.

- Отвезти Вас домой, группенфюрер? - обрадовался Вальтер.

- Да, едем трахать мою жену.

Рано Шелленберг порадовался. 

- Думаю, не стоит, группенфюрер, - вслух усомнился он.

Крепкая рука прихватила его за шкирку и дернула наверх, поближе, чтобы лучше рассмотреть нахала. 

- Тебе что, не понравилось с Линой? - угрожающе прорычал Райнхард.

Балансируя на цыпочках, Шелленберг взволнованно облизал пересохшие губы. Пьяный шеф - сплошное наказание. 

- Не имел чести, - сказал он, просто лишь бы сказать хоть что-нибудь.

- Не имел?

- Нет.

- А хочешь?

- Нет, группенфюрер, не испытываю ни малейшего желания.

- Не понял. Ты считаешь Лину недостаточно привлекательной?!

Попавшего в замкнутый круг Вальтера хорошенько встряхнули для острастки. Сохраняя равновесие, он вцепился начальнику в руку повыше локтя, тем самым рискуя вызвать ещё пущий гнев: Райнхард не любил, когда его касались без дозволения. 

- Я имел в виду другое, - оправдывался Шелленберг. - Я в том смысле, что это же ВАША супруга. Как можно...

- Воот, - назидательно поднял указательный палец Гейдрих. - МОЯ. ЗАПОМНИЛ, МОЯ!

В голосе прорезались знакомые «козлиные» ноты. Наверно, сам Райнхард их услышал, потому как снова снизил тон до ровного шипения. 

- Заруби себе на носу, МОЯ, б****.

Вальтер закивал. 

- Как, впрочем, и ты тоже, - внезапно подобревший шеф грубо потрепал его по щеке и несильно отпихнул прочь.

- Может к бабам, - влез позабытый на время Мюллер.

- Да, - одобрил Гейдрих, - Вы абсолютно поразительно правы, Генрих, едем к Китти.

- В Вашем состоянии, шеф... - мякнул Вальтер, одергивающий пиджак.

- Я в состоянии в любом состоянии! 

- Тогда мне нужно вернуться и позвонить.

- Зачем?

- Предупредить, чтобы подготовились к Вашему визиту, группенфюрер.

- А да, точно. Пусть вырубают все на***. Иначе точно кому-нибудь яйца оторву.

Оставив Мюллера развлекать шефа, Вальтер вернулся в кабак и потребовал проводить его к телефонному аппарату. Оказавшись в тихом подсобном помещении, среди коробок и ящиков, он с облегчением выдохнул, опустившись на стул. Нет, такая работа сведёт его в могилу в расцвете лет. Тут либо он сам загнётся от нервов, либо начальство однажды силы не рассчитает. В центре прослушки борделя Китти остались недовольны очередной спонтанной «инспекцией». Каждый такой сеанс веерного отключения пишущей аппаратуры выливался потом в часы наладочных работ. 

- Я могу передать группенфюреру Ваши претензии, - раздражённый Шелленберг сорвался на низший чин, причитающий на том конце провода, - как думаете, он сочтет их объективными и достаточными, чтобы сразу расстрелять Вас, без, так сказать, предварительной обработки?

- Когда ждать господина группенфюрера Гейдриха? - немедленно отщёлкал ответственный специалист.

- Через двадцать минут, - сказал Вальтер и бросил трубку.

- ШЕЛЛЕНБЕРГ, МАТЬ ВАШУ ЗА НОГУ, ВАС ТОЛЬКО ЗА СМЕРТЬЮ, - взревел докуривающий подле машины Райнхард.

- Прошу прощения, - извинился тот, влезая за руль.

- Говорил же, надо было ехать без него, - проворчал Мюллер с заднего сидения, прикладываясь к серебряной фляжке. 

- Он один, негодяй, достаточно трезвый, чтобы вести эту гребаную колымагу. Так что без нашего маленького Вальтера никуда.

- Да уж, он у нас во все дырки затычка. 

- А вот сейчас и проверим, - хохотнул Гейдрих, наотмашь хлопнув дверью.

Шелленберг мысленно смирился с тем, что к себе домой прибудет перед самым рассветом.

Chapter Text

Штирлиц размышлял. Расположившись в тени ветвей дерева в чудом уцелевшем под бомбёжками скверике. Кругом кое-как наспех разобранные руины, и крошечный пятачок умиротворения и зелёных насаждений, немного обожженный по краям. Неспешно потягивая сигарету, он всматривался в снимок красивой броской женщины. Симпатичной брюнетки с томным зовущим взглядом в усыпанном пайетками платье в пол. Такие фотокарточки обычно носили с собой или развешивали в казарме одинокие солдаты, чтобы образ артистки согревал их сердца на далёких фронтах. Конкретно с этой деятельницей искусства Штирлицу вскоре предстояла встреча для передачи пакета. Особа должна была выступить посредником между ним и другим разведчиком, видеться с которым лично Центр запретил. Он только что заполучил это фото, развернув газету, оставленную кем-то до него на скамейке. Оно было подписано, то есть в уголке имелся размашистый автограф, а на обратной стороне накарябан адрес кабаре.

  - Хороша, - раздалось прямо над его ухом.

  Вздрогнув, Штирлиц обернулся. Облокотившись на спинку скамьи, Шелленберг любовался певицей через его плечо. Неизвестно, сколь долго он там стоял и как так чертовски бесшумно подкрался. 

- Напугались? - ухмыльнулся шеф.

- Вы очень неожиданно появились, мой бригадефюрер.

- Нет, это вы очень неосмотрительно потеряли бдительность, - подковырнул Шелленберг, присаживаясь рядом. - Неужели вы наконец-то выбрали себе невесту, Штирлиц?

- Никак нет, это... - Макс с нарочитой небрежностью взмахнул карточкой. - Я же еду в Вену послезавтра.

- Я помню, - шеф закинул ногу на ногу, пытливо разглядывая подчиненного.

- Рекомендовали сходить послушать, говорят, любопытная исполнительница.

- Неужели.

- Да, и очень популярная.

- Угу, - глубокомысленно выдал Шелленберг, но штандартенфюрер видел, что профессиональная подозрительность в нём угасла вместе с любопытством. – Значит, Вена поёт и танцует даже под бомбами.

- Не мудрено, - согласился Штирлиц, - при таком-то гауляйтере.

 Рассмеявшись, Вальтер запустил руку в карман за сигаретами и, не найдя их там, принялся обеспокоенно себя обшаривать. Макс любезно предложил ему свои. Поморщившись, тот выцепил одну из мятой пачки.

- Всё же, что вы тут делаете, бригадефюрер? - спросил Штирлиц, пока он прикуривал от огонька спички в чашке его ладоней.

- Ехал в машине, разболелась голова, решил прогуляться, - пожал плечами Вальтер.

- Без охраны?

- Помилуйте, Штирлиц, на что она мне в Берлине? Боже, какую же дрянь вы курите, - проворчал Шелленберг, глухо кашлянув и сердито уставившись на тлеющий кончик сигареты.

- А вдруг налёт?

- Тогда телохранители меня точно не спасут.

- Верно, конечно, но это неосмотрительно с вашей стороны так рисковать. Многие поплатились за подобное легкомыслие.

- Он был не на родине и окружали его не немцы, - напомнил Вальтер, - если вы о покойном Гейдрихе.

- Среди немцев тоже встречаются предатели, - резонно заметил Штирлиц.

- Машина следует за мной, - сдался шеф, избавляясь от окурка. - Вам спокойнее?

- Гораздо.

- Вопрос в том, что вы сами делаете здесь в разгар рабочего дня?

 Сцепив пальцы на колене, Шелленберг весь обратился в слух. Как же нравилось ему слушать вдохновенные объяснения подчинённого! Всегда оригинальные и с юмором – просто талант, иначе не скажешь. Главное ещё и не подкопаешься.

- Я, мой бригадефюрер, считаюсь сотрудником больше умственного труда, нежели физического, а работать мозгами можно где угодно. На свежем воздухе даже полезнее. Кислород способствует, знаете ли, рождению свежих, нестандартных идей.

- Ох, Штирлиц, - вздохнул Вальтер, снова не в силах сдержать улыбку.

Мимо них прошмыгнула стайка говорливых девушек, торопящихся по своим неведомым делам, чуть в сторонке у лужи копошилось несколько детишек в заляпанных куртках. Никто из прохожих не обращал на них внимания, так как оба были в штатском. У кого могут вызвать подозрения двое обычных мужчин в шляпах, вышедших в послеобеденный час подышать на улицу.

   Неожиданно Шелленберг испытал сильное желание пригласить Штирлица к себе, выпить коньяку, посидеть у камина и покурить действительно хороших сигарет.  Он уже давно жил один. Супругу тревожили бомбёжки, особенно после одного невероятно счастливого несчастного, как ни крути, случая. Они тогда жили поблизости от тяжёлой зенитной батареи, как казалось, в относительной безопасности. Однажды не спустились в убежище после тревоги, а вражеский снаряд упал слишком близко. Квартира была разрушена. Крупный осколок бомбы, к ужасу родителей, воткнулся в стену прямо над кроваткой сына. Малыш, впрочем, не очень-то испугался: лежал, присыпанный чёрной пылью, и улыбался из своих подушек. В конце концов Вальтер вывез семью за город, подальше от сирен и пожаров для общего спокойствия. Из-за постоянной загруженности работой, командировок и прочих хлопот он редко выкраивал время для домашнего очага. Просто же человеческого присутствия не хватало. Штандартенфюрер, как никто другой из его подчинённых, умел поднять шефу настроение и развлечь достойной шуткой. Он был умён и вежлив, честен, Вальтер готов был ему доверять. На роль друга-отдушины подходил идеально.

   Вслух Шелленберг ничего не сказал, лишь устало вздохнул. Его вечером ожидала аудиенция у Гиммлера и новый приступ непрошибаемого рейхсфюрерского упрямства. Подумать только, земля буквально горит у них под ногами, а этот мозгляк ещё сомневается. Время уходит, удобные моменты упускаются. Соперники, враги и союзники не сидят на месте – обстановка меняется ежесекундно. Неизвестно сколько часов он будет распинаться перед стариком. Да и самому Штирлицу наверняка нужно собраться в поездку, подготовиться к ней.

- Не тратьте свободное время в Вене впустую, - посоветовал шеф, вставая на ноги. - Сходите лучше в оперу, раз уж будете там.

- Так и поступлю, бригадефюрер.

Послушной тенью Макс последовал за ним. Молча они покинули сквер, вышли к дороге. Служебная машина появилась немедленно: шелестя шинами, подкатила к тротуару.  Штирлиц открыл для начальника  дверцу.

- Всё равно побежите к певичке, да? - с легким разочарованием предвидел Шелленберг. - Впрочем, кто же устоит, - слабая искра веселья вспыхнула в его глазах. - Удачи в Австрии. Приедете – расскажете о своём культурном просвещении.

- Конечно, бригадефюрер. До свидания.

- До свидания.

«Устал, - думал советский разведчик Исаев, глядя на отъезжающий автомобиль. - Устал и сдаёт».

Ночью того же дня тихий скверик сгинул под градом бомб.

 

Chapter Text

Если звонил Гейдрих, или от него, Вальтер почти всегда это угадывал. Прямо, можно сказать, печёнкой чувствовал, что САМ ищет с ним контакта, и почти сразу его вызывали «на ковёр».  Такая обострённая интуиция легко объяснялась особыми отношениями между ними. Взаимосвязь руководителя и подчинённого - это всегда хитросплетение административных и личных связей, и если с первым всё очевидно и задокументировано, то во втором полная неразбериха. К Гейдриху Шелленберг испытывал весь спектр человеческих эмоций – от уважения до обжигающей ненависти – в различных комбинациях в каждом конкретном случае. Всякое начальство – неизбежное зло, с которым надо уметь уживаться и находить способы более эффективного взаимодействия. Ведь не побегав с бумажками по чужой указке, никогда не поднимешься туда, где уже ты будешь указывать, кому и куда бежать. Поэтому Вальтер смиренно переносил все начальственные закидоны, заодно выработав личный подход к поручениям сверху, с практической пригодностью которых он лично был не согласен. Как он позже поучал Отто Скорцени, если руководителю вступила в голову дурацкая идея и он требует от тебя разорваться, но совершить невозможное, нельзя пороть горячку. То есть да, надо принять распоряжение, изобразить бурную деятельность и решить задачу как надо или вообще продолжать «деятельность», покуда шефы вовсе не позабудут про свои планы или не изменят их. Чаще они их меняют, начиная вытрясать из своих подчинённых душу по другому поводу. Получается и «волки сыты», в смысле довольны оживлённым подобострастием, и «овцы целы», в плане времени, сил и нервов, которые не тратятся впустую.

