Actions

Work Header

С милым рай и в шалаше или деревня, как испытание чувств.

Chapter Text

Вальтер ощущал вполне отчетливое беспокойство, разглядывая время и непогодой дорожный указатель. «Всеволодово» обозначал тот название населенного пункта, хотя вокруг на таковой не было ни малейшего намёка. Только русское поле слева и справа, до самого горизонта, да лесок, виднеющийся впереди.

- Мааакс ?! - позвал Шелленберг с возрастающей тревогой.

- Внимательно, - отозвался Исаев, занятый заменой колеса у поднятого на домкрат «Патриота».

- Ты уверен, что мы не ошиблись поворотом?

- Абсолютно. Я сюда с самого детства езжу и каждую тропку тут знаю.

- Тут? - эхом повторил Вальтер, снова осматриваясь. - Где это тут?

Из Москвы они выехали ещё затемно, так что Шелленберг, ворча и хмурясь, устроился досыпать на заднем сидении. Лишь на первой остановке на заправку и кофе, уже за МКАДом, пришёл в себя достаточно, чтобы осознать: он действительно едет чёрте куда, в смысле в сторону Рязани.

- Ну, собственно, всё готово, - сообщил Максим, покончив с ремонтом.

- И это «самая подходящая машина»? - поддразнил Шелленберг, криво усмехнувшись.

- Так и есть, - флегматично пожал плечом Исаев, вытирая руки влажной салфеткой. - УАЗ самое оно для русских дорог.

- Дорог, - презрительно фыркнул немец, привыкший к ровному полотну скоростных автобанов.

Хотя вообще-то с Максимом было не поспорить. Для такого аттракциона - асфальт то появлялся, то пропадал, покрываясь буграми аки нарывами или ямами, будто вчера бомбили, - вездеход самое оно оно. Причём именно такой бывалый, скорее похожий на военный вездеход, лишние удобства во имя проходимости. Подвеску любой новой машины было бы до слёз жалко.

- Ладно, будет тебе бухтеть, - вовсе не обиделся Исаев. - Поехали уже, немного осталось.

- Очень хочется верить, - вздохнул Вальтер, послушно забираясь в машину. - Осталось вон только лесок проскочить.

- Если больше ничего не отвалится.

- Не должно.

Оказалось, Максим был оптимистом, впрочем в Германии он всегда утверждал обратное. Как понял Шелленберг, «пессимизм» русских - особая форма мировоззрения, которая угнетает иностранцев, но психологическому выживанию непосредственно в России.

 

 

Однако справедливо будет заметить, перезимовал Шелленберг в Москве не так уж и плохо. У Исаева была превосходная квартира в историческом доме с высокими потолками и прелестным видом из окон - наследство от деда, партийного функционера. Жить в российской столице оказалось любопытно и весело, Вальтеру пришлись по вкусу её ритм и насыщенная событиями атмосфера современного, вполне преуспевающего европейского города. Тем более воспринимал он все эмоционально восторженно, как и следует иностранцу, коему всё в новинку. Он даже почти ничего не критиковал и ничему не удивлялся. Прожив в суетном разномастном Берлине значительную часть жизни, он спокойно реагировал на социальные проблемы и прочие неблагополучные службы, имеющие место в любой точке неидеального мира, не только в России. С какими-то особыми затруднениями ему столкнуться тоже не довелось. Привыкший к постоянному потоку туристов центр Москвы вполне сносно воспринимает его английский, повсюду был легкодоступный интернет с картами и ответами на любой вопрос, а никакой нужды ехать на окраину у Вальтера ни разу не возникло.

Первые несколько дней после выдачи он вообще никуда не выходил из дому, банальнейшим образом отсыпаясь, так как последние недели до отлета из Германии. Надо было расправиться с партийными и личными делами, собраться с мыслями и вообще, при том не выпадая из обычного рабочего графика помощника Гейдриха. Только «перезагрузившись» и восстановив силы, Шелленберг стал выбираться на туристические прогулки по достопримечательностям Москвы. Вечерами после работы к нему присоединяется и Макс в качестве добровольного гида. Он вообще старался проводить со своим немцем, стремясь помочь адаптироваться к новой среде обитания.

Вскоре после возвращения на Родину Исаева начали мучить сомнения и совесть. Конечно его чувства нисколько не изменились, напротив, впечатлившись самоотверженным поступком Вальтера он лишь укрепился в любви к нему. Но когда эйфория начала рассеивания, осознал каким импульсивным был предъявленный им ультиматум. Видно его сильно разозлило и задело то обстоятельство, что связь Вальтера с Гейдрихом оказалась более близкой, чем простое взаимовыгодное партнёрство. Ревность ослепила его что ли, требовать от взрослого состоявшегося человека бросить всё и ехать в неизвестность было пожалуй даже жестоко. А ведь Максим почти смирился с отношениями на расстоянии и размышлял о том, как бы устроить свое скорейшее возвращение в Германию или на худой конец, куда-нибудь в Европу. Невозможно было представить, что Шелленберг согласится на переезд: сам Исаев никогда бы не согласился на его месте. Вернуться-то оно конечно можно всегда, особенно если дома ждут родственники и мосты не сожжены, но придётся начинать всё заново. Имея в виду успехи, каких Вальтер добился - отличную должность в так или иначе набирающей политический вес партии, его не слабые амбиции - у авантюрного предложения Максима не было никаких шансов. С другой стороны, всегда раздражавшая и печалившая его странная зависимость Шелленберга от воли партийного лидера вынуждала к циничному давлению. Едва ли иначе можно было побудить Вальтера к решительным действиям. Поставленный перед выбором, он должен был наконец определиться с приоритетами. Но ежели и так, нужно быть отчаянным романтиком, чтобы бросить всё ради любимого человека. Шелленберг же, как заметил Максим, предпочитает по жизни скорее плыть по течению, приспосабливаясь к предлагаемым, чем выкидывать условия легкомысленные фортели. В общем-то Исаев покидал Берлин с тяжёлым сердцем и дурными предчувствиями. Но Вальтер неожиданно примчался в аэропорт, горящими глазами потребовал «забрать в Рязань», как миленький сел в самолет, а потом ошарашенно смотрел в иллюминатор при посадке в Домодедово, словно пытаясь сообразить, как это вдруг случилось в России. К тому же он ясно дал понять, что порвал с партией и лично с Гейдрихом, в чём бы там не заключалась суть их сложных взаимоотношений. За это Исаев зауважал его ещё сильнее, заодно успокоив мрачную тень Отелло в душе. Но несмотря на то, что перемены пойдут, он пользуется, он все же сорвал любимого человека с насиженного места, значит должен максимально избавить его от лишних переживаний и стресса.

К приятному удивлению Макса Шелленбергу не потребовалось никакой особой помощи. Спустя неделю его деятельная натура уже нашла себе трудовую занятость «на удалёнке», дававшую финансовую независимость и ощущение собственной полезности. Спустя две недели он начал изучать русский, поначалу самостоятельно, потом сдался и подобрал удобные курсы. Через полтора месяца Вальтер представил Максиму своих новых друзей, коих он умудрился оперативно завести. Причем число его знакомств росло поразительно быстро и то были сплошь интересные интеллигентные люди, иностранцы и русские, бизнесмены, учёные, парочка журналистов и даже несколько субъектов из государственных органов. Не нужно было больше волноваться, не одиноко ли ему в России и есть ли чем себя занять, пока Максим на службе. Апогеем вечер, когда Вальтера пришлось забирать из грузинского ресторана, где он дегустировал настойки в теплой компании до полной потери ясности сознания и устойчивости, зато можно сказать стал своим доску в Москве. При этом Шелленберг ни разу не упрекнул Исаева в том, что тот не познакомил его ни с кем из родственников или друзей. Прекрасно понимая свое так сказать полулегальное положение, мудро рассудив дождаться, пока Максим сам сочтёт уместным «явить» любовника миру. Или не сочтёт вовсе. В таком случае им вполне хватит друг друга и того окружения, какое они соберут заново вдвоём.

Вопреки опасениям Вальтера никто не заострял внимание на их совместном проживании и пальцем естественно на улице не тыкал. В доме, где они жили, жили в основном состоятельные и в силу того достаточно, просвещённые люди, мало интересующиеся чужой личной жизнью, если таковая никому не докучала. На публике же оба старались воздерживаться от говорящих проявлений, хотя впрочем они и в Берлине друг не кидались, не тот возраст. Однако призрачное ощущение неодобрения не оставляло Шелленберга никогда. Он достаточно начитался об отношении к гомосексуалистам и прочим представителям меньшинств в России. Да и успел наслушаться от новых знакомых. Отсутствие откровенной травли и преследований даже не давало никаких гарантийных обязательств. К тому же нежелание Макса ввести его в ближний круг, да и молчание, каким образом обходил вопросы о том, как к их отношениям на работе, говорили сами за себя. А ведь Исаева вызвали «на ковер» сразу по возвращении и в конце рутинной беседы прямо спросили, зачем он «притащил» немца с собой? Макс был дипломатом, свободно говорившим на нескольких языках, длительное время пребывающим за границей, было бы наивным надеяться, что компетентные органы совсем не обращают внимание на личную жизнь «рядовых» сотрудников посольств. Понимая это, Исаев с фирменной флегматичной невозмутимостью заявил, что не хотел бы смешивать личное и служебное, чем во всём сознался. Впрочем, будто о том раньше не поступало сигналов, ещё из Берлина. В тот раз его отпустили с прохладцей, не ставить копаться в «грязном белье», но Максим понимал, что дерзость ему точно не забудут. Затягивающееся ожидание нового назначения стало тем косвенным подтверждением. Правда у него тоже имелись козыри в рукаве, его отец был уважаемым генералом на пенсии, имел достаточно связей и полезных знакомств. Он начал суетиться об устройстве своего, их с Вальтером будущего, ещё в Германии, как знал, старался впрок.

Так что пока Шелленберг придирчиво выбирал себе тёплую куртку и гардероб на случай разрекламированных историей лютых русских морозов, Исаев вёл личную борьбу с Системой. Вникать в подробности которой любимому человеку было совсем не обязательно: он мог как-то повлиять на происходящее. Вальтер, конечно, не был дураком и догадывался о сложностях Максима, надеялся лишь, у того хватит здравого смысла попросить его оии при необходимости. Или хотя бы не утаивать ничего важного и, рыцарствуя, не тащить всё в одиночку, взрослые же люди.

Взрослые, но совершенно влюблённые друг в друга. Никакие бытовые превратности не смогли на то повлиять. Испытание постоянным совместным проживанием порой самое коварное для пары. Едва съедешься, начинает выскакивать всякие раздражающие мелочи, вроде пресловутых незакрытых окон и сквозняков от них, крошек в постели, затяжной угрюмой молчаливости, излишней капризности и подобных нюансов. Сначала было трудно, но в конечном итоге они научились гармонично сосуществовать вместе. Остальное приложилось само собой. К зиме их быт вполне устроился, Вальтер начал немного понимать окружающих и воспринимать отдельные фразы, дающиеся из телевизора. Как-то перезимовали в общем, перетерпев и слякотную затяжную весну. Предварительные предупреждения о планах руководства относительно его персоны, он начал задумываться об отпуске в деревне. Идею провести тот самый «домик под Рязанью» Вальтер встретил без особого энтузиазма. Он конечно много слышал о красоте и душевности тех мест, но как-то совсем не горел желанием узреть их воочию. После холодов, которые он ненавидел, его довольно избалованное существо предпочло бы прогреться под средиземноморским солнышком.

- Солнце везде одинаковое, - между прочим напомнил Максим как-то за завтраком, когда Вальтер в очередной раз попытался переубедить его относительно выбора места летнего отдыха.