   Но, к прискорбию Шелленберга, схема срабатывала не каждый раз. Вот у Гейдриха была прекрасная память, можно сказать, феноменальная. А вот терпение не резиновое.  Порой среди прочих своих дел он вспоминал про задание, данное кое-кому не в меру хитрому, и вот тогда печень Вальтера начинала подозрительно покалывать. Телефонный звонок следовал незамедлительно.

«Ко мне. С документами. Живо!» - велели ему скрипуче и отрывисто.

 С какими именно бумагами надлежало явиться, Вальтеру предлагалось додуматься самостоятельно. По дороге заодно обмозговать, как будет выкручиваться из сложившегося положения. 

  У группенфюрера уже кто-то был, но его пустили в кабинет сразу же. По своей укоренившейся привычке  Гейдрих раздавал поручения нескольким топтавшимся рядом сотрудникам, не отрываясь от чтения докладной записки.  Тем самым он подчёркивал свою крайнюю перегруженность и значительность. Губы Шелленберга презрительно скривились: тоже мне Цезарь. Коллеги ушли, а группенфюрер, словно не замечая вытянувшегося напротив Вальтера, продолжал шелестеть листками. Целых десять минут пришлось неловко переминаться с ноги на ногу, прежде чем на него наконец-то обратили внимание. Они одновременно поглубже вздохнули. Райнхард, чтобы начать говорить, а Шелленберг по инерции, потому что следом его накрыло с головой.

   Гейдрих умел быть галантным с дамами, подобострастным с Гитлером и Гиммлером, умел держаться в обществе с офицерским достоинством – он умел всё, если хотел. Но в гневе и раздражении, в отсутствие свидетелей, с младшими чинами он порой превращался в грубое чудовище. Служба на флоте только способствовала его умению выстраивать заковыристые конструкции из неприличных слов, от коих у выросшего в интеллигентной семье Вальтера «вяли» уши.

- Выньте голову из жопы, Шелленберг, и займитесь своими непосредственными обязанностями! - разорялся группенфюрер. - Или вы считаете, вас тут просто так держат, для красоты?!

  Если выпадал короткий перерыв в брани, Вальтер пытался вставить тихое робкое протестующее слово и тем застопорить разогнавшуюся негодующую махину. Чем, кажется, только раззадоривал Гейдриха.

- Закройте рот! - взвизгнул группенфюрер. - Если Вы не способны решить элементарную организационно-административную проблему, то, может быть, Вам было бы лучше стать помощником какого-нибудь адвокатишки во вшивой конторе.

  «А кто именно отговорил меня от юридической карьеры во «вшивой конторе»? – вспомнилось Шелленбергу. – И отчего же я не выбрал тихую размеренную службу? Жил бы сейчас поживал, можно было бы со временем открыть своё собственное дело». Выражение его лица стало отстранённым и даже немного мечтательным, перемена от Гейдриха не укрылась. Не раздумывая долго, он швырнул в ушедшего в себя и переставшего внимать ему Вальтера тяжёлое пресс-папье. Оно пролетело мимо, но достаточно близко, чтобы ошеломить молодого человека.

- Поднимите, - грозно приказал Гейдрих.

Душу он отвёл, оттого успокоился и в целом был готов перейти к конструктивной беседе.

Сходивший за бронзовым «орлом» Шелленберг опасливо подошёл к столу, небрежным жестом ему велели сесть.

- Так отчего же Вы игнорируете мои поручения? - с нажимом спросил группенфюрер.

- Я ни в коей мере не игнорирую их, - начал Вальтер, хотя и знал, что шеф не выносил, когда ему перечили. Однако пришла пора им выяснить, кто из них и чего хочет. - Просто в процессе работы я иногда сталкиваюсь со спорным моментом, что очень мне мешает. Вы могли бы помочь разобраться в нём, группенфюрер.

  Гейдрих заинтересованно дёрнул головой.

- Давая мне распоряжения, вы ожидаете от меня определённого результата, так? Снабжая инструкциями касательно методов достижения этого результата, вы предполагаете их неукоснительное исполнение. И, подчиняясь приказу, я должен действовать, опираясь на предложенный вами план. Однако, если следуя данному плану, я не достигну поставленной вами цели, кто будет нести ответственность за провал?

   Как ни крути, Шелленберг с необъяснимым нахальством и бесстрашием запрашивал себе «пространство для манёвра». Не только для одного конкретного злополучного поручения, а в принципе. Ни один мускул не дрогнул на лице Гейдриха, но его длинная рука с невозможными паучьими пальцами вновь многозначительно легла на пресс-папье.

- Должно быть, у вас есть своё виденье решения проблемы.

- Если позволите, группенфюрер, - раскрывая папку, сказал Вальтер.

  Чего-чего, а времени собрать информацию, проанализировать её и накидать новую схему у него было достаточно. И если уж он начинал излагать, ничто не могло его остановить. Работая голосом, интонациями, ловко сплетая правильно подобранные слова, он очаровывал собеседника, деликатно склоняя его на свою сторону. Словно заклинатель змей и драконов. Выслушивая гладкую журчащую речь, Гейдрих закурил и принялся разгуливать по кабинету. Выпуская дым из ноздрей, он думал, что не ошибся в Шелленберге – этот далеко пойдет. Умный, хитрый, да ещё и изворотливый. Немного нерешительный, да, из-за осторожности. Не любит рисковать, предпочитает порассуждать, понаблюдать, оттого иногда упускает крупную рыбу. Правда это всё наживное, придёт с возрастом, уверенностью и опытом. Своего-то не упустит никогда, без сомнения. Умеет найти подход к людям, уболтать если нужно. Обманчиво мягок и обаятелен, вцепиться зубами может так, что мало не покажется. Пока ещё подвержен влиянию романтического ореола разведывательной службы. Но и это облетит шелухой по мере карьерного роста. Вопрос в том, как высоко маленький Вальтер про себя планирует вырасти. Аппетит тоже приходит во время еды. Не упустить бы момент, когда из талантливого полезного сотрудника Шелленберг превратится в опасного. Особенно учитывая, как много он уже знает и чего ещё нахватается. 

- Хорошо, - резко оборвал Гейдрих.

 Пусть сидя, но Вальтер по инерции выпрямился и смолк.

- Можете, - снизошёл группенфюрер, - действовать, как считаете нужным. Однако, - он наклонился к самому уху Вальтера доверительно прошептать, - если вы с этим обосрётесь...

Взволнованно облизав губы, Шелленберг посмотрел начальству в глаза.

- Я понимаю, группенфюрер.

- Чудесно, - порывисто распрямился тот. - Пошёл вон.

  В приёмной столпились ожидающие своей очереди посетители. На вывалившегося из кабинета Вальтера смотрели сочувственно, даже с жалостью. Он холодно поприветствовал присутствующих и поторопился скрыться от посторонних глаз. Напускное высокомерие вызвало у геноссен неодобрение.

- Скажите пожалуйста, какая важная птица, - посетовал один из них, обращаясь к своему собеседнику, - а ведь всего ничего в аппарате. Полуфранцузик, выскочка.

  «Ничего, ничего, - повторял себе тем временем Шелленберг, шагая по коридорам власти и неся в записной книжке свои «десять пунктов» плана преображения германской разведки. – Время ещё не пришло».

  Механизм истории тикал своим чередом.

 

Chapter Text

Штрилицу выпала уникальная возможность погонять Шелленберга.

Однажды в разговоре тот совершенно внезапно вспомнил, что штандартенфюрер, на минуточку, чемпион Берлина по теннису.

- Когда вы только успели? - прокомментировал шеф.

Через несколько недель, приодетые в белоснежные свободные брюки, они до изнеможения носились по площадке, размахивая ракетками. Упрямый Вальтер с мальчишеским задором пытался обыграть подчинённого. Штирлицу было не стыдно выйти с ним на корт, но до уровня профессионала тот конечно не дотягивал. Чересчур подвижные виды спорта явно не вызывали у него энтузиазма, выдыхался быстро. Проиграв очередной гейм, он с тоской смотрел вслед упущенному мячу.

- Что ж, - сказал взмокший, тяжело дышавший Шелленберг, - и снова вы победили!

- Прошу прощения, бригадефюрер, - автоматически извинился Штирлиц, приблизившись к сетке.

- Что за новость просить прощения за победу?! - возмутился тот, подойдя к противнику с ракеткой под мышкой. - Нелепо извиняться за собственное превосходство в чём бы то ни было. Вы ловчее, опытнее и сильнее - вы побеждаете.

- Да? Всё это время я думал, вы мне милосердно поддаётесь, шеф.

- Вот только обойдёмся без грубой лести, Штирлиц, - нахмурился Шелленберг, - этого не люблю. Подмазываться тоже надо уметь деликатно и с выдумкой. Вы можете так, я знаю. И потом, нет ничего страшного в том, что вы меня одолели. Спорт — это, в первую очередь, благородное состязание, всевозможные уловки лишают его обаяния. Мне, напротив, нравится играть с вами честно, хотя бы здесь...

Намёк просвистел мимо Штирлица, как неожиданная подача, рефлекс побудил его среагировать.

- Что вы имеете в виду, мой бригадефюрер, - с прежней милой улыбкой уточнил он.

Поигрывая ракеткой, Шелленберг посмотрел на него исподлобья сумрачно, оценивающе. Со стороны казалось, начальник, вопреки высоким утверждениям, совершенно недоволен торжеством над ним какого-то штандартенфюрера, смеющего не только иногда дерзить шефу, внаглую врываться в его кабинет, совать нос куда не следовало бы, так ещё и обставлять в теннис. Но Макс понимал, дело не в игре. Всё куда глубже и тревожнее для разведчика Исаева.

- В нашей профессии, Штирлиц, мы не имеем права быть честными ни в противостоянии с врагом, ни в отношениях с друзьями и близкими, ни даже сами с собой до конца мы не можем быть откровенны. От степени нашей нечестности зависит эффективность работы разведки. Если для нас существуют правила, то мы систематически их нарушаем и переписываем, лишь бы не погореть. Со временем это утомляет и хочется не шпионской, а простой и понятной игры. Гейм, сет, матч – и никакого обмана, ничего кроме быстроты реакции и движений. Вот о чём я толкую, друг мой, - мягко пояснил Шелленберг, постепенно светлея лицом. Его лукавая улыбка и всезнающий снисходительный взгляд вынудили Исаева передёрнуться. Хотя выглядело это, как если бы он двинул плечами, стараясь избавиться от прилипшей к потной спине рубашки.

- Отдышались? - оживился Вальтер.

- Хотите продолжить? - ухватился за способ соскочить со скользкой темы штандартенфюрер.

- Отчего бы и нет?

- Ну, я подумал...

- А вы не думайте, - искренне посоветовал Шелленберг, бодренько отбегая обратно на позицию, - не думайте лишнего, давайте продолжим играть!

- Как скажете, бригадефюрер, - Макс отправился за новым мячом.

 

Chapter Text

С утра Гейдрих был не в духе: плохо спал, кофе оказался недостаточно крепким и подчинённые спозаранку ужасно, ужасно его разочаровывали. Особенно Шелленберг, который отчего-то не явился на совещание. Остальные участники не знали, куда он запропастился, кто-то предложил отправить адъютанта, но не любивший терять время попусту группенфюрер сразу перешёл к повестке дня. В конце концов Вальтер так и не нарисовался, и пустой стул мозолил Гейдриху глаза, доводя до кипения. Распустив собрание, группенфюрер позвонил в кабинет к этому негодяю, но трубку никто не снял. Здесь его отвлекли посетители, расправу пришлось ещё немного отложить. Никого специально посылать Райнхард не стал, испытывая кроме негодования, любопытство, где пределы у наглости этого молодчика. Он только что и выяснил: здания Шелленберг в последние несколько часов точно не покидал.

Позже, избавившись от назойливых жалобщиков, Гейдрих отправился за ним лично. Так сказать, если Магомет не шёл, то гора сама придёт, всем своим вулканическим массивом на грани извержения. Вальтер ему был нужен. И от сознания этой нужды, которая день ото дня только крепла, группенфюрер чертыхался. За короткий срок к Шелленбергу протянулось столько служебных ниточек, что в паутине СД он постепенно становился всё более важным узелком. Необходима информация — спросите Вальтера, он, если не знает сам, знает, кого спросить. Нужно сочинить документ, так чтобы и гладко, и хитро, и всем угодило — идите к Вальтеру, дипломированному юристу. Нужен переговорщик, способный примирить не сошедшихся во мнении руководителей отделов — зашлите этого ясноглазого говорливого красавчика, получите обе подписи через час-полтора. Не с кем выпить вечером в неформальной обстановке, а душа просит – ну да, снова милый Шелленберг, который, как почти не пьющий, потом ещё и домой отвезёт. С одной стороны, удобно иметь такого под рукой, с другой – Гейдриху не нравилось чувствовать себя зависимым, хотя бы даже в мелочах. А от трудолюбивого сотрудника всякий начальник зависим.

Стрекотавшая на печатной машинке симпатичная секретарша при появлении грозного группенфюрера подскочила как ужаленная.

- У себя? - спросил Гейдрих, проходя мимо.

Игнорируя сбивчивый ответ, он без стука ввалился в залитый солнцем кабинет.

Вальтер был на месте всё время, собственно, он никуда с этого места и не девался, несколько часов уж точно. Он крепко спал за рабочим столом на ворохе бумаг. Ветерок из открытого окна шевелил уголки исписанных листов и его растрепанные волосы. Оценив экспозицию, Райнхард сделал шаг назад, обернувшись к немного испуганной секретарше.

- Он вчера уезжал домой? - поинтересовался Гейдрих тихо, едва ли не полушёпотом.

- Нет, - уверенно ответила девушка. Она сама обычно приходила на работу очень рано, а вышедший пожелать ей доброго утра Шелленберг был помят, с глубокими тенями под глазами и в той же рубашке, что и вчера.

- Понятно, - заключил группенфюрер, входя и аккуратно прикрывая за собой дверь.

Гейдрих старался особо не шуметь, впрочем Вальтер заснул настолько основательно, что шорох шагов по ковру и чуть слышный скрип половиц едва ли могли его побеспокоить. Особенно после двух суток практически без отдыха. Телефон натужно закряхтел, но как-то неубедительно, словно на последнем издыхании. «Надо сменить аппарат», - сделал про себя заметку группенфюрер, подняв и тут же опустив трубку.

Облокотившись на стол, он заглянул в последние записи. Перед тем как отключиться, мозг Шелленберга работал над докладом Гиммлеру, который собственно должен был делать Гейдрих. Не располагая ни временем, ни желанием, он спихнул сей труд на подчинённого и очень надеялся получить готовый экземпляр в тот день к обеду. Собрав развалившиеся листки, группенфюрер с карандашом наперевес углубился в чтение. К чести Вальтера, всё было готово, даже заключение. Просто оно выступало подушкой, и не было никакой возможности с ним ознакомиться. Оставив на полях ряд комментариев и выделив несколько сомнительных формулировок, Гейдрих отложил черновик. Крутя в пальцах карандаш, он смотрел на Шелленберга весь в сомнениях. Но натура взяла над ним верх, и он что есть силы, от души грохнул по столешнице кулаком.

Бедняга Вальтер решил, что начались вражеские бомбёжки, не иначе. Вырванный из блаженной темноты, он моргал, пытаясь понять, что происходит и отчего над ним возвышается Гейдрих с непроницаемым выражением лица.

- Внесите исправления согласно моим замечаниям. Рассчитываю получить машинописный вариант до 16:00, - распорядился тот, разворачиваясь на каблуках.

- Конечно, группенфюрер, - заученно промямлил всё ещё не собравшийся с мыслями Вальтер.

Он не видел улыбочки Райнхарда, про себя хохотавшего от вида встрёпанного растерянного Шелленберга.

- Сделайте ему кофе. Настолько крепкий, насколько возможно, - велел он поджидавшей под дверью секретарше.

Настроение у Гейдриха внезапно улучшилось.

 

Chapter Text

Чувство юмора Штирлица стало легендой в VI управлении, да и во всем РСХА. Его ворчливые шуточки, тонкие и очень колкие, порой передавались из уст в уста, кочуя из кабинета в кабинет. Не каждую из них и не все их понимали, в силу грубой душевной организации или умственного потенциала, не у всех они вызывали улыбки, в том числе и искусственные. Кое-кто считал это излишеством для сотрудника разведки, а вот шефу Шелленбергу наоборот нравилось. Некоторые шуточки иногда и его раздражали, правда виду он старался не подавать. Тут сделай однажды выговор, и умница Штирлиц в служебном рвении решит перестать досаждать шефу остроумием. Кто тогда будет заставлять Вальтера улыбаться в суматохе дел и забот? 

Поощряемый начальством штандартенфюрер постепенно осмелел настолько, что оказался на «грани провала». Увлёкшись, не рассчитал «убойную силу» шутки...

 

Давно знакомый адъютант в приёмной, прежде чем проводить его к шефу, предупредил: 

- Сегодня сильно не в духе.

- Что такое?

- Опять мучается, с утра на таблетках.

Здоровье Шелленберга в последнее время оставляло желать лучшего. Переработками, недосыпом, пропущенными обедами, как следствие перекусами на скорую руку он довел себя до прискорбного состояния: похудел, осунулся, чаще стала беспокоить и без того слабая печень. От личного массажиста рейхсфюрера, возомнившего себя доктором, толку никакого не было, а другие единогласно рекомендовали диету, сон и покой. Непозволительная роскошь в тяжелый для Германии период  борьбы не на жизнь, а на смерть. 

- Понятно, - сказал Штирлиц, задумав небольшой бодрящий розыгрыш.

Вальтер, опираясь на подоконник, страдальчески смотрел в окно, медленно и глубоко дыша. Желтоватый и явно измотанный физическим недомоганием, он производил удручающее впечатление. По-человечески разведчик Исаев сочувствовал своему врагу, даже уважение испытывал. Иные давно забились бы в тёплое логово спальни, воспользовавшись привилегией высокого поста, и едва ли кому пришло бы в голову упрекнуть больного. Но вместо этого, пока с болью можно было справиться лекарствами, Шелленберг неизменно являлся на работу к положенному часу изящный и отглаженный. 

- Добрый день, Штирлиц, - поприветствовал бригадефюрер, отворачиваясь от городского пейзажа, чтобы неспешно вернуться за стол.

- Здравствуйте, - придав лицу напряжённой серьёзности, кивнул тот.

- Что-то случилось? - заметив встревоженное выражение лица подчинённого, Вальтер нахмурился.

Вот не хватало ему сейчас неприятностей каких в довесок. Голова кружилась и в ушах жутко шумело с полчаса как. То ли от переутомления, то ли от передозировки обезболивающих. Он совершенно не представлял, как с этим бороться. Подумывал уже дезертировать со службы и отлежаться, пока чего доброго...

- Бригадефюрер, - многозначительно, подчёркивая каждое слово, сообщил Штирлиц, - кажется, фюрер ВСЁ ЗНАЕТ.

Экспромт сразил Шелленберга наповал. 

- Бригадефюрер?

Ответа не последовало. Шеф разведки очень тихо и очень без сознания лежал на полу, и что-то подсказывало: он вовсе не притворяется, подыгрывая хохме. Проклиная всё на свете и себя в особенности, Штирлиц кинулся к начальству, по пути успев прикинуть текст шифровки в Центр: «Юстас Алексу. Довёл Шелленберга до Кондратия. Случайно.» 

«В Москве от души посмеются. Наверное», - усомнился разведчик Исаев, опускаясь на колени и переворачивая Вальтера на спину.

«Но куда ты влез, дружочек, что так боишься осведомлённости Гитлера?» - неизбежно задумался штандартенфюрер, заглядывая в измождённое, сейчас вполне умиротворённое лицо шефа. Конечно во всём виноваты обстоятельства. Выдержка у Шелленберга обычно прекрасная, броня не пробивается даже самыми тяжёлыми психологическими провокациями. Будь он здоров, никогда бы не позволил себе так открыто продемонстрировать сопричастность к чему-то противозаконному. Любопытно.

Или нет? Может, всего-навсего совсем ему худо сделалось. 

Лупцевать Вальтера по щекам у Штирлица рука не поднялась; он деликатно встряхнул его – без особого результата. Пришлось браться за графин с водой и, отпив немного, окатить шефа живительным фонтаном. Содрогнувшись, Шелленберг сморщился, инстинктивно прикрываясь рукой. Моргнув раз, другой, третий, он ошеломлённо провёл пальцами по влажному лицу. 

- Вы на меня плюнули, - в замешательстве воззрился он на штандартенфюрера.

- Я вас сбрызнул, - спокойно ответил тот, помогая растерявшемуся Вальтеру встать и утвердиться в вертикальном положении. - Как вы себя чувствуете, бригадефюрер, не ушиблись? Возможно лучше позвать врача и...

- Штирлиц, к чёрту врача, - худые руки насмерть вцепились в плечи. - Что, что знает фюрер?

- Он знает всё. ОН же Фюрер, - невнятно пробормотал Макс, виновато потупившись.

Вышло как-то совершенно не остроумно. 

Лихорадочный огонёк в глазах Шелленберга мгновенно потух. Вместе с ним отхлынули и последние силы.

- Я вас расстреляю, - тихо сообщил он, отстраняясь. - Сейчас возьму бумагу и ручку, Штирлиц...

- Ваше право, бригадефюрер, - без возражений согласился неудачливый шутник, всё ещё не отходя от начальника ни на шаг и стремясь поддержать.

- Да отвяжитесь, - с раздражением огрызнулся шеф, когда наконец тяжело опустился на стул. - Клоун несчастный, идиот.

Исаев слушал молча, размышляя над тем, как будет возвращать утраченные позиции, если его не поставят к стенке. 

- Прошу прощения. 

- Идиот, - снова и снова повторял Шелленберг, но не то чтобы со злобой, а скорее сокрушённо.

Зазвонил телефон. Чтобы бледный, едва живой Вальтер лишний раз не тянулся, Штирлиц сам подал ему трубку. И наблюдал, как шеф вяло беседует с кем-то, видно не особенно высокого звания, потому как отвечал звонившему он сухо и отделался быстро. В кабинете повисло тяжёлое смущённое молчание и гнетущая неопределённость.

- Пойдите и скажите Виту, чтобы вызвал мне машину, - наконец велел Шелленберг, откидываясь на спинку стула и прикрывая веки.

- Так точно, - подорвался штандартенфюрер.

После этого фиаско он несколько недель ходил в опале на радость недоброжелателям. Шеф – отдохнувший дома, посвежевший и окрепший – с ним не разговаривал, иначе как по делу и ледяным тоном. Дотошно ко всему придирался. В общем, оттаивал долго, болезненно переживая позорный обморок на виду у сотрудника, пусть и надёжного, не болтливого – стыдно-то всё равно. Штирлиц понимал: не лез, не унижался, сосредоточенно трудился, ждал на периферии. Терять расположение Шелленберга было ни в коем случае нельзя. Через некоторое время, присутствуя при дискуссии Макса с коллегами, шеф улыбнулся – слабо, сдержанно – его саркастическим замечаниям в адрес одного из них. Позже стал ухмыляться неприкрыто. Постепенно их взаимоотношения устаканились, и Исаев с облегчением вновь ощутил себя «протеже». 

С шуточками он не завязал, только стал обдумывать их тщательнее, однако оставался верен образу саркастичного Штирлица. Нет-нет, да заваливался к шефу с громким: «НЕ ПАДАЙТЕ В ОБМОРОК, бригадефюрер...». Вальтер делал вид, будто не понимает о чём речь.