- Ну ... - скептически затянул Шелленберг, сидевший напротив в импозантной алой шелковой пижаме.

- Ты сам просился в Рязань, - нарочно не поднимая на него глаз, напомнил Исаев, иронично не поднимаясь краешком губ.

Пойманный на слове хитрый лис капризно поджал губы, понимая, что никакие доводы, посулы или уловки не помогут. Если этому упёртому русскому чего было нужно, можно быть уверенным, вежливо, мягко, но он добьётся своего. Вывернув всё так, как ему удобно, попытаешься его переиграть или манипулировать его сам десять раз в дураках оставит, вывернув всё так, как ему удобно.

- Слушай, - наконец взглянул на него с ласковой улыбкой Максим, - там здорово, природа, свежий воздух, речка, купаться одно удовольствие, - расписывал Исаев, игнорируя кислое выражение лица Вальтера. - Тебе понравится.

У Исаева начинали светиться глаза, голос наполнялся ностальгической теплотой и неизбывной тоской, едва речь заходила о том доме. Видно для него малая Родина очень много значила. Кратковременная задержка в России - редкий шанс вырваться туда и отдохнуть по-человечески (в его понимании). Какие уж тут капризы. Раз полетел за ним в Москву, будь любезен проследуй и в русскую глубинку.

Тяжело вздохнув, неисправный сибарит смирился с Судьбой. В конце концов с милым рай и в шалаше, с Максимом же Вальтеру было хорошо вообще везде.

 

 

Поднимая пыль столбом, по раскатанной проселочной дороге они въехали в разморенное жарой Всеволодово — оплот русской душевности и традиционных сельских ценностей, уже немного разбавленный коттеджами и домами современного вида за высокими заборами, но в основном по-прежнему состоящий из одноэтажных деревянных построек, помнящих дедов и прадедов. Несмотря на удалённость от центра, деревушка жила и цвела в сезон, многолюдная и многоголосая. Загорелая, вывезенная на лето из городов ребятня стайкой сновала вдоль улиц, взрослые, кто с бидоном, кто с корзинкой, тряслись по своим делам на велосипедах, старушки в тенёчке грели скамеечки и чесали языки. Несколько местных собак, из тех, что не скучали на цепи во дворе, со звонким лаем увязались за лавирующим между выбоинами и ухабами уазиком. И не только местные псы проявили пристальный интерес к новоприбывшим. Абсолютно каждый встречный при приближении машины становился и с нескрываемым любопытством пялился, стараясь разглядеть, кто это к ним пожаловал. Деревенского сообщества давно сложилось и, тесно сосуществуя, знало каждого жителя в лицо и у кого какой автомобиль тоже. Новости и слухи тут распространялись со скоростью лесного пожара. Макс едва успел заглушить мотор у родной избы, а весть о его прибытии уже катилась от дома к дому.

- Приехали, - констатировал Исаев.

Домик под Рязанью оказался скромным, бревенчатым, потемневшим от времени срубом, с торчащей над жестяной крышей закопчёной трубой и очаровательными резными наличниками на окнах. Обступавшие деревья топили его в сочной душистой зелени, словно пытаясь укрыть от взглядов любопытных прохожих. Участок огораживал крепкий деревянный заборчик позитивного салатового цвета, вдоль которого с внутренней стороны, словно живая изгородь, росли кусты смородины и малины. К калитке был привешен старомодный ящик советской почты с номером, выкрашенный той же облупившейся краской, что и штакетник. Огромный, дворняжьего вида пёс, самый упрямый из преследователей, подбежал к ним, едва они вышли из машины.

- Полкаша, ты что ли? - дружелюбно обратился к нему Максим.

В замешательстве присев на задние лапы, собака склонила голову набок, присматриваясь к человеку.

- Как вымахал, стервец, - похвалил меж тем Исаев, наклонившись к нему. - Ну что, правда не узнаёшь, а, вислоухий?

В его протянутую руку ткнулся жадно втягивающий воздух горячий нос. Распознав наконец-то старого знакомого, Полкан подскочил, радостно завиляв хвостом, оглушительным гавканьем сообщая, что все он помнит, особенно добрых соседей.

- Умница, - одобрил Макс, почесав за мохнатым ухом, и отправился отпирать ворота.

Пёс сразу переключился на второго приезжего, бросившись к Вальтеру с намерением и его как следует обнюхать, узнать и запомнить. Хоть и не боялся собак, гость настороженно замер на месте, уж больно здоровой и возбуждённой была эта лохматая сторожевая псина. Впрочем, когда Полкаша, невзирая на размеры и грозность, заскакал вокруг подобно игривой болонке, Шелленберг успокоился и даже потрепал дуралея по дружелюбной морде.

Сняв тяжёлый замок с широкой створки, Исаев не без труда провернул проржавевшие петли.

- Herzlich willkommen, — торжественно сказал он Вальтеру.

Любознательный Полкан воспринял приглашение на свой счет и проскочил вперёд Шелленберга. Землёй предков Исаева советская власть можно сказать не обидела. К дому прилагался палисад, засаженный черёмухой и яблонями, позади него имелся огород с приземистой банькой и места ещё хватило беседке с мангалом, возведённой новым поколением подле трёх сентиментальных берёз для застолий на свежем воздухе. Выложенная битым кирпичом дорожка вела к крытому крыльцу на столбиках незатейливой резьбы. Истёршиеся ступеньки жалостливо застонали под весом людей. Макс сердито посмотрел под ноги, как противник всякого беспорядка, отметил себе непременно поправить рассохшуюся лестницу. Длинные узкие сени встретили тишиной и приятной после душной улицы прохладой.

- Можешь пока не разуваться, - разрешил Максим Вальтеру, в нерешительности разглядывавшему обувницу с целой коллекцией тапок и шлёпок при входе. Положив снятые замки и тяжелую связку ключей на полку, он отправился вперёд, по-хозяйски осмотреть состояние жилья прежде гостя. Шелленберг вынужденно задержался объяснить сунувшемуся было в дом мохнатому дуралею, что ему увы туда нельзя. Немецких команд пес не понимал и русских, сказанных с акцентом, видать тоже. В конечном итоге выпихнутый с крыльца на траву он, обиженно тявкнув, убежал восвояси.

Освещались сени скудно: свет падал из дверного проёма да от окна в другом их конце. Но с потолка свисала голая лампочка, весьма обнадёжившая Вальтера. Как минимум электричество из благ цивилизации присутствует. Вдоль бревенчатых стен стояла пара лавок и тянулись полки со всякой утварью и домашним скарбом, пыльными пустыми банками и ещё бог весть чем. Напротив двери в жилое помещение обнаружилась старенькая металлическая кровать с высокой периной и пирамидкой из трёх подушек, накрытых ажурной салфеткой. Под окном, также прикрытый бабушкиными кружевами, таился самый настоящий допотопный ларь, окованный позеленевшим от времени металлом. Вполне себе пиратский сундук, однако забитый постельным бельём и всяким тряпьём, какое жалко выбросить, а в хозяйстве пригодится. Вопиющие раритеты, бережно сохранённые и по-прежнему приносящие пользу, удивили Вальтера. Он как-то привык избавляться от отживших свой век вещей, если в них не было потенциально антикварной ценности.

Из сумрачных сеней в кухню вела странно маленькая дверь, переступая высокий порог, даже со своим средним что ни на есть ростом Шелленберг инстинктивно пригнул голову. Позже Максим объяснит ему, что такие ухищрения нужны для сохранения тепла в доме зимой: чем меньше дверной проём и плотнее прилегает дверь, тем меньше его теряется. Источником же обогрева выступала занимавшая собой значительную часть постройки кирпичная печь, как положено белёная, с чугунными дверцами и глубоким зевом, прикрытым железной заслонкой. Впрочем, видно, пользовались ей по назначению редко: на шестке красовалась двухкомфорочная электроплитка. Кроме неё имелся старенький, ещё советский холодильник, едва только Макс включил его в розетку, затарахтевший как настоящий потревоженный сердитый старикан. Обшарпанный голубой буфет прятал за мутными стёклами драгоценный фарфоровый сервиз и хрустальную сахарницу. Узкий, чудом втиснутый столик примыкал к вполне современной мойке с краном и, о чудо, компактным нагревателем. Что ещё немного взбодрило Вальтера: водопровод к дому точно был подведён, значит с коромыслом бегать к колодцу никто не заставит. Но вот зеркало, повешенное на стену рядом, под сушилкой для посуды, его насторожило. Видно тут была и кухня и умывальня, что уже наводило на мысли.

Дощатый пол покрывали выцветшие половички ручной вязки с совершенно несочетающимися узорам. Жилую комнату отделяла тюлевая занавеска, повешенная зачем-то в проёме. Позднее Вальтер понял, что это не особо эффективная защита от мух и прочей жужжащей докучливой мелочи, неизбежно залетающей в дом. Чтобы не мешалась, Максим, присобрав её, зацепил за согнутый наподобие крючка торчащий из стены гвоздь. Главная комната, она же гостиная и спальня, оказалась очень светлой за счет трёх окон и отделки стен рейками светлого дерева. Первым делом в глаза бросался «красный угол» с иконами в закоптелых окладах и черно-белые фотографии в рамках. На самой пожелтевшей и большой из них молодая пара, мужчина в простой косоворотке с женщиной, покрывшей плечи пёстрым платком, с ужасно серьёзными лицами (фотографировались же, важное дело!). Другие снимки выглядели поновее, не такие парадные, из времён, когда люди уже начали улыбаться объективу и не воспринимать его аки диво. Под образами святых в углу поставлен был трельяж, помогавший поддерживать красоту не одному поколению женщин, но теперь с закрытыми створками зеркал стал тумбой для телевизора с рогаткой антенны. Обеденный стол, накрытый клеёнчатой скатертью с рисунком из фруктовых корзин, разместили ближе к окну с видом на огород. Присутствовали также скамья-приступок у печки, чтобы проще на лежанку было взбираться, и ещё один представитель советской мебельной промышленности, платяной шкаф с отломанной ручкой, и вторая кровать, панцирная, с очередной сентиментальной горой подушек, да украшавший стену над ней линялый гобелен с оленями в чаще.

- Это всё? - отчего-то задался больше риторическим вопросом Вальтер, стянув наконец солнцезащитные очки и зацепив их за ворот рубашки поло.

- Так а что ещё надо? - отозвался Максим, занятый открытием окон, чтобы проветрить застоявшуюся избу.

И вот поспорь ты с ним. Шелленберг неопределённо пожал плечами.

- Например, ванная, - навскидку предположил он.

- Баня есть, - сообщили ему, - там душ организован.

- Серьёзно? С горячей водой?

- С теплой, в баке за день на солнце прогревается.

- Как практично и экологично, - хмыкнул Шелленберг. - Ну а....

- Во дворе, - стараясь не ухмыляться весело и не драконить приунывшего немца, поманил его за собой Максим.

Снаружи они свернули за дом, в огород, внезапно засаженный и вольготно зеленеющий на солнышке. У бочки для сбора дождевой воды валялась лейка, а грабли были перепачканы свежей землёй. Теплицы стояли нараспашку, демонстрируя подвязанные высокие кусты помидоров, аккуратные ряды грядок были тщательно прополоты. Но кажется это обстоятельство нисколько не смутило Исаева, да и Шелленберг не успел задать логичный вопрос, так как ему показали «гвоздь программы». Деревянную будку с анекдотической дыркой сердечком в двери. На самом деле перед поездкой Вальтер почитал в интернете о русской деревне и сталкивался с шутками да прибаутками на тему «удобств во дворе», но почему-то считал, что в силу распространения прогрессивных технологий по планете такие штуки уходя в прошлое. Ведь люди повсеместно стремятся облегчить себе существование, стремятся к комфорту.