Chapter Text

Гейдриха назначили заместителем рейхспротектора Богемии и Моравии, и, счастливый донельзя, он отбыл «усмирять чехов». Чем в известной степени осложнил доступ сотрудников к себе. Теперь при возникновении острой необходимости нужно было использовать телеграф, радио, посылать курьера или самому волочься в командировку в Прагу. Правда не всё можно доверять бумаге или посыльному, группы радиоперехвата у противника есть, телефоны прослушиваются, а шифровать лишний раз бывает не с руки. Разъезжать по Рейху туда-обратно – где напастись времени, как говорится. Оттого, если не горело, Шелленберг предпочитал дождаться, когда новоявленный рейхспротектор сам приедет в Берлин по делам. 

 

Погружённый в служебные мысли, Шелленберг не сразу обратил внимание на весело болтавшую группу гестаповцев на вершине лестницы. Он шёл к Гейдриху за консультацией в одном спорном вопросе, решать который самостоятельно, на свой страх и риск, не хотел. Обергруппенфюрер как раз прибыл на личном самолёте  в столицу (навыки пилота даром не пропадали) и с обеда заседал в кабинете, разбираясь со скопившимися завалами. В том, что будет принят, Вальтер не сомневался. У него было преимущество положения и вообще... 

- Шелленберг!

Остановившись, Вальтер оторвал взгляд от ступенек под ногами. 

Бывшие коллеги из IV управления разошлись, и остался только один из них, с отвратительной, обманчиво вежливой ухмылочкой на наглой самодовольной физиономии. 

- Эйхман! - констатировал Шелленберг, надевая маску дружелюбной приветливости.

- Хайль Гитлер.

- Хайль, - без особого рвения отсалютовал Вальтер, поскорее преодолевая разделяющее их пространство, лишь бы не смотреть на австрийца снизу вверх. Не заслужил такой чести.

- Вы случаем не к обергруппенфюреру? - поинтересовался Эйхман.

- К нему, - подтвердил Шелленберг, собираясь на том и раскланяться.

Не то чтобы этот деятель прямо так сильно не нравился шефу разведки, но и симпатии не вызывал. В некотором смысле, из соображений безопасности, следовало держать с ним разумную дистанцию: ведь тот занимался «грязным» делом, а Вальтер дорожил своими «белыми перчатками». 

- Какое совпадение! Я тоже, - не без удовольствия сообщил ему гестаповец, зашагав рядом едва ли не в ногу.

Возмутительная бестактность, но Шелленберг не позволил негодованию возобладать над арийской выдержкой. Только подивился, с каких это пор подобные личности набрались столько наглости.

- Как ваши дела, кстати? Как поживают ваши шпионы?

- Беспокойно, - Вальтер намеренно непринуждённо улыбнулся, - как и следует поживать врагам Рейха в Рейхе. 

- Умирают со страху в ожидании разоблачения? - перенял его язвительную манеру гестаповец.

- Они не успевают даже испугаться: мы работаем достаточно оперативно. Позвольте в свою очередь поинтересоваться, как ВАШИ ЕВРЕИ? Тоже умирают со страху в ожидании?

«Или просто умирают?» - мысленно добавил осведомлённый шеф разведки. Вслух не стал, слишком опасно, можно было потом поплатиться за неосторожные слова. 

Впрочем Эйхман и без того прочитал утаённое в контексте. Ухмылка его мигом превратилась в оскал. Затрудняясь с изобретением ответной дерзости, он терял позиции в беседе. 

- Мы тоже работаем, - с некоторым апломбом заявил он, не придумав ничего путного.

- Не сомневаюсь, - шеф сиял тем ярче, чем сильнее это раздражало «главного по евреям».

- Вы зря так, Шелленберг. Еврейский вопрос...

Предчувствуя пафосную лекцию на тему опасности мирового еврейства, его разлагающего влияния на нацию и вообще о том, какие они неполноценные во всех смыслах, Вальтер предпочёл ловко извернуться. 

- Не моя компетенция. Уверен, вы неустанно трудитесь над его скорейшим разрешением.

Признаться, в тот конкретный день и миг, когда они оба подошли к приёмной Гейдриха, Шелленберг не подразумевал ничего конкретного. Его действительно мало беспокоило, что происходит в других, неподвластных ему ведомствах. Дёрнув за дверную ручку, он попытался войти, но не смог, потому что Эйхман стремился переступить порог первым. Нелепым образом столкнувшись, они сдали назад, посмеиваясь над ситуацией. Смех звучал напряжённо и отрывисто. 

- Прошу прощения, - извинился Вальтер, - после вас.

- Ох нет, что вы, только после вас, - паясничал гестаповец. Да вот только шеф разведки был немного из другого теста. 

- Ладно, - просто сказал он и вошёл. 

Адъютант поднялся им навстречу, салютуя. 

- Узнайте у обергруппенфюрера... - они с Эйхманом заговорили в унисон и заткнулись одновременно. Молодой адъютантик вопросительно поднял бровь. Обворожительно ему улыбнувшись, Вальтер начал заново, но уже соло.

- Узнайте, пожалуйста, у обергруппенфюрера, не сможет ли он принять... нас с оберштурмбанфюрером Эйхманом.

Парень кивнул и исчез в кабинете. 

- У вас что-то срочное? – как бы между прочим спросил Шелленберг.

- Конечно. А у вас?

- Чрезвычайно.

Оба отлично понимали, что дело сейчас не в важности и не в срочности, а в принципе. 

- Никакой возможности промедления, - скорбно вздохнул Вальтер, многозначительно сверившись с часами.

- Отчего же? - мрачно рыкнул Эйхман, теребивший в пальцах фуражку со зловещей «мёртвой головой».

- Насколько мне известно, евреи – люди дисциплинированные и следуют немецким законам. Мои же, как вы выразились, шпионы имеют омерзительную привычку разбегаться, как тараканы. Да и иные сведения, добытые моими доблестными агентами, быстро теряют актуальность. Так что время, оберштурмбанфюрер, время в моём деле – один из главенствующих факторов.

- Вы сами себе противоречите, - елейно заметил гестаповец. - Мне показалось, вы несколько минут назад уповали на «скорейшее решение еврейского вопроса».

Вялый обмен «любезностями» мог бы продолжиться, не вернись адъютант. Прекрасно улавливая настрой пришедших и чувствуя напряжение между ними, он нарочно заговорил церемонно неторопливо. 

- Господа, обергруппенфюрер сможет уделить немного времени вам обоим, - он выдержал короткую паузу. - Оберштурмбанфюрер Шелленберг, сначала вы.

Взглянув на Эйхмана, Вальтер едва заметно кивнул. Может быть, австриец был предприимчив и ловок по организационной части, но рано он начал корчить из себя ключевую фигуру. Выпроводить из страны тысячи послушных напуганных евреев, свозить оставшихся, не сопротивляющихся уже, во всём ущемлённых людей на Восток – велика заслуга. Скорее даже противно. Хотя в глубине души Шелленберг опасался, что Гейдрих однажды рассудит иначе. Акцент подозрительно смещался, и вместо того, чтобы заниматься животрепещущими проблемами, верховное руководство ехало с катушек на почве антисемитизма. И вероятно, такие мысли для шефа германской разведки были крамольными, но, по его мнению, политики уже хватали через край. Впрочем, фюрер внушал им установку: «Каждый должен заниматься своим делом и не вмешиваться в дела других». Вот он и занимался разведкой, а в дела других лез исключительно в интересах службы. 

Райнхард сидел при всех орденах и регалиях, уткнувшись в испещрённый машинописным текстом лист: вечером его ожидали в Рейхсканцелярии. 

- Хайль Гитлер, обергруппенфюрер, - Вальтер щёлкнул каблуками.

Лениво подняв взгляд, Гейдрих удивился, обнаружив перед собой подозрительно радостного Шелленберга. 

- У вас для меня хорошие новости? - спросил он в недоумении.

- Новости разные. Я же просто рад вас видеть.

Chapter Text

- Мдаа, - глубоко впечатлённый протянул Шелленберг.

Стоявший позади флегматичный Штирлиц молчаливо покивал, вполне разделяя эмоции начальника. 

Двор Рейхсканцелярии перекопали основательно. Работа по усилению фюрербункера кипела и пенилась. Подобно не знающим устали муравьям, люди копали, стучали, мешали бетон, таскали арматуру, перекрикивались, сверялись с полотнищами чертежей. 

- Похоже, скоро мы все переберёмся под землю, где будем жить словно маленькие цверги, - вынес вердикт Вальтер.

- Зато фюрер будет в безопасности, - резонно заметил штандартенфюрер.

Оглянувшись, шеф смерил его заинтересованным взглядом, мол, с каких пор вы стали проявлять такую заботу о Вожде.

- По мне эти бомбоубежища скорее ловушки, куда мы добровольно спускаемся, никогда не будучи уверенными, удастся ли вновь увидеть солнечный свет, - неприязненно поёжился он.

- У оставшегося на поверхности во время налёта больше шансов распрощаться с солнцем.

- Думаете? - улыбнулся Вальтер, начиная осторожно прокладывать маршрут между уложенными стройматериалами, раскопами и строителями.

- Вам в процентном соотношении? - уточнил штандартенфюрер, по привычке запечатлевая в памяти каждую попадающую в поле зрения деталь, вдруг пригодится. 

- Если можете... Б***ь!

Шеф умудрился споткнуться на почти ровном месте. Всегда пребывающий начеку Штирлиц едва успел поймать его под локоть. 

- Проклятье, - чертыхался Вальтер, - вот нужно оно мне?

Некоторые сотрудники Гитлеровской канцелярии вместо исполнения своих прямых обязанностей болтались на стройке, так им сказали. Естественно, ждать, покуда лентяй нагуляется, рассерженный такой безответственностью Шелленберг считал ниже своего достоинства. И будучи не слишком гордым, но крайне загруженным, отправился на поиски всячески помянутого чиновника. 

- С ума сойти можно, - ворчал он, одёргивая пиджак.

Разведчик Исаев же пытался разобраться: ему послышалось или его интеллигентный шеф взаправду только что крепко выматерился. 

- Чего вы застыли, Штирлиц?

- Прошу прощения, бригадефюрер, мне показалось...

- Да?

- Вы произнесли любопытное словцо.

- Я?

- Да.

- Какое именно?

Либо Шелленберг искренне не уследил за собой, либо надумал поразвлечься. 

- Прозвучало очень по-славянски.

Повторять начальству на потеху непотребство штандартенфюрер не собирался ни под каким предлогом. Видимо, то было весьма очевидно. 

- Б***ь? - пришёл на выручку шеф.

На самом деле Штирлиц вёл страшный бой с рвущимся на волю хохотом. В устах Вальтера оно звучало нелепо и необъяснимо мило. Будто ребёнок забавляется взрослым непонятным словечком, раздуваясь от гордости за тайное знание перед сверстником. 

- Оно самое, - подтвердил разведчик Исаев, волевым усилием оставаясь в образе настоящего немца.

- Вы же изучали русский, Штирлиц, - хитро сощурился Вальтер. Возможность блеснуть перед подчинённым широтой кругозора льстила и согревала. – Впрочем, наверняка с этим словом вы в словарях не сталкивались. Оно оскорбительное. Так русские именуют продажных или чересчур похотливых женщин. Через него же они выражают душевное состояние, в не зависимости от того счастливы они или расстроены. Если вам очень интересно узнать больше о русском мате для общего развития, могу свести вас со специалистом филологом. Приписан к нашему институту в Ванзее, белый эмигрант, носитель языка и весьма образованный господин.

- Это он научил вас его использовать? - штандартенфюрер едва не ввернул «научил вас дурному».

- Нет, впервые я услышал его от Розенберга. Наш достопочтенный идеолог умеет не только складывать философские вирши на тему «чистой крови». Материться у него получается куда как лучше, чем писать книги.

С неимоверным облегчением Штирлиц прыснул, смеясь с полным на то правом. Шеф тоже хихикал. 

- Но это строго между нами, - приложив палец к губам, напомнил он.

- Я могила, мой бригадефюрер.

В РСХА каждому известно: лучше могилой быть, чем в ней оказаться.

Вернувшись под вечер домой, заперев дверь и опустив занавески на окнах, разведчик Исаев долго и до слёз смеялся в одиночестве.

 

Chapter Text

Гиммлеру удалось застать руководителя внешней разведки врасплох. 

- Шелленберг, вы же ведь хитрый малый, правда, - внезапно сказал он, заперев папку в сейф.

Польщённо улыбнувшись, Вальтер пожал плечами. 

- Так иногда говорят, рейхсфюрер, но...

- Тогда уговорите эту свинью Кальтенбруннера сходить к дантисту, - ультимативно велел Гиммлер, и круглые стёкла его очков гневно сверкнули.

Беззвучно закрыв рот, Вальтер хлопал ресницами, переваривая приказ. 

- Боюсь, такое совершенно невозможно, - наконец выдавил он.

- Нет такого слова «невозможно», - подражая фюреру, горячо постулировал Гиммлер, - есть никчёмные отговорки и отсутствие воли.

Никакое служебное рвение или самая что ни на есть железная воля не оказались бы подспорьем в заранее безнадёжном деле. Поэтому Вальтер начал крутиться-вертеться:

- Неужели всё настолько ужасно?

- Вы что, слепой, Шелленберг, или у вас напрочь отбито обоняние? Вы же с ним работаете!

Миазмы непосредственного шефа РСХА действительно трудно было игнорировать, в них тошнотворная гниль запущенных зубов переплеталась со сногсшибательным перегаром. Особенно в дни тяжёлых поражений на фронте, когда, пребывая под давлением дурных предчувствий, Кальтенбруннер начинал закладывать за воротник сразу поутру, не дожидаясь повода или хотя бы обеда. Ежедневно. 

- Он позорит мундир таким халатным отношением к личной гигиене. Мне даже фюрер успел за него выговорить! Должен же он отдавать себе отчёт, какое высокое положение занимает, - распылялся рейхсфюрер.

- Прикажите ему сами, - предложил Шелленберг.

- Приказывал, - сообщил Гиммлер. - Без толку. Начинает ныть как ребёнок, противно смотреть. В общем, - рейхсфюрер остался непреклонен, но смягчил формулировку, - попытайтесь повлиять на него. Может быть получится.

Каким образом у него должно было сложиться то, что не сложилось после приказа самого рассерженного Гиммлера, Вальтер не представлял. Уходил он в досаде. 

С Кальтенбруннером он познакомился ещё во времена присоединения Австрии. Правда довольно поверхностно. Для посторонних зрителей аншлюс выглядел как торжественный парад германских войск через границу. С разбрасыванием цветов и экстатическим, малость раздутым пропагандой восторгом толпы. Изнутри же непосредственные участники событий пребывали в деятельной суматохе. Он сам занимался тогда экстренным сбором и вывозом документов австрийской разведки, наперегонки с молодчиками Канариса. Так что высокий испещрённый шрамами австрияк как-то не сильно запал ему в память. 

Позже именно эту дылду посадили вместо Гейдриха в опустевшее кресло шефа имперского управления безопасности. Очень скоро после его назначения Шелленберг стал ловить себя на сентиментальных мыслях о Райнхарде, при котором, несмотря на его очевидные недостатки, жилось куда лучше. И ещё, что у него странно не ладятся отношения с австрийцами. Или у них с ним. Сказать, что они невзлюбили друг дружку с первого взгляда, – ничего не сказать. Да, к Мюллеру Вальтер испытывал больше уважения, чем к Кальтенбруннеру: тот был опасной, коварной сволочью, но работал тонко. Уровень противника определяет твой собственный. А этот солдафон вечно банально пёр напролом, бессовестно пользуясь расположением Гитлера. Грубый, недалёкий и невероятно злобный, он методично отравлял Шелленбергу жизнь и норовил воткнуть палку в служебные колёса. Конечно, шеф VI управления уже добился личного патроната рейхсфюрера и был прикрыт от прямого вредительства. Отчего Кальтенбруннер бесился ещё пуще. 

Собственно как при таком раскладе повлиять на него? Да он пошлёт – за невозможностью услать на Восточный фронт просто пошлёт – вон из кабинета. Обычно умеющему найти подход к собеседнику Вальтеру не приходило в голову ни единой подходящей к случаю фразы для начала диалога о кариесе. 

Просьба Гиммлера (поданная в приказной манере) повисла над ним дамокловым мечом, донимая и мешая сосредоточиться. До полудня Шелленберг гнал её прочь от себя, словно назойливую муху. Подошло время обеда. В очередном неясном порыве рейхсфюрер велел руководителям РСХА принимать пищу совместно. То ли для укрепления командного духа, то ли для поддержания их в тонусе. Во главе стола и компании естественно пребывал Кальтенбруннер, и каждый такой обед превращался для шефа разведки в публичную порку. Причём он был в перманентном меньшинстве, так как врагов у него в аппарате было явно больше, чем друзей. Иногда только Мюллер под настроение вступал с ним в союз и помогал держать оборону перед идиотским юмором Кальтенбруннера. 

- Наша принцесса снова опоздала! 

Не успел Вальтер зайти в столовую, его уже атаковали. Он и вправду задержался: остальные успели рассесться. Поздоровавшись с неохотно скрывающими ухмылки геноссен, он тоже занял закреплённый за ним стул в конце стола. 

- Так что же задержало вас сегодня, Шелленберг, - упивающийся своей властью Кальтенбруннер планировал подпортить аппетит заносчивому полуфранцузику.

- Много работы, обергруппенфюрер.

- Ммм, - промычал Эрнст и, склонившись к соседу, внятно для окружающих шепнул: - Я думал, прихорашивался, - и, снова выпрямившись, обратился к глубоко дышавшему Вальтеру. – Выходит, вы у нас самый трудолюбивый, Шелленберг.

- Выходит.

- Что же вы так себя не щадите, дружище. Не боитесь сгореть во цвете лет, бригадефюрер?

- Нет, не боюсь, я вообще мало чего боюсь, - начали подавать суп, и он, воспользовавшись моментом, когда ему пришлось немного пододвинуться, чтобы официанту было удобнее поставить тарелку, громко буркнул. - В отличие от некоторых.

- Простите, что, Шелленберг? - немедленно среагировал Кальтенбруннер.

- Что? 

- Вы что-то сказали?

- Я сказал, что в мире не так много пугающих меня вещей.

Присутствующие с интересом вертели головами, словно зрители на теннисном матче. Для них вялотекущее противостояние шефа РСХА и своенравного руководителя VI управления было приправой к еде.

- Нет, потом.

- Потом?

- После.

- Больше ничего я не говорил, обергруппенфюрер, - берясь за ложку, сказал Вальтер. 

Ноздри Эрнста гневно раздулись: сжав челюсть, он молча перенёс такой подлый выпад исподтишка. Грозно оглядев присутствующих, он обнаружил всех без исключения занятыми поглощением пищи. Словно и вправду никто ничего не слышал.

- А какие у вас страхи? - внезапно нарушив тишину, обратился к Шелленбергу Мюллер.

- Вы по какому поводу интересуетесь, - Вальтер посмотрел на него прямо, с вызовом. Ясно, Гестапо интересуется слабостями с одной целью: обратить их позже против тебя.

- Исключительно из праздного любопытства, дружище, - руководитель четвёртого едва-едва улыбался уголком рта. Приметный знак для знавших его людей: сегодня папаша Мюллер был добр аки Святой Николай под рождество. Настолько добр, что был готов подыграть одному непослушному мальчишке.

- Ну, - Вальтер отозвался такой же неприметной ухмылкой заговорщика, - например, не очень уютно чувствую себя в бомбоубежище.

- У вас что же, клаустрофобия, Шелленберг? - насмешливо спросил Кальтенбруннер, выжидавший повода цапнуть. Дождался и цапнул… смоляное чучелко.

- Вовсе нет, замкнутые помещения меня не пугают, просто сама атмосфера в бункерах очень давящая, провоцирует разного рода мысли, - попытался оправдаться Вальтер.

- Мысли? Провоцирует? Что за идиотизм, Шелленберг? Если вас пугают бомбы, даже пока вы сидите на десяток метров под землёй, могу представить себе, какой из вас солдат.

- Но я не солдат....

- Мы все в той или иной степени солдаты Фюрера: даём бой каждый со своего места. Если придёт нужда, мы будем обороняться с оружием в руках до последней капли крови. Как обыкновенные солдаты. Потом, мы являемся примером для нового поколения и для собственных подчинённых. Так что не вздумайте кому ещё ляпнуть подобное. Не позорьтесь!

- Я не считаю слабостью для мужчины признаваться в собственных страхах. Иногда это единственный способ победить их.

- Бабская философия! - презрительно заклеймил Кальтенбруннер, бравый дуэлянт, отмеченный шрамами храбрец. - Ариец побеждает свои страхи, не привлекая к внутренней борьбе посторонних. Не ноет попусту, а выдаёт результат. Единственный страх, на который имеет право мужчина, это страх показаться трусом.

- Значит, идеальный человек ничего не боится?

- Ничего.

- Абсолютно?

- Совершенно, Шелленберг.

- А как насчёт дантистов?

Сосед Вальтера подавился кофе и громко закашлялся. Никто и не подумал прийти ему на помощь: себе дороже. Один Мюллер оставался расслаблен. 

- При чём здесь они? - процедил Кальтенбруннер, зеленея.

- Говорят, они способны обратить в бегство целую армию, - Вальтер обезоруживающе улыбнулся, подчёркивая своё стремление обратить разговор в шутку.

- Вы слишком много прислушиваетесь к тому, что говорят, - кулаки Эрнста сжимались всё крепче.

- Работа такая, - вздохнул шеф разведки.

- Вот и занимайтесь ею! - внезапно рявкнул Кальтенбруннер, дрожа от ярости.

Отбросив салфетку, он резко поднялся, подчинённые подобострастно вскочили следом. 

- Нет, сидите, господа, - приказал он мрачно, - беседуя с нашим драгоценным Шелленбергом, я совершенно внезапно вспомнил об одном деле, не терпящем отлагательств, поэтому заканчивайте обед, пожалуйста, без меня.

Никто не шевелился при его демонстративно спокойном неторопливом отступлении из столовой. Едва он скрылся, Вальтер первым опустился на стул и как ни в чём не бывало продолжил есть. 

- Друг мой, ВЫ возомнили себя бессмертным? - прошипел кто-то.

- О чём вы, геноссе? - невинно моргнул шеф разведки.

«Кажется, сегодня принцесса победила дракона», - подумалось Мюллеру. 

- А что на десерт? - повернулся к обслуге Шелленберг.

Chapter Text

Сидя на скамье подсудимых в Нюрнберге в сорок шестом Эрнст Кальтенбруннер, бывший глава РСХА обращённого в гору битого кирпича Тысячелетнего рейха, защищался от обвинений союзников всеми правдами и неправдами. Он остался в одиночестве, ибо его предшественника Гейдриха прикончили «его чехи» ещё в сорок втором, великий и ужасный Гиммлер трусливо отравился, а Мюллер сгинул в неизвестном направлении. Ненависть к СС, грязь делишек Чёрного ордена излились на голову растерянного долговязого австрийца. Бывшие коллеги по партии, занимавшие соседние камеры-одиночки в тюремном блоке, и те не желали руки ему подать. Обвинители от четырёх стран нападали аки натравленная свора: слаженно, продуманно. Докапывались до мелочей и приводили свидетелей, мешавших подсудимым и их адвокатам карты. 

В январе в зал заседаний притащили Шелленберга. Как всегда прилизанный и изящный, он гордо прошествовал к свидетельской кафедре под прицелом двух десятков глаз. Бывшие нацистские бонзы занервничали. Птенчик из-под крылышка Гейдриха, потом перепорхнувший к Гиммлеру, знал предостаточно. 

- Интересно, сколько из него смогли вытрясти? - пробурчал Гёринг довольно громко: Кальтенбруннер его ясно услышал.

- Уверен, ровно столько, чтобы хватило выкупить одну крысиную шкурку, - высказал он в ответ, чем заставил всех покоситься на него.

Никто, кроме рутинно приносящего присягу Шелленберга, не знал, что происходило на изнуряющих ежедневных допросах. Не знал, как осторожно Вальтеру приходилось подбирать слова, сколько имён внезапно повылетало из превосходной прежде памяти. Как злились следователи на скользкие ответы и просьбы переформулировать вопрос, когда непонятно было, кто кого расспрашивает. Русские тоже жаждали поговорить с шефом германской разведки, но британцы вежливо отказали союзнику, считая Шелленберга исключительно своей добычей. Да и мало ли как поведёт себя хитрый немец с коммунистами. Между тем они старательно, порой в грубой форме, внушали Вальтеру, что он никто и звать его никак. «Обласканный фаворит», некомпетентный для разведывательной службы, «начитавшийся книжек романтик», оставшийся без должности, так как старой Германии более не существовало. Он их слушал, улыбался, иногда спорил, отвечал на поставленные вопросы – и всё больше имён и обстоятельств изглаживалось из его воспоминаний. Словно по мановению ластика. 