- Вальтер, отомри, - попросил Максим, которому становилось всё труднее не расхохотаться, - мы его давно переделали, он совсем как в городе.

В подтверждение своих слов он распахнул дощатую дверь, демонстрируя, что внутри установлен чистенький беленький унитаз.

- Сюда даже воду подвели, - добавил Исаев, подразумевая штуцер со шлангом.

- Да ладно, это ещё и биде, - притворно восхитился Вальтер, - это все в корне меняет.

- Так, - потерял терпение Максим, подойдя и крепко взяв Шелленберга за плечи. - В чём проблема?

Под его пристальным взглядом Вальтер немного остыл и негодование сменилось растерянностью.

- Никакой проблемы в общем-то, - промямлил он, - я как бы предполагал, что будет подвох, просто...это...надо привыкнуть, - закончил он беспомощно, не в силах справиться с некоторым разочарованием от увиденного.

- Ты справишься, я в тебя верю, - ободряюще встряхнул его Максим.

Догадавшись, что над ним подтрунивают, Шелленберг смерил Максима угрюмым взглядом исподлобья.

- Баню проинспектируешь?

Покосившись на вросшую в землю баньку, немец отрицательно покачал головой.

- Не сегодня, - отказался он. - И будто у меня есть выбор?

Максим демонстративно задумался.

- Похоже что нет, - заключил он, мимолётно коснувшись своими недовольно поджатых губ Вальтера.

- Пойдём вещи таскать.

- Угу, - хмыкнул Шелленберг ему вслед, всё же не сдвинувшись с места.

Глядя на несчастную будку, он ругал себя за ту лёгкость, с какой поддался уговорам Макса. Был бы настойчивее, валялись бы сейчас на шезлонгах у чистого голубого бассейна с коктейлями и ключами от номера, где огромная кровать и мягонькие белые халаты в навороченной ванной. Нет же, проявил понимание к потребностям любимого человека, к русской тоске по истокам, держи экстремальный деревенский отпуск! Звёзд нет, зато атмосферно донельзя. Ладно, утешал себя Вальтер, чего он в походы в школе не ходил и не выживал в суровых условиях палаточного лагеря? Правда те несколько дней классного выезда на природу он люто возненавидел и никогда больше не подписывался на подобные приключения. С другой стороны, здесь не нужно спать практически на земле и готовить еду на костре и в общем-то жить можно. Больше половины России наверняка так живет постоянно. Как любил говаривать Исаев, у кого-то бывает и хуже, хотя конечно Шелленберг так и не понял по сей день, отчего его должно как-то мотивировать обстоятельство чужого несчастья. Это было всё из того же русского пессимистичного оптимизма, пока для немца непостижимого. И вовсе он не избалованный, грустно подумалось Вальтеру, просто он не привык в чём-то себе отказывать. Но кажется лично для него это ещё одно испытание. Испытание «шалашом», так сказать.

В задумчивости Шелленберг не заметил появившуюся из-за бани женщину в пестром халате с пластиковым пакетом из “Пятерочки” наперевес. Она целенаправленно шла к дому и очень удивилась, заметив постороннего, топчущегося на узкой дорожке между грядок морковки.

- Эй, ты кто ж такой будешь? - подбоченившись, громко обратилась она к вздрогнувшему Вальтеру.

- Здравствуйте, - быстро нашёлся Шелленберг.

- Здрасте, - отозвалась она, продолжая буравить его подозрительным недобрым взглядом.

- Маакс! - позвал Вальтер, понимая, что не может застигнутый врасплох составить в голове правильное предложение по-русски.

Тот немедленно пришёл на выручку, точнее не успел, так как едва завидев его, женщина кинулась обниматься.

- Максимка, - радостно выдохнула она по-дружески приобнявшему её в ответ Исаеву. - Приехал наконец!

- Здравствуйте, тетя Таня.

- А я сижу, значит, у Соколовых с бабой Тоней, гля, ковыляет наш Николаич Хромой, говорит, Максимыч явился, мол, беги встречай. Ну я всё бросила и сюда.

- Я заметил, вы в доме прибрались, - дав ей закончить короткую предысторию, сказал Максим.

- Конечно! Как только ты позвонил, в тот же день навела порядок маленечко.

- Спасибо, - сердечно поблагодарил Исаев, так как точно знал, сколько труда скрывалось за скромным «маленечко». Всё было отмыто до блеска, половики выбиты, постели застелены свежим бельем - заселяйся без хлопот, словно в гостиницу.

- Будет тебе, - отмахнулась тётя Таня, - мне несложно, всё равно почти каждый день сюда на огород хожу, а ты в отпуск приехал, отдыхать, чего тебе с грязной избой морочиться, да и не мужицкое это дело....

- Кстати, - мягко прервав её монолог, Исаев указал на прислушивающегося к разговору Шелленберга, — это Вальтер Шелленберг, мой друг из Германии. Вальтер, Татьяна Георгиевна, наша добрая и заботливая соседка.

- Немец что ли? - теперь она взглянула на него совсем иначе, с откровенной заинтересованностью.

- Настоящий?

- Из Берлина к вашим услугам, - Шелленберг по привычке выдал дежурную очаровательную улыбку, призванную располагать к себе малознакомых собеседников, в особенности женского пола.

- А чего по-нашему шпрехаешь? - усомнилась тётя Таня.

- Я учусь, - признался Вальтер. - Очень приятно познакомиться.

- Взаимно, - наконец поддавшись радиоактивному излучению его обаяния, радушно улыбнулась Татьяна Георгиевна.

- У вас очень здорово получается уже. Ой, - спохватилась она, заглянув в принесённый пакет, - я же тут принесла кой-чего.

- Тетя Таня, не надо! - взмолился Максим. - Мы с собой всё из города привезли.

- Чего вы там привезти-то могли, господи, - отодвинув Исаева с пути, женщина широкими уверенными шагами продолжила путь к поставленной цели, - химия одна, а это своё домашнее. Ты холодильник-то включил?

- Да, - смиренно ответил Максим.

- Молодец, - по-матерински похвалили его.

- Она присматривает за домом, пока нас нет, - прокомментировал Макс для Вальтера, едва хлопнула входная дверь.

- Взамен мы разрешаем ей использовать наш участок под посадку. Нам-то никому недосуг, а ей подспорье.

- То есть она будет ходить сюда постоянно? - сообразил Шелленберг.

- Татьяна Георгиевна - прекрасный человек, - встал на защиту соседки Исаев, - просто очень активная. И одинокая, - грустно добавил он. - Ладно, ну ты как тут?

- Я в норме, - вздёрнув плечи, заверил Вальтер.

- Точно? - пристально вгляделся в него Максим.

- Да. Просто собирался... - он неопределённо махнул рукой в сторону будки.

- А, ну ладно, - засунув руки в карманы, кивнул Исаев, возвращаясь в дом.

- Смотри, не сломай там ничего.

- Ой как смешно, - едко огрызнулись ему вослед.

 

Татьяна Георгиевна вдовствовала последние тринадцать лет. Трое взрослых детей давно разъехались кто куда и редко навещали стареющую мать. Им было бы проще поддерживать с ней связь, если бы та согласилась перебраться куда-нибудь поближе к ним в города. Но тётя Таня наотрез отказывалась менять свою размеренную деревенскую жизнь на урбанистический комфорт, рассчитывая обитать во Всеволодово до тех пор, пока есть здоровье и силы вести хозяйство. Родившись здесь и проработав долгие годы в сельской администрации, она никак не могла представить себя где-то ещё. Правда, одинокое существование неизбежно угнетало женщину, поэтому она распространяла врождённую доброту и щедрость на окружающих. Для Исаевых Татьяна Георгиевна была почти что членом семьи. Дружили соседи с незапамятных времён строительства самих домов, и никогда не было между ними никакого раздора. Напротив, когда стало понятно, что домик начал запустевать по причине отсутствия возможности у хозяев часто выбираться в родные края, а продавать его наотрез отказался Максим, нежно любивший Всеволодово, ей доверили ключи и формально разрешили распоряжаться недвижимостью по собственному усмотрению. Так всем было удобно, и Исаевы всегда могли приехать в сезон или когда угодно и быть радушно встречными да обласканными тётей Таней.

- Надолго ты? - спросила она Максима на кухне, загрузив холодильник домашней сметаной, яйцами и творогом.

- На месяцок, наверное, - ответил Исаев, взяв со стола тяжёлый налившийся помидор «бычье сердце» и вдыхая травянистый запах свежести.

- Никак снег завтра выпадет, - хмыкнула тетя Таня, аккуратно складывая опорожнённый пакет.

- Что, совсем никто не приезжает? - спросил Максим.

- Куда уж там, - пожаловалась она, - матери твоей отродясь подмосковная дача генеральская была ближе наших захолустий. Сколько б лет ни прошло, городской была, городской и осталась. А Максим Владимирович, хоть и грозится нагрянуть на рыбалку, всё никак не соберётся. Да и тяжко ему наверное сейчас, с сердцем-то. Вот в прошлом году Сашеньки оба приезжали, правда недолго побыли.

Она хитро взглянула на Исаева, припоминая подробности минувшего визита:

- Сашка малый-то весь в тебя, и статью и характером, - доверительно сообщила тётя Таня. - Приехал весь из себя деловой, настоящий хозяин. С местными мужиками крышу перекрыл. Мать на него не нарадуется.

Максим промолчал, но горделивая отцовская улыбка немедленно озарила его лицо.

- А больше-то никому и нет до нас дела, - заключила Татьяна Георгиевна со вздохом, - ты вон сам по заграницам всё болтаешься.

- Служба такая, - развел руками Исаев. - Какие ещё новости?

- Новостей полно: баба Стеша померла весной, Ефимовну в город внуки увезли, у Соколовых прибавление, ещё два дома продали, какие-то богатеи вроде как отстраиваться планируют. Их, приезжих, вообще нашествие, словно мёдом им тут намазано, в соседнем селе скупают землю не глядя почти и замки возводят. Места-то у нас красивые, вот и лезут новые русские. Много всего случилось, Максимка, разве всё порасскажешь враз.

- Ну так я не особо тороплюсь, - обнадёжил Максим.

   Он любил Всеволодово всею душой. Его босоногое счастливое детство прошло здесь подле деда. Старику его бывало сбагривали на целое лето, и из примерного чистенького отличника Максим дичал на приволье до загорелого в черное, расхристанного пацаненка-беса, так что мать родная потом не узнавала сына. Но при этом именно дед поставил ребёнку характер. Он рано приучил внука к труду и самостоятельности. Ежели его кто и баловал, так только сердобольные соседки, матери деревенских товарищей по играм. При деде невозможно было забаловать или откосить от рутинных обязанностей вроде прополки или уборки. Любая провинность наказывалась, и не раз Максима гоняли по огороду жгучей хворостиной. Но несмотря на патриархальную дедову строгость, он любил приезжать к нему. Потому как тот, кроме прочего, был справедливым и искренним человеком. Очень сострадательным к тому же. Никогда никому в помощи не отказывал и пользовался всяческим уважением. Душа у него была глубокая, как у стариков, изрядно намыкавшихся на своем веку и претерпевших немало горьких потерь. Может оттого никогда дедушка не был сентиментальным и часто бывал излишне суров, не умея или не желая показывать окружающим свои чувства. Однако сидя с удочкой на речке, он порой зачинал долгие рассказы о былом, о событиях и людях, с какими довелось ему столкнуться. И через истории эти Максим перенимал его житейские премудрости. От него он научился разбираться в людях и не никогда не делать поспешных выводов, не доверяя ни первому ни второму впечатлению. Тому, что в мире вообще не так всё просто и не бывает черного или белого, а случаются конкретные обстоятельства.

 Когда деда не стало, его перестали сюда вывозить, да и наступили такие времена, когда Максиму пришла пора определиться с будущим и целиком и полностью посвятить себя учебе. Родители же какое-то время по инерции частенько приезжали на отдых, неминуемо что-то переделывая в доме к вящему неудовольствию сына. Ему совсем ничего не хотелось менять без видимой нужды, а уж тем более совсем расставаться с родовым гнездом. Крамольные разговоры о том начались почти сразу, земля на могиле деда ещё осесть не успела. Максим попросил оставить дом ему в наследство и наведывался во Всеволодово при каждом удобном случае, пока взрослая жизнь не замотала-закружила-унесла. Чем старше он становился, тем реже ему удавалось вырваться из оков повседневных забот и рутинных обязанностей. Радужные теплые воспоминания юности превратились в ностальгию зрелости. Порой Исаева одолевали затяжные приступы томной тоски по стрекотанию кузнечиков или вкусу садовых ягод и прочим мелочам в таком духе. Особенно остро не хватало ему деревенских тишины и покоя в эпицентре постоянно сменяющих друг друга событий, когда ты должен столько всего знать, понимать и держать под контролем. Ты вообще постоянно кому-то должен и обязан: Родине, руководству, близким. Он конечно привык к своей беспокойной службе, поначалу даже любил много ездить и радовался возможности работать «за бугром», расширять так сказать границы. Но сердце его нет-нет да тянулось обратно к родной земле, в захолустье, туда, где можно избавиться от груза обыденных тревог, отключить телефон и заниматься чем-то естественным, не требующим сильного напряжения мозгов. Да просто дышать полной грудью и наслаждаться общением с простыми людьми. 

   Жители Всеволодово Максиму всегда импонировали, особенно старики. Они разительно отличались от его коллег или тех, с кем приходилось общаться и встречаться в городах. Хочешь не хочешь, а от последних всегда ожидаешь подвоха, мнишь камень за пазухой. И через одного такие сложносочинённые натуры, каждый со своей придурью и спесью, требуют к себе индивидуального подхода. Деревенские же по натуре прямолинейные и не такие коварные что ли. Уж тем более ежели ты для них свой. Они часто грубы, многого не знают или не желают вникать, стараясь не усложнять себе и без того несахарную жизнь, но по-своему они замечательные. Честные, порой чрезвычайно откровенные, но тем и богатые люди.

- Немец-то твой нормальный? - вдруг спросила Татьяна Георгиевна, заметив, как Вальтер прошёл под окном.

- А что такое?

- Какой-то он напуганный.

- Не обращайте внимания, - успокоил её Исаев, - он просто в первый раз в деревне, - Максим намеренно пропустил «русской», чтобы не задеть её патриотические чувства, - ему нужно попривыкнуть.

- Скажите пожалуйста, - тётя Таня всё равно разгадала причину затруднений Шелленберга и закономерно возмутилась,  - что у них там, в Гейропе, лучше что ли? Впрочем, по нему видно, что он хитровы*банный слишком.

- Теть Тань, - неодобрительно покачал головой Исаев, хотя «утончённость» Вальтера в иных вопросах и ему порой чертовски досаждала. Он ещё в Германии стал клеймить его пижоном, изрядно тем раздражая и провоцируя бурное отрицание.

- Твой Гейдрих пижон, и ты пытаешься ему соответствовать, сознательно или нет, - сказал он однажды возмущённому донельзя Шелленбергу в его любимом Старбаксе.

- С каких пор любить и окружать себя комфортом стало пижонством? - недоумевал он.

- А я вовсе не о твоем внешнем виде сейчас, и не о машине твоей, и даже не о том, что ты меняешь телефон всякий раз, как выходит обновлённая модель, - пояснил Максим, - а в принципе.

- Тогда я не понимаю, - начал было Вальтер, но девушка за стойкой вежливо прервала беседу вопросом:

- Простите, на каком молоке Вам сделать капучино?

- На миндальном, - даже не удостоив её взглядом, высокомерно, через плечо бросил Шелленберг.

- Вот я о чём, - указал Максим.

- Что? Боже, что не так с миндальным молоком?

- Дома ты пьешь обычное, и кофе делаешь с обыкновенным коровьим. И постоянно ругаешь местных бариста, но продолжаешь сюда ходить, зная о десятках заведений, где кофе и дешевле и лучше. Почему?

 Облизав губы, Вальтер не смог дать ответ на несложный вопрос, но с тех пор перестал выпендриваться с альтернативными видами молока. В общем-то Максим знал, что Шелленберг не бестолковый позёр и противоречивый внутренний мир его  богат во всех смыслах. Пусть немного пижонистый, но это уже был его Вальтер, и он точно сможет вытравить из любимого всякую гнусь, какой тот успел понахвататься в змеиной яме партии Гейдриха. 

- Извини, Максим, - виновато потупилась Татьяна Георгиевна, - совсем я испортилась среди деревенских. Ладно, пойду я, - засобиралась она, - а то вам ведь и распаковаться нужно. Да и на холм его отведи.

- Это обязательная программа, ближе к закату сходим.

- Вот правильно, под закат будет ещё красивше, сразу захочет остаться немец наш.

  С легкой руки Вальтер уже стал «наш», видно сработала снова его харизма и тетя Таня решила взять под крыло бедного, выброшенного в непривычные для него условия иностранца.  

- А то вечером приходите ужинать, - пригласила она заодно.

- Нет, - твердо отказался Исаев, - мы как-нибудь сами справимся с ужином сегодня.  В другой раз обязательно заглянем.

- Ну смотрите, как хотите, - согласилась подождать Татьяна Георгиевна, ещё раз на прощание обняв Максима. - Как же хорошо всё же, что ты приехал.

   В дверях она столкнулась с волокущим за собой чемодан Шелленбергом. 

- Ауфидерзайн.

- До свидания.

Раскланялись они из любезности на языках друг друга. 

- Что тут со связью? - спросил Вальтер, проходя мимо. - Мой айфон не находит сеть.

- На стол положи, там хорошо ловит, - посоветовал Максим.

- Ну конечно же, - даже с некоторым торжеством воскликнул Шелленберг. - Сколько каналов принимает телевизор?

- Четыре - три федеральных, один местный - без новостных сводок не останешься.

- Знаем мы ваши новости, - буркнул Вальтер и наконец позволил себе присесть, то есть плюхнуться на кровать, со скрипом спружинившую под ним. Несколько раз подпрыгнув, он удостоверился, что противное позвякивание не померещилось.

- Раньше она так не делала, - прокомментировал Исаев. 

- Это может стать проблемой.

- Почему? - Максим устроился рядом.

Склонив голову на бок, Вальтер уставился на него заблестевшими глазами.  

- А, - сообразил Исаев, - ну нас есть вторая кровать.

- Следуя логике, она скорее всего тоже «запоёт», - предположил Шелленберг.

- В сарайчике лежит раскладушка, - припомнил Максим. - И если следовать той же логике до конца, то может статься, «запоёт» даже сундук.

   Рассмеявшись, Вальтер наклонился было, чтобы поцеловать его, но в последний миг отстранился. 

- А никто больше не заявится? - с опаской уточнил он, так как ворота остались нараспашку, хоть Исаев и загнал машину на участок.

- Они постучат, - успокоил Максим, притягивая его ближе.

 

 Незадолго перед закатом, как и планировалось, Исаев вытащил Шелленберга на прогулку. Вышли через неприметную калитку за банькой, попав на узкую тропинку, огибающую картофельное поле и убегающую в сторону леса. К вечеру наконец жара чуть спала и подул приятный освежающий ветерок. Максим провёл его дальним путём в обход, через поля с колышущейся пшеницей и заросший овражек, где бил звенящий ключ питьевой воды, такой ледяной, что ноют зубы, мимо старого деревенского кладбища, кресты и оградки которого почти смешались с окружающим лесом, и если бы не полуразрушенные кирпичные ворота да островки свежих захоронений, непосвящённый путник мог бы пройти и вовсе некрополь не заметить. Пока брели лесной тропой, Исаев рассказал про деда и самое забавное из своего детства. Дорога пошла в горку, в то время как небо уже начинало менять цвет, подергиваясь алым. Взобравшись на холм, они застали солнце медленно сползающим к горизонту. 

- Ух ты, - вырвалось у Вальтера.

С холма открывался захватывающий дух вид на необъятные зелёные просторы и петляющую широкую ленту реки, исчезавшую где-то вдали. Вода отражала небесную палитру, пылая вместе с догорающим днём. Наползавшие на раскалённый шар лёгкие облачка светились изнутри, насквозь пронизанные острыми лучами. Голубизна в вышине стала наливаться синим и красным до сиреневого, фиолетового, постепенно стягиваясь вслед за уходящим светом в конкретную точку, откуда уже проступил густой алый сок заката. Проваливаясь под собственным весом, солнце брызгало расплавленным золотом. По речной глади расползалось слепящее пламя. Пожар на западе пылал не больше нескольких минут, постепенно утихая, превращаясь в оранжевое тлеющее зарево, по краям которого уже сгущалась словно дым грядущая темнота бархатисто-теплой летней ночи.  

- Это должно быть самое популярное место у парочек, - сказал Шелленберг, едва грандиозное, но скоротечное представление завершилось и их, рассевшихся прямо на траве, накрыли ранние сумерки.

- Нам очень повезло, что мы тут одни, - теребя в пальцах сухую былинку подтвердил Максим, - впрочем здешние давно привыкли, они каждый день такое видят.

- Богато живут, - вспомнил по-русски Шелленберг.

- К красоте можно привыкнуть, - с некоторым сожалением изрек Исаев, - вплоть до того, что перестаёшь замечать её.

- Если кто-то перестаёт откликаться на подобное, что это за человек? - задумался Вальтер, положив голову к нему на колени.

На небосклоне загорались самые первые крошечные звездочки, далеко друг от друга, пока ещё несмело. 

- " Смотри: закат свою печать

Накладывает на равнину. 

День прожит, солнце с вышины 

Уходит прочь в другие страны. 

Зачем мне крылья не даны 

С ним вровень мчаться неустанно!" - процитировал Максим. 

- Кто это? - заерзал Шелленберг. - Есенин, Пушкин?

- Вообще-то Гёте. Из Фауста.

- Так вот как он звучит на русском, вроде неплохо.

- Великий поэты на всех языках звучат.

- Я по-прежнему не верю, что ты никогда не писал стихов.

- Кто не пишет в семнадцать лет?  -  пожал Исаев плечами, - но у меня...

- Да-да, идиосинкразия к рифме, - закончил за него Вальтер, резким движением поднявшись с земли и отряхнувшись, — что  не мешает тебе сыпать стихами по памяти на четырёх языках.  Обманщик.

- Это были очень дурные стихи, - признался Максим, тоже вставая на ноги, - я их давно сжёг.

- Жаль, я бы почитал, - приобняв его за талию, опечалился утерянной возможности коснуться сокровенных переживаний молодого Исаева Вальтер.

- Тебе не понравилось бы, - убеждённо сказал несостоявшийся Есенин. Упомянутые строчки были посвящены бывшей его жене. На самом деле сгорели лишь черновики, оригиналы до сих пор хранились у нее. Если она тоже не избавилась от них после развода, но о том Исаев Александру никогда не спрашивал. 