Однако «потопить» Кальтенбруннера ему выборочная амнезия не помешала, и сделал он это с превеликим удовольствием. На гибнущем судне каждый сам за себя, и нет никакого смысла обременяться лишней ложью. Надо дать страждущему желаемое, чтобы, напившись, он перестал уже копать колодец глубже. Глядишь, не до всех тайников доберутся, отложив лопаты.

Слушая его неторопливые обдуманные показания, Эрнст жалел, что не сумел наладить с ним человеческие отношения. Знал бы, где упадёшь, так сказать. Шелленберг выступил, и его снова увезли: судить главного разведчика будут потом, после руководителей, словно подчиняясь былой иерархии.

На перекрёстном допросе самого Кальтенбруннера обвинители тыкали носом в многочисленные приказы и декреты, завизированные его подписью. Откровенно говоря, бывший глава РСХА вечно что-то подписывал на всевозможных поверхностях: на рабочем столе, порой вовсе на вежливо подставленной спине помощника – упомнить каждый документ практически не представлялось возможным. Однако попадались документы, которые он видел впервые в жизни, о чём без обиняков сообщал трибуналу. Пользуясь столь удобным предлогом, он пытался откреститься тем же макаром ещё от нескольких «гибельных» распоряжений. 

- Вы утверждаете, что не подписывали эти документы? - судья Джексон не скрывал скептического настроя.

- Совершенно точно не подписывал.

- Но тут стоит ваша подпись.

- Она определённо выглядит как моя, но я никогда не подписывал ничего подобного. Могу подтвердить под присягой.

- Вы заявляете, что подпись – подделка? Это вообще возможно?

- Не могу с уверенностью утверждать, но повторю под присягой: я этого не подписывал.

- Тогда кто? - наседал Джексон.

- Не знаю, - тут Кальтенбруннер был честен.

Где-то далеко, в тюрьме, дремавший на жёсткой койке Шелленберг чихнул во сне, разбудив самого себя. Уставившись в тошнотворный белёный потолок, едва-едва освещённый багровыми закатными лучами, пробивавшимися в зарешёченное окошко, он почесал нос. Отчего-то перед ним всплыло лицо одного весьма способного канцелярского чиновника. Они звали его «графологический феномен» за умение подделывать практически любые почерки с непринуждённой лёгкостью. Человек этот успешно строчил для нужд VI управления фальшивые письма, рукописные документы, подделывал подписи при необходимости – и ни один графолог не сыскал бы, к чему придраться. 

«С чего вдруг вспомнилось?» - спросил он себя и, перевернувшись на бок, попытался снова уснуть.

 

Chapter Text

В Гестапо Вальтера Шелленберга за глаза звали Красавчиком, и вовсе ему не в обиду. Пусть и не располагающий выдающимися данными, но миловидный молодой человек действительно выделялся на общем фоне чаще хмурых, потасканных жизнью, прожжённых гестаповцев. Располагающе опрятный, безупречно вежливый, он обладал каким-то буквально всепобеждающим обаянием. Жена его, портниха, прекрасно разбиравшаяся в самых модных тенденциях, внимательно следила за внешним видом супруга. Элегантный, продуманный до мелочей образ немного раздражал иных сослуживцев излишней, на полицайский вкус, щеголеватостью. Зато женский вспомогательный персонал единодушно был от Шелленберга без ума. Что, кстати, провоцировало большую зависть менее востребованных коллег. 

Своего успеха у дам Вальтер не стеснялся, напротив, при всяком удобном случае подкреплял его загадочной улыбкой и легким, ни к чему не обязывающим флиртом. Но в компрометирующих связях уличён не был. Имея десяток вариантов и сотню возможностей, он хранил верность жене, по слухам, болезненно ревнивой особе. Кости её непрестанно перемывались под стрёкот машинок и дребезжание телефонов. Заигрывая с девушками, Шелленберг преследовал практичную, лишённую мужского тщеславия или аморального умысла цель. Внимательностью, комплиментами, обходительностью, шоколадкой там, цветочком здесь он сколачивал иной капитал – информационный. Только дурак недооценивает важность обслуживающего персонала и сплетни, которые тот разносит как пчелы пыльцу (или как другие насекомые – заразу). Высокие чины почти не воспринимают хорошеньких секретарш-машинисток как людей, скорее держат за канцелярский атрибут или удобную вещь, и порой бывают при них преступно болтливы. Невероятно, сколько секретов хранит женщина и с какой легкостью она с ними расстаётся, если знать, как правильно подступиться к ней. 

Заманив «маленьких птичек» в силки своей харизмы, он частенько улавливал в легкомысленном их щебете интересные «мотивы», старательно записывал и откладывал до поры в закрома памяти. В конце концов, не милое личико привело его в СД, и не за красивые глаза повышают в звании и должности. Вальтер очень много работал, безропотно, добровольно демонстрируя чудеса трудоголизма. Учился на ходу и с нетерпением ждал, когда его наконец-то отзовут из проклятого Четвёртого управления. Гестаповская кухня вызывала у Шелленберга тошноту, и в глубине души он тайно негодовал, что так надолго застрял здесь «набираться опыта». Ему обещали другую службу и иные перспективы. Внешняя разведка — вот настоящее дело, под стать его способностям и призванию. 

Но пока Гейдрих (во всяком случае, старшие неоднократно намекали, что группенфюрер лично им интересуется) не торопился вырывать его из лап папаши Мюллера. Своего угрюмого, с руками душителя начальника Вальтер побаивался и испытывал подспудное чувство недоверия. И, кажется, у них то было вполне обоюдно. Разговаривал папаша с ним исключительно сквозь зубы, сухо и официально, экономя слова. Правда и не имел привычки докапываться и придираться. Если ему не нравились результаты работы, он отправлял рапорт в мусорную корзину и лаконично приказывал: «Переделать». Если же оставался доволен – молча кивал. Такое компромиссное сосуществование Шелленберга устраивало, оба понимали: он в Четвёртом не навсегда и, может быть, они однажды будут на равных. То есть это Вальтер так думал, бредя по своим делам мимо пронумерованных дверей Принц-Альбрехтштрассе. Папаша Мюллер пусть и усматривал в парне хватку и потенциал, но и представить не мог, куда вспорхнёт этот щегол.

Примостившись на подоконнике одна из стенографисток курила, выдувая струйки дыма в сторону открытой форточки. Она была грустна и совсем недавно плакала. Пройти мимо было бы верхом бестактности, и Вальтер остановился: утешить бедняжку и заодно выяснить, кто же стал причиной её расстройства. Неприятности оказались чисто бытовыми и не стоили особых переживаний. Мягко и заботливо растолковав ей это, он ободряюще улыбнулся, провоцируя девушку улыбнуться в ответ. Зардевшись от такого неожиданного участия, стенографистка разомлела и от печали сразу перешла к кокетству. Через десять минут они уже выясняли, насколько неуклюже танцует Вальтер и какая музыка способна победить его стеснительность. Длиться это могло ещё сколь угодно долго, если бы девушка внезапно не подскочила, торопливо разглаживая юбку. Скороговоркой известив, что засиделась и пора бы вернуться к делам, она торопливо упорхнула прочь. Столь поспешное отступление навело Шелленберга на мысль: дабы проверить её, он осторожно оглянулся.

Тяжёлый взгляд Мюллера огрел его свинцовым кастетом, популярным тут орудием ведения допросов особо упрямых неблагонадёжных. Уже не в первый раз ловили Вальтера за праздной болтовнёй посреди рабочего дня. Возможно, о нём стало складываться неправильное впечатление. 

- Господин бригадефюрер, - начал было Вальтер объяснительную речь.

- И мне улыбнись, - ровным бесцветным голосом вдруг потребовал Мюллер.

Приказ для немца дело святое, и Шелленберг улыбнулся самой невероятной своей сияющей улыбкой, на какую только мог сознательно быть способен. Никто на свете бы не догадался о её искусственной природе. Начальник не моргая всматривался в него, а тот продолжал улыбаться, потихоньку начиная ощущать себя идиотом. Но тут по каменной физиономии гестаповца прошла трещина: уголок рта предательски вздёрнулся. У Вальтера определённо был врождённый талант прошибать психологическую броню любой толщины. 

- Тебе что, заняться нечем? - не давая подчинённому возрадоваться победе в этом импровизированном поединке, задушевно уточнил Мюллер.

- Конечно есть чем, бригадефюрер!

- Так вот и пиздуй, - велел гестаповец, уже откровенно ухмыльнувшись.

- Так точно, бригадефюрер! - резво отсалютовал Вальтер.

- И заканчивай мне тут коллектив расхолаживать, - заодно обозначил Генрих.

- Так точно, бригадефюрер!

- Ты что же, всё ещё тут?

Шелленберг предпочёл больше не дразнить гусей и ретировался в том же направлении, что и стенографистка.

Улыбающийся Мюллер недовольно качнул головой. «Понабрали интеллигентов вшивых, а что с них толку? Дамский угодник, видите ли, лыбится всем ходит, - размышлял он про себя. – Ничего, Красавчик, скоро ты разучишься всем подряд улыбаться. Станешь разборчивее».

Однако Генрих до самого вечера нет-нет да ухмылялся недоступным для посторонних, неведомым своим мыслям, изрядно нервируя подчинённых, не привыкших к весёлому шефу.

Chapter Text

 Конюшни действительно выглядели прискорбно, пусть и содержались с посильным прилежанием: никакое ответственное отношение не могло спасти постройки от общей ветхости и очевидного недостатка средств. Но лошади, в основном старенькие, бывалые, как сам владелец манежа, отставной капитан кавалерии Розе, выглядели ухоженными и здоровыми, даже жизнерадостными. Особенно один резвый темный жеребчик, который, едва его вывели на открытое пространство, стал рваться из рук конюха. Дрыгая длинными ногами и болтая буйной головой, конь явно протестовал против затянувшегося пребывания в стойле, желая наконец порезвиться на приволье, а точнее безоглядно носиться наперегонки с ветром. Причем предварительно избавившись от всякого смельчака, который рискнёт нагрузить его своим бренным телом.  

- Боже, какой красавец! - восхищённо выдохнула Лина Гейдрих, разглядывая жеребца.

     Идея заняться конной выездкой для разгона тоски и поддержания физической формы всецело принадлежала ей. Утомившись однообразной бытовухой и материнством, да и вообще, чтобы побыстрее освоиться в Берлине, не уронив при этом высоко задранной для эсэсовской жены планки, она постоянно искала, чем таким развлечь себя и знакомых.  Организованный Линой гимнастический кружок для жен партийных функционеров видно перестал её удовлетворять. Внезапно она возжелала общения с лошадьми. Супруг её группенфюрер, признанный наездник (отмеченный соответствующим значком в золоте), горячо поддержал затею. Разыскав старенькую кособокую конюшню на окраине города и прихватив небольшую компанию близких друзей, чета Гейдрихов с завидным энтузиазмом собралась вовлекать их в радости конного спорта.

- Да уж, сноровистый конёк, - согласился с ней именитый хирург Зауэрбрух, в нетерпении потиравший "золотые" свои руки. - Рискнули бы такого объездить?

- О, я бы с удовольствием, - поддержав игривый тон, задорно рассмеялась Лина, - только кто же мне разрешит.

- Видите ли, профессор, - собственнически приобняв жену, сообщил Гейдрих, - у меня ещё есть планы на эту женщину.

- И кому же он достанется? - полюбопытствовала миниатюрная Лили де Кринис, выбравшая из всех имеющихся самую маленькую лошадку, взобраться на какую ей любезно помогал супруг, профессор Макс де Кринис, коллега Зауэрбруха, заведовавший отделением психиатрии в Шарите.

- Пожалуй это довольно очевидно, - подал голос стоявший позади, ближе всего к выходу, Шелленберг.

   Группенфюрер не оглянулся, но лицо его озарила гордая самодовольная улыбка.