 Закинув руку на плечо Шелленберга, Максим повел его домой короткой дорогой. Темнело стремительно, и Исаев не был уверен, что снова идти мимо кладбища - уместное приключение после столь романтичного завершения вечера. Вернувшись в избу, Вальтер притих и впал в задумчивость. Уселся за обеденный стол и долго торчал в телефоне, изредка отпуская нелестные высказывания относительно покрытия российских мобильных операторов. Скорее всего он переписывался с кем-то из родственников, как пить дать развлекая их подробностями деревенского быта. Потом ему сообщили, что слабосильная лампочка освещает только крыльцо и для ночных походов во двор есть фонарик. Ведь грядки топтать нельзя, даже если сослепу в темени, тётя Таня «лопатой прихлопнет».  

- И ты там под ноги поглядывай, - ещё напутствовал Максим, без желания напугать, конечно, безопасности ради.

- В каком смысле? - вернулся с полдороги Шелленберг, - тут что, змеи водятся?

- Ну бывают, но ооооочень редко, - положив руку на сердце заверил Исаев, - они к человеческому жилью не очень-то лезут.

- Зачем тогда смотреть под ноги?

- На всякий случай, - сказал невозмутимый русский.

- Надо было оформить страховку, - бормотал себе под нос немец, шаря лучом фонарика в траве перед собой в поисках гипотетических ядовитых рептилий. 

 Когда они наконец улеглись, погасив допотопную люстру под тканевым желтым абажуром, поразмыслив немного, Максим произнёс в потолок.

- Если хочешь, вернёмся в Москву.

Матрас заскрипел, когда Вальтер резко повернулся на другой бок, лицом к нему. 

- Почему? - он даже испугался. Что он сделал не так? Какие неосторожные несдержанные слова заставили любимого предложить подобное?

- Вижу, тебе тут не особенно нравится, а я не хочу заставлять тебя. В конце концов, это должен был быть отпуск.

- Я конечно не привык к подобной спартанской обстановке, но не надо делать из меня капризного монстра, - всерьёз обиделся Вальтер. - Мы останемся.

- Или уедем, как только скажешь. 

- Ты что, берёшь меня на слабо что ли?! - возмутился Шелленберг.

- Нет, просто так будет честно.

- Не дождёшься!

   Сердито поворочавшись у него под боком, Вальтер заснул, полный решимости провести отпуск во Всеволодово вопреки всему и даже получить от него максимум впечатлений и удовольствие. Потом он всем в Германии будет рассказывать, что был в русской глубинке и выжил.

 

  Следующим утром Максим по привычке проснулся ещё затемно. Лежал потом, мозгуя о разном, поднялся лишь когда посветлело достаточно. Пока он умывался, по деревне заорали петухи. Одна птица вспорхнула на забор, взявшись горланить прямо под окнами. Из комнаты донёсся негодующий скрип; заглянув туда, Исаев обнаружил с головой спрятавшегося под одеялом Вальтера, несмотря на естественный будильник, отказывавшегося просыпаться. Повесив полотенце на крючок, Макс вышел на крыльцо в утреннюю знобливую свежесть. На перилах восседал матёрый полосатый котище.

- Привет, - Исаев обменялся с котом оценивающими взглядами, - тебя тут раньше не было.

Хрипло мявкнув, полосатый показал человеку зад с торчащим трубой хвостом и скрылся под крыльцом. 

- Каков нахал, - добродушно хмыкнул Максим.

  Отперев сарайку, он достал добротной конструкции раскладушку и перенёс в дом. Прислонив к печке на видном месте, положил рядом на скамью-приступок пару подушек. Оценив композицию, сам себе одобрительно кивнул и вернулся к разбору хлама в сарае. Пока он неспешно расчищал доступ к задвинутым по закону подлости в самый дальний угол удочкам, солнце забралось высоко и Всеволодово наполнилось звуками: рычанием моторов, детскими криками, собачьим лаем, куриным квохтаньем, треском газонокосилок и иного инструмента. Спозаранку бодренькая Татьяна Георгиевна заглянула в гости к завтраку, неся в руках накрытую полотенцем тарелку. Постучав в косяк при входе, она, не дождавшись отклика, решила, что мужчины вышли куда. Обнаружив в кровати спящего Вальтера, женщина сначала ужасно смутилась, но поскольку немец дрых не дуя в ус, успокоилась и водрузила тарелку в центр стола. Про себя ещё отметив, какой Максим гостеприимный: пустил друга в хозяйскую постель, а сам на раскладушке разместился. В этот момент видимо Вальтеру стало жарко под одеялом и он во сне его откинул, перевернувшись на спину, немного при том заголившись, а учитывая, что спал он в одном белье, женщина немедленно отступила в кухню. Помянутый ею Исаев вернулся как раз, когда она собиралась незамеченной ускользнуть. 

- Доброе утром, Максимка, - шепотом поздоровалась она, зардевшись словно застигнутая за подглядыванием пионерка. - А я вам тут блинов напекла.

- Тётя Таня, - вздохнул Исаев, похоже добрая женщина по причине присутствия тут Шелленберга перешла в режим «суперопеки».

- Не, ну а что, позавтракаете плотно, я там вчера сметану оставляла и варенье тоже, вишнёвое. А то ж ведь дрищ дрищом, чем только их кормят в той Германии,- ворчала она себе под нос.

  Заглянув в комнату, Исаев тоже узрел томную фигуру, драпированную мятой простынёй. 

- Тетя Таня, - укоризненно закачал он головой.

- Вообще-то некогда мне тут с вами, - затараторила Татьяна Георгиевна, пряча глаза, - пойду я. Тарелку занесёшь потом.

  И была такова. Поставив кипятить чайник, Максим решил будить Вальтера принудительно, раз завтрак уже сервирован. Задача оказалась не из лёгких. Взлохмаченный спросонок Шелленберг имел крайне скверное настроение. 

- Эта птица, - излучал он ненависть ко всему петушиному роду, - каждый день будет глотку драть?

- Конечно, у него же биологические часы, - сказал Исаев, между делом вытаскивая из розетки фумигатор с побледневшей пластинкой, запас каких он предусмотрительно захватил среди прочих полезных мелочей. Иначе к мешающим сладкому утреннему сну петухам присоединились бы ещё и докучливые комары, препятствующие любому здоровому сну в принципе. 

  Простонав, Шелленберг снова завалился на подушки.  

- Хватит валяться, Вальтер, - настаивал Исаев, доставая из буфета кофе и сахар, - уже почти полдня прошло.

- Мы в отпуске, - ответили ему из глубины комнаты.

- Так и что ж, мир удивительных открытий с нетерпением ждет тебя, - мотивировал Максим.

  С неохотой Вальтер спустил ноги на пол. 

- Зачем ты достал раскладушку? - спросил он, заметив таковую у печи.

- Это наше прикрытие, - сообщил Максим, расставляя на столе тарелки, - дабы избежать лишних вопросов.

    Едва ли Исаев всерьёз рассчитывал долго скрывать от ближайших соседей факт их совсем не дружеской близости. «От людей на деревне не спрячешься», как поётся в славной песне из отличного советского фильма. Рано или поздно они проколются на чем-нибудь, или Татьяна Георгиевна позвонит его родителям, и тогда уж точно вскроется правда. Но пока есть возможность водить окружающих за нос, почему бы не попытаться. Тем более стороннему ненаблюдательному зрителю хватит и раскладушки для отвода глаз. Хотя если тётя Таня и дальше будет заваливаться без предупреждения, бог весть чему свидетелем она может стать. Утренняя неловкость должна была немного остудить её материнский пыл, правда едва ли надолго. 

- Ого, блины, - заглянув под полотенце порадовался Шелленберг, - горячий привет от Татьяны Георгиевны?

- Да, она принесла их, пока ты спал. Она кстати очень обеспокоилась твоим телосложением. Так что если она будет пытаться всячески тебя откормить, не удивляйся.

- Ладно, - заочно разрешил ей попытаться Вальтер, садясь за стол и берясь за поданную кружку. - Я кстати решил больше ничему не удивляться.

- Хватило одной ночи, чтобы ты из эпикурейца стал стоиком, - поддразнил Максим.

- С вами я, чего доброго, скоро русским стану.

- Не самый худший вариант.

  Вальяжно переставляя лапы, к жующим людям подошёл тот самый невежливый кот. Зашёл словно к себе домой и выжидательно сел перед столом, упёршись в них требовательным взглядом.  

- Батенька, да вы совсем без совести и стыда, - поразился Исаев.

На высокомерной усатой морде ничего не отразилось. 

- Это чей? - спросил Шелленберг.

- А Бог его знает, приблудный какой-то, тут похоже под крыльцом проживает.

- Так его покормить наверно надо.

- Посмотри на него, - фыркнул Максим, - кто-то явно не голодает.

Наконец, удостоив Исаева презрительным взглядом, кот демонстративно начал тереться об щиколотки Вальтера, понимая, что на другого кошачьи чары не действуют.

- Конечно, - погладив изгибающегося дугой под ладонью полосатого, упрекнул Шелленберг, - как только собака так Полкаша, а как кошка так попрошайка.

   Не поленившись встать, Вальтер принёс с кухни блюдечко и щедро положил коту сметаны. 

- Интересно, как его зовут? - наблюдая как пушистый вымогатель жадно лакает угощение, задумался он.

- Его не зовут, судя по всему, он приходит сам. А так на нём прям написано, что Матроскин.

- Это который «усы, лапы и хвост», - Шелленберг учил русский в том числе и посредством сокровищ советского кинематографа и мультипликации.

- Он самый.

  Тщательно вылизав блюдце, котяра ещё раз придирчиво осмотрел людей и горделиво удалился. Днем мужчины обнаружили его спящим на сундуке в сенях. Приоткрыв один хитрый зелёный глаз, он проверил их реакцию и снова заснул. Пока готовился ужин, в ожидании подачки путался под ногами. В конечном итоге набив толстое пузо, он запрыгнул к Вальтеру на колени и удовлетворённо мурчал, поджав лапки. Мол, так и быть, зовите как хотите, вы вроде не жадные, и раз вы отчего-то решили жить здесь, кормите меня теперь. 

 

 На четвертый день, изменив подход, то есть став проще, по-философски относиться ко всему, с чем сталкивался, Вальтер потихоньку начал проникаться прелестью сельской жизни. Для него, как для гостя, создали к тому абсолютно все условия. Стараниями сердобольной Татьяны Георгиевны он вкусно кушал, наслаждаясь нюансами самой что ни на есть аутентичной русской кухни. Никто не обременял его никакой работой, так что он много времени проводил в привезённом из Москвы икеевском раскладном шезлонге, наблюдая как трудятся другие. Тщательно обследовав дом и прилагающееся имущество, Максим, скатавшись в райцентр на закупку необходимых материалов, с энтузиазмом погрузился в хозяйские хлопоты. Вскрыл скрипящее крыльцо для починки, повыкидывал всякой рухляди из сарайки, чем-то стучал, что-то пилил и развил столь бурную деятельность, что Шелленбергу становилось стыдно шалопайничать. Но на все предложения оказать посильное содействие его ласково отправляли отдыхать. Поначалу Вальтер никак не мог взять в толк, зачем Максиму вообще далась вся эта возня с ремонтом дома, можно и попросить кого за разумные деньги, ведь они же как бы в отпуске. Лишь заметив с каким умиротворённым и довольным лицом Исаев придаётся физическому труду он понял — это видно был персональный сорт медитации. Незамысловатая монотонная работа на свежем воздухе, имеющая видимый, радующий душу результат, помогает сконцентрироваться и отвлечься от суетного не хуже йоги. Так расслаблялся Исаев, и было бы несправедливо лишать его удовольствия. 

   Когда же в трудах дневных наступал перерыв, они отправлялись либо бродить по округе, весьма живописной, с парадоксально высоким и одновременно низким голубым небом, либо купаться на реку, к обустроенному участку берега, где наиболее удобный сход и деревянные мостки, с каких местные подростки бомбочками сигали в мутноватую темную воду. Поначалу Вальтер без особой охоты лез в реку, очень медленно заходил, стуча зубами и вздёрнув плечи. Для прогретого солнцем тела вода казалась обжигающе ледяной, даже в тридцать с лишним градусов. Более опытный Максим нырнул сразу, не задумываясь.Какой смысл пытаться привыкнуть к температуре, если весь кайф в резком охлаждении, бодрящем и заряжающем энергией. Отплыв подальше, он терпеливо ожидал либо пока Шелленберг сдастся и вернётся загорать на песочек, либо пока он наберётся смелости, либо когда мель под ним закончится и он окунётся весь сам по себе. Напряжённое ожидание сломал мальчик, долго смотревший на мучения незнакомого дяди и в конце концов окативший Вальтера цунами из брызг. После такой подмоги тянуть дальше было бессмысленно. Недовольно отфыркиваясь и по-немецки обещая надрать молокососу уши, Шелленберг присоединился к хохотавшему Максиму. Следующим днем, чтобы восстановить свой пошатнувшийся престиж в глазах школоты, Вальтер не только прыгнул с мостков прямиком в самое глубокое место, так ещё почти переплыл реку. Во всяком случае (в сопровождении Исаева, а то течение было довольно сильное) забрался дальше, чем позволяли себе пацаны. По пути домой, постепенно обсыхая под лучами, Вальтер ужасно собой за то гордился.  

    Ещё одним доступным развлечением во Всеволодово были собственно сами обитатели деревни. Как для Шелленберга, пожалуй, пассивное созерцание русского быта и воплощённого в людях менталитета страны было даже увлекательней физических активностей. Его приезд для деревенских стал главным событием, и все так или иначе хотели посмотреть на «настоящего» немца, почтившего их вниманием. Куда б они с Максимом ни шли, на него поглядывали, кто тактично, стараясь не пялиться, а кто в открытую. Правда приветливо улыбались и обязательно здоровались. Тут вообще было принято здороваться с каждым встречным вне зависимости от того, насколько близко вы знакомы и знакомы ли вовсе. Невозможно было пройти по улице, чтобы Исаев где-нибудь не задержался на пару минут или на целых полчаса пообщаться о том о сём. Вальтер не подозревал каким разговорчивым может быть Максим. Впрочем тот всё больше внимал собеседнику, впитывая сведения, в основном бесполезные, но кажущиеся такими важными, если сидишь с тремя благообразными старушками на завалинке. Вот уж кто хранит подробную информацию о деревне от момента её основания вплоть до сегодняшнего утра. Кстати сообщество местных бабушек совершенно очаровалось Вальтером с первого взгляда и первой улыбки. Из безымянного немца он вырос до «милка», «внучка» и «Валюши», и в избу Исаева потянулись первые гостинцы, вроде соленьев из погреба, домашней наливочки или мёда.  

    Абсолютно всех, кому Максим успел представить Вальтера лично, интересовало как ему нравится во Всеволодово? И как у них там в Германии? И где, как ему кажется, лучше? Причем когда Шелленберг худо-бедно отвечал на них по-русски или восхвалял местные красоты, особенно открывающуюся с холма панораму, благодарил за аппетитный подарок и тому подобное, люди начинали лучиться от гордости. Кажется, для них было крайне важно, чтобы иностранец увез с собой в Европу, о которой много всякого болтали по федеральным каналам, лишь хорошие впечатления. Параллельно с тем они боялись услышать от него хулу или жалобу, это казалось уязвит в самое сердце и будет сочтено за неблагодарность после душевного гостеприимства. Без указания Максима Шелленберг интуитивно выбрал правильный тон. Он улыбался, восторгался и принимал происходящее вокруг как должное, с неподдельным интересом вслушивался в речи собеседников, пытаясь уловить смысл, непременно запрашивал перевод у Исаева, даже старался как-то поддержать тему, в общем ударно интегрировался в окружающую среду, тщась понять и прочувствовать её на радость местных и Максима. 

 

  На центральной улице неподалёку от автобусной остановки возведённый из кирпича силами местного предпринимателя стоял деревенский магазинчик. Сжатая  копия минимаркета содержала в себе всё подряд от продуктов питания до товаров первой необходимости, кое-чего из одежды и обуви, всего понемногу. Колоритная продавщица за старомодным прилавком прилагалась, как и вечно отирающиеся рядом с ней праздные болтуны. В кондиционируемом лишь за счет открытых дверей и форточек помещении было слишком душно и многолюдно, поэтому Вальтер, оставив Максима в очереди за хлебом, предпочел скоротать время снаружи в компании кулька малины. Угостила его бабушка Антонина, перехватившая мужчин по дороге. Ягод, конечно, и на исаевском участке было предостаточно, и Татьяна Георгиевна решительно настаивала на том, чтобы Шелленберг непременно собирал их прямиком в себя, но как говорится чужие слаще, пусть и не краденые. Перед тем как отправить очередную малинку в рот, немец тщательно проверял сочную полость. Тётя Таня застращала его несколькими душещипательными историями о случайно съеденных пчёлах, тоже падких на сладкое. Заполучить жало в язык Вальтер совсем не хотел.

  Когда в руках остался лишь кусок газеты с пятнами сока, из магазина вышли две дамы, немедленно поздоровавшиеся с ним в один голос. Шелленберг любезно улыбнулся им, кивнув. Женщины кокетливо захихикали и потом постоянно оглядывались, проверяя, смотрят ли им вслед. Трудами Татьяны Георгиевны свободные барышни подходящих возрастов были оповещены об отсутствии кольца у симпатичного немца. Совсем незаинтересованный холостяк скучающе комкал использованную бумагу. Едва он прицелился в стоявшую подле магазинчика урну, ему в спину упёрлось что-то твердое и округлое, требовательно вдавившись под лопатку.

- А ну-ка, хенде хох, фриц, - громко велели ему сзади.

  Придя в полное замешательство, Вальтер начал выполнять ультимативный приказ, но быстро опомнился. Тут во Всеволодово каких «чудес» не встретишь, но вот это, пожалуй, перебор. Оглянувшись, он столкнулся с мутными, но полными решительности глазами древнего деда в засаленном пиджаке и таком же антикварном, как он сам, картузе с поблекшей красной звездой. Тыкал он длинным, отполированным ладонями за долгие годы использования, сучковатым посохом.  Облезлая коза, связанная с хозяином веревкой, лениво пережевывала пучок травы в ожидании развития событий.

- Простите, что? - переспросил Шелленберг, инстинктивно отступая от возможно не смертоносного оружия, но вполне травмоопасного предмета, особенно в распоряжении неадекватного пожилого гражданина.

- Что-что, - едко передразнили его, - небось послали тебя Агриков меч искать? 

- Николаич! - окликнул деда Максим, наконец вырвавшийся из лап продавщицы с её бесконечными расспросами в поисках новых слухов и сплетен. - Опять балуешь?

- Ничего подобного, - опершись на посох, отрицательно замотал головой мигом повеселевший старик. Изрезанное глубокими сухими морщинами лицо его скукожилось в придурковатой, но вполне добродушной ухмылке. - Наше вам с кисточкой, Максим Максимыч, - приподняв картуз, приветствовал он Исаева.

- Здравствуй, - в ответ ему уважительно протянули руку. - А что ж это за шутки?

- Я, это, - легкомысленно пожал плечами старик, - генетическую память проверяю.

- Ох, Николаич, - укоризненно вздохнул Максим. - Вальтер, познакомься, это Игнат Николаевич,  - представлять Шелленберга не было смысла.

- Да можно просто Хромой, - отмахнувшись от официоза, добавил дед, стрельнув лукавыми глазками в немца, - битте, так сказать.

- Очень приятно, - неохотно пробормотал Вальтер, который уловил суть про генетическую память, но не стал заострять внимание. Он с такими вот шуточками и в Москве сталкивался неоднократно. Чего стоят наклейки «на Берлин» на стёклах, немецких в том числе, машин и необъяснимое здравым смыслом желание некоторых русских повторить страшный опыт былой войны. Такого юмора Шелленберг пока тоже не понимал, неловко улыбаясь разной степени тактичности подколкам.

- Ты где пропадал-то, кстати? - поинтересовался Исаев, привыкший к тому, что чудаковатый старичок постоянно мозолит глаза в деревне, шатаясь по округе и забавляя всех небылицами да распространяя новости. 

- Маньку, - дед кивнул на козу, - выхаживал. Нажралась чего-то, скотина, чуть не подохла.

 Требуя сочувствия к пережитому ею несчастью животина жалобно проблеяла. 

- Хорошо, что обошлось, - покивал Максим, не особенно-то поверив. Скорее всего Николаич сам хворал, но не желая никому показаться беспомощным пенсионером, никогда на здоровье не жаловался, или он сознательно избегал встречаться с Шелленбергом по личных мотивам, но видать стариковское любопытство победило.

- Слава Богу, - воздал хвалу небесам дед, переключившись на ещё настороженного Вальтера, - а вы, простите, откуда из Германии будете?

- Из Берлина он, - ответил Исаев.

- Был мой дядька в Берлине, - ностальгически припомнил Игнат Николаевич, - в сорок пятом. А вот бате не свезло...

- Ты куда шёл-то? - мягко перебил его Максим, пока не унеслась мысль его в бескрайнюю степь воспоминаний. 

- Да вот дуру эту где привязать, а то она уже весь двор обглодала, - поделился Николаич, совсем не обидевшись. - Вы торопитесь что ли куда?

- Были планы, - не уточняя, какие именно, поделился Исаев.

- Тогда не смею задерживать, чай свидимся есчо, вы же до конца месяца приехали, - ухмыльнулся Николаич, демонстрируя полную осведомленность.

    На том и расстались. Ведя за собой флегматично покачивающее тяжёлым выменем животное, Николаич захромал из деревни в поисках свежего выпаса, а “ребята” пошли домой в противоположную сторону. 

- Это что такое было-то? - недоумевал Шелленберг

- Ты не обижайся на него, - попросил Максим, - Игнат Николаевич человек пожилой и в силу возраста, ну... немного чудной, понимаешь?

- Он меня про какой-то «меч» спрашивал? - пожаловался Вальтер.

- Агриков что ли? - весело улыбнулся Исаев.

- Кажется.

- Любимая его присказка. Это легенда вообще-то. Говорят где-то в Рязанской земле сокрыт меч волшебный, удивительной силы оружие. Кто им владеет, всегда побеждает, и ему везёт во всех начинаниях. Фигурирует в славянских древних литературных источниках. Вроде как орудовал им Добрыня Никитич — богатырь, который на картине крайний слева, на белом коне. Он тоже рязанский парень. Выходила как-то на телевидении передача псевдоисторическая, там клинок этот связали с другим мечом, выкованным еще при фараоне Серсете, доставшимся позднее Аттиле, с которым его и похоронили где-то в Оке. В общем красивая занятная недоказуемая сказка.

- А я-то здесь при чём? - ещё сильнее удивился Вальтер.

- Во вторую мировую немцы якобы активно его здесь разыскивали. До кучи, наверное, к копью Лонгина, Граалю и Шамбале.

- Война почти сто лет назад кончилась, - мрачно напомнил Шелленберг.

- Отец его не вернулся с неё, - раскрыл подлинную причину Максим. - Николаич в общем-то и не знал его никогда, едва родился, того на фронт забрали. Но мать ему много рассказывала про него. Сильно говорят любила, так и не вышла замуж второй раз. У Николаича рана от потери не затянулась с тех пор. Не особенно он по жизни немцев жаловал, а тут ты приезжаешь.