- Думаю, фрау Гейдрих подойдёт наш Ирвиш, - порекомендовал полуслепой капитан Розе, взяв под уздцы гнедого смирного конягу и подведя того поближе к дорогим гостям. -  Он у нас из бывших цирковых. Смотрите!

     В подтверждение Розе несколько раз легонько стукнул стеком по передним ногам Ирвиша. Тотчас же, прежде понуро клонивший голову конь, встал на дыбы и какое-то время удерживал грозно-воинственную красивую стойку. Едва копыта его снова коснулись опилок манежа, он опять притих, обратившись в грустное смиренное животное. 

- Вот, прекрасно выучен, со спокойным нравом, - поощрительно похлопав Ирвиша по лоснящейся шее, добавил капитан.

- Одобряю, - кивнул Гейдрих.

- Ну да, - не стала спорить Лина, уже сгоравшая от любопытства, - надо же с чего-то начинать.

- Да, господа, давайте, не стесняйтесь, - с менторским превосходством мотивировал присутствующих группенфюрер. - Вам всем ещё многое нужно освоить.

- Вы покажете нам класс, Райнхард? - кокетливо спросила Лили.

- Непременно. А если я возьмусь за вас всерьёз, скоро вы станете самыми лучшими наездниками не только в Германии, но и за её пределами, - шутливо пригрозил он ей.

- Зачем вообще нужно учиться всяким трюкам? - вслух недоумевал де Кринис, запрыгнув в седло. - Разве при жизни в городе лошадь не нужна только для оздоровительных прогулок в Грюневальде по выходным?

- Не занудствуйте, друг мой, - весело посоветовал профессор Зауэрбрух, с места в карьер пустивший лошадь  рысью по кругу.

- Хочу напомнить вам, фрау Гейдрих, - проводив коллегу взглядом, криво усмехнулся де Кринис, - он светило германской медицины. Если с ним случится беда, это ляжет тяжёлым грузом на ваши плечи.

- Почему это?  - вскинулась Лина.

- Именно вы, моя прекрасная амазонка, привели нас всех сюда, - проезжая мимо, легкомысленно подмигнул ей де Кринис, хоть и был наслышан от Шелленберга о патологической ревнивости группенфюрера. Впрочем ни его Лили, ни пребывающий в прекрасном расположении духа Гейдрих не выказали и тени недовольства. Казалось теперь, когда, наконец, каждый получил свою лошадь, можно было приступать к занятиям.

- Дорогой, - позвала Лина мужа, занятого регулировкой длины её стремян.

  Обратив на нее взгляд, Гейдрих вопросительно двинул бровью. Она молча кивнула назад, на так и оставшегося стоять в сторонке Шелленберга. С опаской присматриваясь к флегматичной белой кобыле, он не торопился перенять поводья у приведшего её рябого конюха.

    Заглядывая в черные, безусловно добрые глаза животного, Вальтер мучительно измышлял весомый повод улизнуть с манежа. Желательно не потеряв при этом лица перед честной компанией. Сослаться на неожиданное недомогание казалось уместнее всего. С самого утра он казался спутникам слишком мрачным и задумчивым. Де Кринис даже сделал такое замечание вслух, но Шелленберг отмахнулся, мол не берите в голову. Заикнись он сейчас о головной боли, или желудочных коликах, или о чем-нибудь, способном причинить дискомфорт во время катания, это будет убедительно. Тем более здесь несколько врачей, связанных клятвой Гиппократа: они проявят профессиональную предупредительность, поддержав его отказ авторитетным мнением. 

- Что такое, Шелленберг?

  Фигура Гейдриха выросла за его спиной неожиданно, будто он подкрадывался, хотя на самом деле слишком глубоко погрузившийся в собственные мысли Вальтер не заметил его приближения. 

- Все в порядке, - солгал он, воровато обернувшись.

- Тогда почему вы всё ещё не в седле? - последовал резонный вопрос.

- Ну, понимаете, - начал было Вальтер, но наспех состряпанная ложь истаяла под испытующим взглядом группенфюрера и отчего-то он взялся выбалтывать правду, - когда я только вступил в СС, среди прочего мы тоже занимались конной выездкой.

- Это замечательно, Шелленберг, - похвалил Гейдрих с ухмылкой. Он располагал точными сведениями об успехах подчиненного в строевой подготовке на ранних этапах службы. Особенно о том, как превосходно тот развил навык косить от муштровки и длительных военизированных походов по выходным.

- Да, - кивнул Вальтер, - то есть нет, это не было так уж замечательно. Я имел несчастье свалиться с лошади.

 Взывая к гуманистическим чувствам, Шелленберг продемонстрировал свои холеные мягкие руки, пережившие однажды несколько месяцев в гипсе, чья красота навсегда была подпорчена шрамами в предостережение против потенциально рискованных предприятий. Особенно живо они напоминали владельцу о коварстве лошади как зверя, одинаково опасного спереди, так и сзади, и еще более непредсказуемого, если усесться посередине. Воспоминания об адской боли физической, и моральной, от унизительной неловкости перед лицом всего отряда, в представлении Шелленберга любого коня теперь делали троянским.

- Ах да, ваши бедные руки, - фальшиво-сострадательно спохватился Гейдрих, даже не взглянув на них, - вы же говорили как-то, что не можете стать частью моего домашнего струнного квинтета из-за старых травм.

- Увы, - вздохнул Вальтер раздосадованно, - и поверьте, я считаю невозможность эту ужасной потерей.

- Вы струсили? - резко сменив тон, раздражённый Гейдрих перешёл в лобовое наступление. Видит бог, следуя просьбе любимой супруги, он попытался «быть мягче», но черт возьми, Шелленберг не барышня, чтобы разводить с ним политесы. Позорясь сам, будучи его протеже (слухи о чём уже неизбежно поползли по коридорам СД),  он в некотором смысле позорит его лично, что абсолютно неприемлемо.

- Я бы не назвал это трусостью, - поспешил оправдать свою нерешительность Вальтер, - скорее нечто подсознательное, инстинктивное. Уверен, если мы спросим профессора де Криниса относительно научной природы приобретённых страхов...

- Послушайте, Шелленберг, - закинув тяжёлую длинную руку ему на плечи, терпеливо начал Гейдрих, - что Я вам скажу о природе страха.

  Со стороны они выглядели добрыми приятелями, доверительно беседующими на отвлечённую тему, но паучьи пальцы группенфюрера практически впились во внимающего Вальтера. Позднее под одеждой обнаружилось несколько синяков-отметин.

- Страх - кроме того, что унижает достоинство мужчины - делает человека совершенно бесполезным для нашей работы.

 - Почему же, - вопреки незавидному положению оспорил Шелленберг, - страх делает человека осмотрительным, иногда помогая выживать.

   Посмеявшись, Гейдрих оценил его дерзость и, наконец ослабив хватку, отпустил молодого друга. Поманив любопытно греющего уши конюха, он забрал у того поводья и тем же пренебрежительным жестом отпустил восвояси.

- Если вы хотите только лишь выжить, Шелленберг, - презрительно обронил он, - мне вас искренне жаль.

- Все чего-нибудь боятся, - решив до конца отстаивать свою точку зрения, упрямствовал Вальтер, - уверен, и вы тоже.

   Погладив доверчиво ткнувшуюся ему в грудь кобылу по широкому лбу с черной звездой, группенфюрер неопределенно пожал плечом. 

- Конечно, Шелленберг, - без стеснения подтвердил он, - все чего-нибудь да боятся, это так же естественно как дышать. Но люди делятся на два типа: одни потакают своей слабости и сдаются, выживая, - Гейдрих глумливо подчеркнул это слово особо, - а другие имеют смелость заглянуть страху в лицо и побеждают. Помните, как говорили древние? Храбрым судьба помогает.

- Это очень верно и хорошо сказано.

- Так что, хотите совет, друг мой? - вновь опустив невозможно огромную ладонь ему между лопаток, щедро предложил группенфюрер.

- Конечно, почту за честь, - ощущая давление, подталкивающее его ближе к свисающему с седла стремени, обречённо произнес Вальтер.

- Лезь на лошадь, Шелленберг, - задушевно велел сквозь зубы Гейдрих, - и докажи, что у тебя есть яйца.

  Столь стимулирующее напутствие сработало почище пинка под зад. Сию секунду Вальтер оказался в седле, вцепившись в поводья. 

- Другое дело, - одобрил снова подобревший группенфюрер, разворачиваясь и направляясь к нетерпеливо гарцующему на месте темному жеребцу, - и не сутулься!

   Вальтер послушно расправил плечи.

 

   Много лет спустя Шелленберг во время обычной утренней конной прогулки забавы ради перемахнул с разбегу через поваленное дерево. Омертвелый, высохший изнутри ствол надломился и преградил ему путь на привычном маршруте.  Его любимая кобыла, верная спутница Вальтера в последние полгода, превосходно слушалась и была достаточно бесстрашной, чтобы без риска взять препятствие. Зато краткое ощущение отрыва от земной тверди и незначительный прилив адреналина немного взбодрили его, бывшего ранним утром слегка сонным и вялым, в то время как впереди поджидал очередной длинный изнурительный рабочий день. 

      Осадив лошадь после приземления, он победоносно оглянулся и увидел Канариса верхом на невзрачном тяжеловесном мерине. Тот аплодировал его ловкости и одобрительно улыбался.  

- Вы припозднились, адмирал, - вернувшись назад к дереву, попенял старику Шелленберг, - я не стал вас ждать. 

- Простите меня, друг мой, - виновато развел тот руками, - неотложные дела задержали, но, как видите, я вас нагнал.

   Канарис предпочел объехать преграду, и вдвоем они продолжили неторопливую прогулку в залитом солнцем лесу, полном умиротворяющего птичьего щебета. Совместные их выезды стали приятной традицией, позволяющей хоть ненадолго примириться друг с другом и окружающим миром. К тому же они давали обоим высказываться более свободно, нежели в служебной обстановке, обмениваться мнениями и информацией.

-  Неужели Вам в Управлении не хватает острых ощущений, - лукаво щурясь, спросил сухопутный адмирал, - что так себя тешите? Кстати, прекрасно берете барьер.

- Спасибо, - рассеянно принял комплимент Шелленберг. - Мне просто вспомнилось, как меня обучали этому в манеже капитана Розе и я не удержался.

- Розе? - призадумался Канарис. - Не тот ли это Розе, что держал отвратного вида конюшни и с десяток худосочных кляч.

- Ну это вы зря, господин адмирал, - вступился Вальтер за старого, ныне покойного кавалериста.  - Он очень любил своих подопечных и был прекрасным терпеливым инструктором. 

- Не там ли училась выездке Лина Гейдрих? - пропустив замечание мимо ушей, продолжил припоминать Канарис. Хитрый старый лис на самом деле был прекрасно осведомлен о многих обычаях семьи также уже покойного обергруппенфюрера, ведь долго жил с ними по соседству.

- Там, там, - ухмыльнулся Шелленберг ностальгически.

    Сколько времени он провел в замкнутом круге манежа, сначала просто привыкая не зацикливаться на вероятном падении, а потом, когда привычка поборола страх, исполняя всякие упражнения верхом, словно цирковая собачка. Но он смог доказать Гейдриху, что достоин уважения и высокой протекции. В конце концов, Лина на радость мужу сносно выучилась ездить, Зауэрбрух заставил охрометь пять лошадей, нещадно гоняя их галопом, а они с де Кринисом все ж таки предпочли ограничиться простым профилактическим катанием для оздоровления нервной системы.

- Я думал, вас натаскали в СС, - сказал Канарис.

- Нет, когда я проходил подготовку, то не удержался в седле на одном из первых же занятий. Лошадь испугалась чего-то, понесла, к такому я не был готов: сломал обе руки.

- Какая неприятность, - лицо адмирала сострадательно сморщилось. Он неизменно проявлял трогательную отеческую заботу о молодом коллеге из политической разведки, особенно о его здоровье, вызывавшем у Канариса серьезное беспокойство. Уж чересчур слабым оно было для пожирающей психические и физические силы, требующей постоянного напряжения ума и воли службы. Он по себе знал, в последние время испытывая непроходящую депрессивную усталость, как горит человек на нервной руководящей работе, особенно в разгар войны.

- Это с какой стороны посмотреть, - беззаботно отозвался Вальтер, - благодаря этому я избавился от обязанности потеть на строевых учениях и переместился в аудиторию, читать коллегам лекции по истории, что было куда приятнее.

     Там, за кафедрой, его заметили двое профессоров, подыскивающих среди новообращённых членов СС перспективных молодых людей. Не навернись он со строптивой клячи в тот день, в СД могли завербовать какого-нибудь другого парня. Всё, что ни делается, как говорится, приводит нас к нашей Судьбе. 

- Должно быть, вам было непросто снова заставить себя довериться лошади? - не отставал чрезмерно любопытный адмирал. 

  Казалось, интересовался он с искренним интересом. Старик очень серьезно относился к лошадям и всему с ними связанному, так как невероятно любил животных. Ненаглядных собак своих, поговаривали, Канарис ценил едва ли не выше собственных детей, утверждая, что в отличие от людей питомцы никогда не предадут и не причинят ему зла. Их звериным чутьем он руководствовался при составлении мнения о том или ином человеке. На дух не перенося жестоких к братьям меньшим людей, он неизменно привечал тех, кто удостаивался симпатии его такс. Которые всегда радостно виляли хвостами при встрече с самым молодым генералом СС, проявляя к тому полное доверие. Вслед за ними и Канарис тепло относился к Шелленбергу, вопреки прямой конкуренции Абвера и Шестого Управления РСХА. Поступая совершенно по-идиотски, как по мнению самого Вальтера, постоянно пытавшегося этим расположением воспользоваться для личной пользы. Хотя, признаться, он уважал и дорожил дружбой с пожилым адмиралом, не в состоянии относиться к нему с должным прагматичным хладнокровием.

- Как мне сказал однажды один человек, - стремясь произвести впечатление на собеседника, начал Шелленберг немного патетично, - люди делятся на два типа: тех, кто поддается слабости и сдается, выживая, и тех, кто лицом к лицу встречает свой страх и побеждает.

- Так говорил Гейдрих, - глаза Канариса весело сверкнули из-под кустистых бровей. - А ещё раньше так наставлял молодежь один старый морской волк на «Берлине»*.

- Впрочем, - пытаясь сохранить преимущество в диалоге, спешно подвел итог Вальтер, - ещё древние ведь говорили: «Fortes fortuna adiuvat».**

  Раздосадованный тем, что был уличен во все еще благоговейном преклонении перед личностью бывшего шефа, Шелленберг помянул Гейдриха, всегда предупреждавшего об обманчивом дружелюбии хитрого "престарелого лиса".

- Когда и к чему хорошему приводила безоглядная храбрость? - меж тем усомнился Канарис. 

  Дурные вести, приходившие с фронта на Востоке, служили его словам неоспоримым подтверждением. Одной безоглядной отваги для покорения мира германским войскам явно не хватало. Поучительной можно было счесть и нелепую гибель самого Гейдриха, чья смелая убежденность в собственной неуязвимости стоила ему жизни.

- И потом, знаете, друг мой, - с порой крайне раздражавшей Шелленберга старческой назидательностью пустился он в рассуждения, - Фортуна крайне строптивая лошадка. Сегодня Вы на коне, а завтра она взбрыкнёт, сбросит вас наземь, и благодарение богу, если только сбросила, а не затоптала в ослеплении насмерть. 

 

  Шелленберг сосредоточенно разглядывал свои многострадальные руки, чудовищно исхудавшие, сухие, замерзшие, отталкивающие трупной синевой под ногтями, с деформациями и шрамами, напоминающими о том, как мучительно бывает падать. Подняв глаза, он еще раз пристально всмотрелся в сидевшего напротив офицера, баюкавшего на колене раскрытую записную книжку. Тактично храня молчание, американец беззвучно постукивал карандашом по чистой странице.

- Простите, - собрался с мыслями Вальтер, - вы о чем-то спрашивали, доктор Гольдензон?

- Я спросил, почему вы перестали играть на виолончели? - тихим приятным голосом напомнил тот.

- Да, точно, - Вальтер сообразил наконец, отчего его накрыла волна разрозненных воспоминаний. - Я крайне неудачно упал с лошади в двадцать три года. Тяжелые травмы, долгое восстановление, - он предоставил Гольдензону доказательства, какие тот изучил с подлинно врачебным равнодушием. - Пришлось отказаться от музыкальных упражнений: после пяти-десяти минут игры начинаются судороги. С годами они стали беспокоить еще и в непогоду, представляете?

 Покивав из вежливости, американец живо застенографировал его ответ. Наблюдая за движением карандаша, Шелленберг вдруг потерял к доктору всякую тень симпатии, появившуюся было после первой беседы. Постепенно сходя с ума без банального человеческого общения в замкнутом пространстве тюремной камеры, с жадностью вцепляешься в любую возможность поговорить с кем-то, желающим слушать. Невольно спутать корыстный бездушный интерес с расположением в таких условиях крайне легко. В сущности Гольдензон - ещё один тщеславный психиатр, одержимый желанием забраться к знаменитым нацистским лидерам в мозги и препарировать, разобрать по винтику скандальную психологию нацизма, непременно потом прославившись и в ученых кругах, и на весь белый свет. Может, он и не самовлюбленный павлин, как его коллега, не скрывающий ненависти к нюрнбергским заключенным доктор Гилберт. Во всяком случае строже придерживается медицинской этики, хотя бы пытаясь оставаться беспристрастным, но едва ли он видит в собеседниках что-то иное, чем «лабораторных мышей». Профессор Макс де Кринис был таким же, порой невыносимо насмешливо-надменным, почитающим свои знания в области человеческой психологии за привилегию, возносившую его над прочими. В силу неизбежной профдеформации он ставил каждому встречному диагноз, оценивая словно потенциального пациента. Для него тоже люди были мышами, в гораздо более буквальном, устрашающем смысле. Как выяснилось недавно, именно де Кринис возглавлял чудовищную программу по насильственной эвтаназии неполноценных и неизлечимо больных.  Добрый друг его отца, весельчак Макс де Кринис, тепло принимавший молодого Шелленберга у себя на ванзейской вилле, которому он многим обязан и кто никогда не отказывал ему в поддержке. Они с Лили оба покончили с собой, приняв яд после поражения Рейха.

     Заметив, что Шелленберг сосредоточился на том, как он пишет, ещё и недовольно сложил руки на груди, тем самым закрываясь от дальнейших расспросов, Гольдензон остановился. Заложив место пальцем, он закрыл книжечку. Обычно он приходил к заключенным в сопровождении переводчика. Сам он скверно изъяснялся на немецком, и несмотря на то, что многие томящиеся в старой нюрнбергской тюрьме при дворце Правосудия нацистские бонзы владели английским, для чистоты эксперимента он предпочитал говорить с ними на их родном языке. К Шелленбергу сегодня он пришёл один: переводчик был занят, а просить помощи Гилберта было в данном случае глупо. Они не поладили с Шелленбергом с самого начала. Во-первых, коллега кроме прочего числился офицером разведки и внушал недоверие другому разведчику на подсознательном уровне. Во-вторых, они были самовлюбленными и упрямыми натурами: стычка двух одинаковых темпераментов, ещё и категорично настроенных, не способствует установлению доверительной коммуникации с субъектом. К тому же Гилберт мало интересовался персоной Шелленберга, видимо считая того мелкой рыбёшкой, чья значимость блекнет на фоне кита Гёринга, сидевшего в камере по соседству, или одиозной фигуры его бывшего начальника Кальтенбрунера.  Поэтому сегодня он был один и полагал, это поспособствует более откровенной беседе с Шелленбергом, удивительным образом высказывающимся одновременно охотно и много, и в то же время, то и дело виляющим от неудобных или пришедшихся не по вкусу вопросов. Частенько он ограничивался общими пустыми фразами с явным желанием скорее отделаться от собеседника, скрыв истинные мотивы совершённых при режиме поступков. Хотя негодование и разочарование с трудом удерживались в нем, периодически выплескиваясь наружу в гневном отрицании.

- Вам не нравится, что я веду запись? - напрямую спросил Гольдензон, поправив очки.

- Нет, отчего же, - отозвался Вальтер с полуулыбкой, получившейся высокомерной, как он ни старался смягчить её, - я уже привык к тому, что каждое мое слово ревностно фиксируется. К тому же, если меня повесят, ваша книга оставит по мне ещё один след в мировой истории.

- Вы думаете, Вас повесят? - Гольдензон еще раз отметил про себя, насколько у всех нацистских главарей раздуто эго: едва ли не каждый из них печется не столько о своей шее, сколь о том, какое мнение сложится о них у потомков. Останутся ли они вовсе в памяти человечества, и в каком ключе будут трактоваться их преступления. Некоторые уже набрасывали черновики мемуаров в отчаянной спешке, предчувствуя неблагоприятный исход суда.

- Я сказал "если", - уточнил Шелленберг, переведя взор на фото жены с детьми, стоящее на столе. Видно вероятность быть казненным в расцвете лет угнетала его в том числе из страха за семью. Его дети были совсем еще крохами, и он совершенно не был уверен в их благополучии. Когда же Гольдензон вошел к нему в камеру сегодня, он радовался наконец полученному известию о том, что отец его жив и здоров. Несмотря на такие явные признаки привязанности к  близким, Шелленберг говорил о семье с осмотрительной осторожностью, поверхностно, не вдаваясь в подробности. Явно защищал их молчанием, что согласовывалось с ранее оглашенным им оборонительным принципом: "враги не знают моего внутреннего мира".

- Но почему? В нашу первую встречу вы говорили, будто не уверены в своем статусе, свидетель вы или обвиняемый? - возвращая к себе его внимание, напомнил Гольдензон.

- Я не из тех, кто склонен тешиться иллюзиями, доктор. Никто не может быть на сто процентов уверен в своем положении в условиях данного смехотворного судилища.

- Вы полагаете, у процесса нет правовых оснований?

- Кроме тех, что были придуманы на пустом месте и специально для него, нет.

- Хотя, - подумав, вздохнул он, не дав американцу, иногда дотошному словно следователь, ведущий допрос, вставить критическое замечание, - у него есть только одно обоснование, наверное единственно справедливое и выступающее самым надежным фундаментом существования данного, так называемого, Международного Трибунала.

- И какое же?

- Древний как сама война закон, прекрасно сформулированный в расхожем латинском выражении: Vae victis*** .

- Вы не признаете преступлений нацизма? - с судейской строгостью спросил Гольдензон.

- Я тут в качестве свидетеля обвинения, как по вашему, признал я их или нет?

   Он просто не понимал, какое отношение он сам к таковым имеет, только и всего. Во всяком случае, он сделал всё, на что был способен, и никто не упрекнул бы его в пассивности.

- Впрочем мы с вами не об этом ведь говорили, - предпочел сменить тему Вальтер, - кажется, о семье или о музыке, разве нет?

  Ввиду резко изменившегося настроения Шелленберга, Гольдензон решил уступить и не стал дожимать субъект сейчас. Они так или иначе возвращаются к вопросам совести и морали в беседах и неизбежно еще не раз коснутся его непосредственного отношения к содеянному преступным режимом злу.

- Если Вам будет угодно, - он сверился с последними записями, чтобы нащупать нить прерванного разговора. - Так, мы говорили о музыке и о том, что вы играли на виолончели. Скажите, какие ещё композиторы Вам нравились, кроме Грига?

   Шелленберг что-то отвечал ему механически, извлекая из памяти незначительные факты, по мнению доктора наверняка значительно дополняющие его психологический портрет, а сам думал совершенно об ином. Сжимаемый четырьмя хладными стенами камеры, он думал о том, как поразительно прав был Канарис. Удача переменчива и строптива, как дикая необъезженная лошадь. Будь ты новичком или отменным наездником, она избавится от бренной ноши непременно, стоит напугать её или обидеть. И чудо, если не затопчет в сердцах, злорадно скаля зубы и дико тараща безумные глаза. Канариса вот затоптало, сколь ни был он хитер, де Криниса тоже, Гейдриха, Гиммлера - весь Рейх размолотило в кровавое мясо. Ему самому теперь только б выжить, и на том спасибо. Впрочем, глядя на щепетильно доискивающегося несуществующей патологии Гольдензона, как впрочем позднее на судей Трибунала, обвинителей, защитников, конвоиров, подсудимых - вообще на всех до конца своей короткой жизни, он думал о том, что все мы по сути лишь пыль под копытами Судьбы.