- Так я-то тут при чём? - все никак не мог взять в толк Вальтер.

- Ни при чем, просто не сердись на старика, он вообще-то хороший человек и рассказывает интересно. Его про меч расспросим при случае. И про гигантских змей-людоедов.

- Здесь и такие водятся?

- Нет, конечно, -  легонько пихнул его плечом Максим, - но как он начнёт травить байки, заслушаешься. Считай он наш всеволодовский барон Мюнгхаузен. 

 Они немного прошли в молчании. День выдался изнуряюще знойный. Над дорогой висело призрачное колеблющееся марево, и казалось нет нигде спасения, даже в тенёчке. Болтать особенно не тянуло, хотелось поскорее добраться до всегда относительно прохладных сеней, переодеться и бежать купаться до дождя. Так как Исаев, указывая на безобидные пухлые облака, нависшие над деревней, пророчил грозу, непременно обязанную собраться к вечеру. 

    У родной калитки Максима громко позвали по имени. Вдвоём обернувшись на зов, они увидели на всех парах несущуюся к ним на велосипеде женщину в белоснежном сарафане. Слишком резко затормозив перед мужчинами, она едва не свалилась с двухколёсного коня. Пришлось галантно ловить неуклюжую особу, чтобы та чего доброго не выпачкала в пыли ослепительный свой наряд. 

- Уф, благодарю, - пропыхтела она, утвердясь на ногах и откинув за спину распущенные длинные волосы.

- Света и велосипед, - прокомментировал Исаев, удерживая старенький агрегат за руль, - сколько б лет не прошло, никаких улучшений.

- Между прочим, это ты учил меня кататься, - не растерялась женщина, - так что все мои разбитые коленки, ссадины и ушибы на твоей совести.

- Вот я и говорю, мне стыдно на это смотреть.

- Я тоже рада тебя видеть, Максим, - вместо ответной остроты она обняла Исаева, попутно расцеловав в обе щеки трижды.

   Глаза Шелленберга вопросительно сощурились. Ему знакома была такая русская традиция, но впервые кто-то воплотил её в жизнь. Причем учитывая, что сделала это очень даже привлекательная женщина, разодетая и старательно, несмотря на чудовищную жару, накрашенная, выглядело оно довольно подозрительно.

- Здравствуй, здравствуй, - дождавшись окончания церемониала, Максим сделал полшага назад, увеличив дистанцию, не прекращая при этом приветливо улыбаться. - Ты наверняка уже знаешь о моем друге, Вальтере Шелленберге.

- Да, наслышана, - она повернулась к немцу, - Светлана, подруга детства Максима.

- Рад знакомству, - едва успел выговорить Вальтер, как Света, бросив скупое «взаимно», тут же потеряла к нему всякий интерес.

  Пожирая глазами Максима, она осыпала его ворохом на первый взгляд совершенно обыденных вопросов. Совсем ли Исаев вернулся в Россию или только погостить в отпуск? Как вообще его дела, виделся ли с женой и сыном, а то ведь они приезжали в прошлом году? И самое главное, интересовавшее Светлану, какая обстановка у старинного друга на личном фронте, без перемен или нашёл он кого-нибудь в Германии? В общем-то ничего кроме статуса Максима её не волновало. И хотя из-за быстроты и запальчивости речи Вальтер и не пытался понять смысл ею произносимого, язык её тела говорил сам за себя, выдавая страстную симпатию и подлинные мотивы расспросов. 

- Да я особо-то и не искал, знаешь ли, - только и смог честно признаться Максим в ответ на кокетливо заданный вопрос. Но едва ли он соврал ей, специально-то они точно друг друга не искали.

   Когда она с откровенным разочарованием вспомнила о неотложных делах и уехала наконец, неловко крутя педали и опасно кренясь на бок, Вальтер выжидательно уставился на любимого. Однако помрачневший Максим лишь молча ретировался в дом. 

- Она влюблена в тебя по уши, - отчего-то радостно констатировал Шелленберг, привалившись к косяку на кухне, пока Исаев убирал хлеб в буфет.

- К сожалению, все ещё, - недовольно пробурчал тот, практически себе под нос.

- Все ещё? - навострил уши Вальтер.

- Мы с ней закрыли тему  в подростковом периоде.

- Похоже она продолжает питать надежду.

- Тут я бессилен, - с некоторым раздражением отозвался Исаев.

   Настойчивость Светланы давно удручала его. Будучи маленькой девочкой, она ходила за ним тринадцатилетним по пятам и сильно донимала наивной любовью. Собиралась за него замуж, каждому встречному поперечному расписывала, какая пышная у них будет свадьба. Взрослые потешались над детишками по-доброму, а пацанва жестоко высмеивала, требуя отделаться от упрямой прилипалы, мешающей мальчишеским забавам. Ладно бы история осталась в голоштанном детстве, ну какой дурью в молодости не страдают люди, нет же, на беду чувства к Максиму основательно прописались в девичьем сердце. Взрослея, она продолжала любить его, пусть и безответно. Сначала Исаева это расстраивало, вовсе не хотелось причинять ей душевные страдания. Он думал, время и расстояние вылечат Свету, ведь они не поддерживали постоянной связи и виделись от силы раз в пятилетку. Тем более он рано женился, поставив жирный крест на всех её затаённых чаяньях. Она тоже, пытаясь преодолеть обуревавшую её страсть, дважды ходила под венец. Правда оба раза неудачно. Вопреки здравому смыслу, при случае Светлана вновь и вновь с завидной настойчивостью начинала атаковать Исаева флиртом, мыслимыми и немыслимыми способами привлекая его внимание. Но теперь в зрелости тому было уже совсем не смешно, закончилось и всяческое сентиментальное сочувствие. 

Видя, что Максиму совсем не охота обсуждать одержимость Светланы, Вальтер всё же не удержался и тихо обронил:

- Её можно понять.

- То есть, - непонимающе взглянул на него Исаев.

- В тебя сложно не влюбиться, а если уж не повезло... - он замолчал, уставившись на носки собственных кроссовок.

 

Вальтер прекрасно понимал несчастную Светлану, не способную совладать с 

эмоциями в присутствии почти безупречного и вечно такого неприступного Максима. Нечто схожее довелось пережить ему самому в мучительный период неясности, когда ничего между ними ещё не было понятно и  казалось нет никаких перспектив на развитие отношении в принципе. 

     Их общение зиждилось исключительно на необходимости разобраться с последствиями досадного ДТП и по идее должно было вовсе ограничиться сухим обменом формальностями. К счастью ещё на месте происшествия они рассмотрели друг в друге интересного собеседника. Несколько часов кряду убили за праздной болтовнёй, позабыв о быстро остывающих в руках бумажных стаканчиках с кофе, пока требовательные рабочие звонки не вынудили наконец разъехаться, обменявшись контактами. Прерванный диалог продолжился посредством телефонов и развивался при новых личных встречах. И чем больше Вальтер узнавал Исаева, тем сильнее прикипали к нему разум, сердце, всё его существо, внезапно охваченное необъяснимым будоражившим волнением.

     С виду новый нечаянный знакомый ничем из толпы не выделялся. Без сомнений Максим был статным красивым мужчиной в самом расцвете зрелости, но разве редкость нынче внешне привлекательные люди. Сам Исаев вообще самокритично описывал собственную «физиономию» скучной и среднестатистической, оттого совершенно не запоминающейся. Правда тут он пожалуй малость лукавил, отлично зная себе цену, просто по убеждению не считая внешние проявления первостепенными. Гораздо сильнее поражало в нём, да и он сам искал таковое в других, внутреннее содержание. Очаровывая благородными манерами, он умудрялся не выглядеть высокомерным. Ко всем людям он относился одинаково, не ведясь на статусы, чины, регалии или навешиваемые обществом ярлыки. Никогда никого не осуждал без веских объективных оснований к порицанию. Не любил лезть в чужие, не касающиеся его личные дела, не распространялся о своей приватной жизни или проблемах. С завидной легкостью Максим мог рассуждать на десятки отвлечённых тем, демонстрируя глубокие познания в истории, искусстве, политике и ещё бог весть в каких областях. Совершенно не стесняясь при столь обширном кругозоре иногда признавать, что он чего-то не знает, и с неподдельным интересом воспринимать новую информацию или альтернативную точку зрения. Он вообще предпочитал сначала дать оппоненту вволю выговориться и лишь затем принимался комментировать, опровергать или убеждать. Причем железной логике аргументов, высказанных тихим уверенным тоном, часто нечего было противопоставить. Спор с Максимом всегда оказывался одновременно мучительным и упоительным. Проигрывая в диспуте, Вальтер никогда, благодаря тонкому подходу соперника, не ощущал себя поверженным или униженным, разве только немного заблуждавшимся, но благодаря разложившему всё по полочкам Исаеву, вставшим наконец на верные позиции. Если же ему удавалось отстоять свою правоту, то было ещё приятнее. Заставить отступить столь умного собеседника нужно ведь суметь. С чувством юмора у Максима тоже не наблюдалось проблем. Разве только порой шутки получались чересчур злыми, метко уязвляли кроме пороков современного общества и самого Шелленберга с некоторыми его принципами. Впрочем Исаев предупредительно сглаживал эффект, подробно разъясняя причину своего негативного отношения к объекту высмеивания. Открытость и честная последовательность в суждениях подкупали. Человеку, не желавшему льстить и подыгрывать в мелочах, можно было хоть немного доверять. Хотя Максиму Вальтер вскоре доверился полностью, чего с ним отродясь не случалось прежде. 

     В присутствии русского он буквально начинал ощущать себя по иному, ведь Макс оказался из той самодостаточной породы людей, излучающих мощную энергетику, способную влиять на окружающих. Одним молчаливым взглядом он выражал больше, чем другие тысячей слов. Несколькими короткими емкими фразами способен был поставить зарвавшегося хама на место. Мотивировать легким дружеским прикосновением. Никто, будь то друзья или недруги, не стали бы оспаривать авторитетность Исаева. Уважение к нему и доверие зарождались в мозгу на подсознательном уровне. Обычное влияние для сильной волевой личности, неизменно признаваемой прочими за лидера группы.  

     Гейдрих тоже был из таких, прирождённым влиятельным лидером, но совершенно иного склада. Превосходства он добивался агрессивно, предпочитая методы подавления и угнетения несогласных. Он терпеть не мог продолжительных споров, быстро утомлялся и начинал закипать при своем взрывном в общем-то темпераменте. Иное мнение могло существовать лишь где-то за его спиной, и упаси бог таковому не скрыться, ежели он оглянется. Понятие компромисс было ему знакомо, конечно, при необходимости он проявлял поразительную гибкость. Однако любая каким-то образом ущемлявшая его сделка для второй стороны рано или поздно заканчивалась бедой или серьёзными потерями. Если он вообще считал нужным придерживаться данного слова в случае резкой перемены обстоятельств. Райнхард был целеустремлённым, предприимчивым, расчетливым, инициативным, умным и, о чём мало кто знал из посторонних, удивительно музыкально одарённым человеком. Вальтер восхищался его энергичностью и им как человеком, по сути слепившим самого себя из никому неизвестного долговязого ушастого подростка из маленького городка у чёрта на рогах. Долгие годы он вращался вокруг лидера VDI неприметным космическим спутником и его вполне устраивало такое положение вещей. В тени столь грандиозной и всеохватывающей личности вполне комфортно, в особенности если ты пользуешься персональным расположением и имеешь толику влияния и власти над таковой. Являясь бессменным и единственным на сто процентов доверенным помощником, Вальтер выступал в качестве громоотвода или дамбы в случаях стихийных проявлений Гейдрихова необузданного нрава или же служил «голосом разума», уберегавшим от грубых ошибок в сложных, требующих деликатного подхода ситуациях. Сотрудничать с ним было увлекательно и безусловно выгодно, столько дверей распахивались сами собой, столько возможностей, о каких Шелленберг в своей юридической конторе не смел и мечтать. Бурная кипучая светская жизнь, общее важное дело, высокие устремления, борьба с политическими противниками, связи с «хозяевами жизни» - Гейдрих дал ему шанс подняться в его компании на вершину влияния и власти, стать кем-то. Однако у всего есть своя цена. Конечной целью Райнхарда всегда оставалось собственническое владение и абсолютная власть. Если он хотел чего-нибудь, то шёл и брал это, не гнушаясь никакими приемами и нисколько не интересуясь сторонним мнением на сей счет. Однажды он захотел опытного юриста Вальтера в соратники и убедил его присоединиться к партии. Позднее ему стало мало поразительной трудоспособности и деловых навыков помощника, он возжелал заполучить остальное, и тело и душу. Любая форма сопротивления обыкновенно лишь задорила и распаляла Гейдриха, следовательно не имела никакого смысла. Вступать в открытый конфликт Вальтеру не хотелось, не потому что он боялся нажить себе опасного врага, а потому что к тому времени они уже считались друзьями, хоть Райнхард сознательно избегал заводить столь тесные связи. Но Шелленберг был вхож в его дом, знаком с семьёй, хранил его грязные секреты и выслушивал задушевные исповеди, на таком фоне секс казался логическим продолжением сближения, вписываясь вполне органично. Вальтер так себя успокаивал, после того как уступил откровенным домогательствам, позволив Гейдриху полностью над собой воздвигнуться и крепко привязать к себе и партии ещё и через личное.  

    И ладно бы, с какой стороны ни посмотри, он оставался в выигрыше при минимальных потерях. Мир устроен чертовски примитивно, кто-то довлеет над тобой, над кем-то властвуешь ты. Несправедливо, иногда обидно, но таковы правила игры, и если выбрать правильную команду и капитана, можно быстро выйти не только в плей-офф, но и заветного приза коснуться. Как оказалось, Вальтер не ведал альтернативы или никогда не искал её прежде. Едва появился Максим, не подавляющий, воспринимающий его как равного, не требующий беспрекословного повиновения, мировосприятие его начало меняться. Казавшееся прежде нормой начинало раздражать и злить. Исаева невозможно было представить швыряющимся вещами, невыносимо грубым или злонамеренно причиняющим физические страдания. Подле него Вальтер ощущал себя в полной безопасности, как за той пресловутой «каменной стеной». На него безоглядно можно было положиться во всяком деле. Не то что при беспокойном Гейдрихе, который сочетал превосходные организаторские способности с ужасающей тягой к разрушениям. Со скуки в очередном ночном загуле Райнхард выкидывал коленца и ставил на уши всю округу, доводя юристов и пиарщиков партии, обязанных потом «заминать» и положительно интерпретировать его выходки до истерики. Всю команду вредные привычки лидера держали в неослабевающем напряжении. Нет, Шелленберг не мог отрицать, что на первых порах и сам соучаствовал в попойках на правах полноценного собутыльника. За ним тоже нашлось бы парочку прецедентов, за какие ему по трезвости до сих пор было стыдно. Но отчего-то Райнхард однажды отлучил его от вечеринок, словно почувствовав быстро накапливающуюся у Вальтера усталость от злоупотреблений и непотребств, что правда не освобождало его от обязанности приезжать за ним бухим по первому требованию и транспортировать домой. Плохо маскирующийся эгоист Гейдрих не понимал слова «нет» и свои нужды всегда ставил превыше чьих-то затруднений. Он умел брать на себя ответственность, как и полагается лидеру, но сильно ограничивал зону своей личной ответственности. Семья, партия и он сам интересовали Гейдриха, до прочего ему и дела не было. Вальтер попадал в списки тех, за кого Райнхард по его собственному представлению должен был отвечать. Но взамен покровительства он требовал максимальной самоотдачи, чуть ли не жертвы.  Максим напротив проявлял о Шелленберге бескорыстную заботу с первых минут знакомства. Он умел подстроиться при необходимости и спокойно реагировал на отказы, проявляя такт и никогда не забывая поинтересоваться «наладилось ли всё», в порядке ли дела. Его даже беспокоило настроение собеседника, ежели его отсутствие было внешне очевидно. 

   В довершение списка его флегматичный нрав идеально уравновешивал гиперактивную натуру Шелленберга, притягивая к себе как магнит с противоположным зарядом. За Максимом с его извечной ироничной улыбкой, мудрыми глазами, тихим вкрадчивым голосом, подчеркнуто отстранённым, практически идеальным хотелось пойти куда угодно, даже если не звали. По началу Вальтер подозревал скрытый подвох. Ну не могут ходить по бренной земле вот такие вот удивительные люди. Кто-то пытается обмануть и заманить в ловушку “серого кардинала” VDI. Не зря же Исаев так откровенно высказывает недовольство программой партии и критикует Гейдриха при каждом поводе. Разветвлённые теории заговора смешили его самого, но трудно было поверить в масштаб собственного везения. Или точнее в масштаб приключившейся с ним беды, так как Шелленберг влюбился в русского аки школьник в пубертате и никак не мог совладать с этим. Иррациональное влечение, отягощённое вскоре неизбежно появившейся страстной заинтересованностью, не поддавалось искоренению здравым смыслом. Оно оккупировало мозг и выбивало из колеи.

    Эмоционального опыта как такового у Шелленберга не было. Любить, по-настоящему самозабвенно и преданно, ему не приходилось. Он был женат, но недолго. Они познакомились ещё в бытность его студентом, Катрин была старше на десяток лет, в психологическом плане видимо это очень влияло на её поведение в браке. Пока он постигал юриспруденцию, их отношения ладились. Она состоялась как владелица элитного ателье-магазина, он был молод, галантен, «гол как сокол» и почти полностью от неё зависел. Им обоим так было удобно. Когда же Вальтер «встал на ноги» и взялся кропотливо за построение карьеры, идиллия рассеялась будто туман. Началась череда оглушительных скандалов, сцен беспочвенной ревности, обессиливающих обоих истерик, вплоть до порчи домашней утвари и рукоприкладства. Предсказуемым концом стал длительный тяжёлый бракоразводный процесс, лишивший Вальтера многих иллюзий о любви и границах человеческой подлости и мстительности. Зато он вынес важный урок не идти на поводу у общественного мнения и не связывать себя обязательствами из-за обманчивого чувства, будто ты кому-то что-то должен. Развод едва не опустошил его не только в материальном, но и в физическом смысле. Собственно с Гейдрихом они познакомились как раз в дни, когда он приходил в себя после расставания с женой. Переосмысливая прожитую жизнь, Вальтер находился на неком перепутье и жаждал свежих впечатлений и перемен. Желать же порой следует с осторожностью. Райнхард почуял в нем уязвимость и готовность последовать за кем-нибудь, способным вырвать его из привычной зоны комфорта. Чего и говорить, разбираться в людях, выявляя их потенциал и находя ему оптимальное применение, он умел. Соблазнив Вальтера сначала посулами и блестящим будущим, затащил в партию, а затем, решив видимо не останавливаться на достигнутом, в постель. Где он сам постиг прелести и секреты «мужской» любви, Гейдрих не разглашал. Впрочем Шелленбергу по-настоящему никогда и не было интересно. Райнхард любил секс как таковой и вполне вероятно, что поиск новых форм удовлетворения похоти неизбежно привел его к однополым контактам. Скорее всего не без соучастия алкоголя. Необъяснимой для Вальтера оставалась причина, побудившая Гейдриха из огромного количества вариантов выбрать в постоянные любовники именно его. Но тут скорее снова сработал принцип банального удобства. Они достаточно сблизились, хорошо ладили, да и Шелленберг всегда был под рукой при срочной надобности.  И ни у кого, даже у жены Райнхарда, не вызывало никаких подозрений их постоянное совместное времяпрепровождение. 

     Назвать их извращённые отношения любовью не повернулся бы язык. Вальтер конечно восхищался Райнхардом, симпатизировал ему и, войдя во вкус, охотно разделял с ним плотские удовольствия. Став партнёрами и в сексе, они ещё лучше начали понимать друг друга. Бывало между ними искрило так, что Шелленберг невольно задумывался, не пересекли ли они ненароком грань, отделяющую расчётливую дружбу от настоящей сердечной привязанности. Думал и тут же выкидывал прочь из головы. Интимная близость как таковая никогда не обременяла Гейдриха обязательствами. Он совершенно искренне любил Лину и рождённых ею детей. Впрочем обожание семьи не мешало ему систематически изменять жене не только с помощником, но и десятками баб разной степени продажности. В его понимании бесчувственные ходки «налево» за разрядкой не могли считаться преступлением или серьёзным проступком. Он же всё равно не запоминал имен и лиц, выбрасывал визитки с номерами телефонов, называл одноразовых любовниц исключительно «шлюхами», всегда неизменно возвращаясь к домашнему очагу. Очень сетовал ещё на не разделявшую его свободные взгляды Лину. Скандалы и ссоры, спровоцированные половой невоздержанность Гейдриха, давно стали бытовой рутиной в его доме. Ему то и дело угрожали «забрать детей и уехать к маме» или вовсе выставляли за дверь. Но потом раскаявшегося и с подарками принимали обратно до следующего раза. Раз за разом наблюдая подобное, Вальтер недоумевал, отчего Лина терпит свинское к себе отношение. Святая она что ли, всепрощающая дурочка? Позднее он узнал жену лидера VDI получше и понял, что в общем-то муж и жена как в присказке стоили друг друга.  

    Будучи неисправимым бабником Райнхард парадоксально ревновал жену к каждому столбу и пристально следил за её благонравием, порой доходя до немыслимых крайностей. С появлением у супруга первого за много лет и единственного друга в лице Шелленберга Лина не изобрела вендетты лучше, чем устроить откровенную провокацию и «позлить дракона». Воспользовавшись пребыванием Гейдриха в командировке, она вызвала к себе его помощника под благовидным предлогом оказать содействие в выборе подарка ко дню рождения любимого супруга. Вальтер естественно отозвался на просьбу и без задней мысли провёл с ней полдня, болтаясь по магазинам. Под вечер он как джентльмен пригласил её поужинать в милом ресторанчике. Тогда Шелленберг ещё не разбирался в нюансах отношений четы Гейдрихов. О теплых посиделках при свечах Райнхард узнал от службы безопасности партии, коей кроме прочего вменялось присматривать за Линой  в его отсутствие, настолько глубока была его паранойя. Он пришёл в настоящую ярость от подробностей и устроил разнос жене, вообще-то легко отбившейся от упрёков ответными претензиями. Потом он переключился на Вальтера, у которого контраргументов не имелось совсем. Сначала организовал унизительную очную ставку с начальником СБ, собственно и настучавшим руководству на подозрительную активность помощника в отсутствие шефа. Требовал объяснений, витиевато угрожал, испытывая стрессоустойчивость Шелленберга.  Потом учинил настоящую профилактическую порку. Не в переносном смысле, а буквально выпорол, едва они оказались наедине в располагающей обстановке. Приковал бог весть откуда взявшимися наручникам и всерьез приложил несколько раз ремнем. И пускай закончилось всё грубым, но фееричным сексом, осадочек у Вальтера остался. Ведь на самом деле Райнхард прекрасно знал, что ничего крамольного не произошло, и лишь тиранически обозначал своё отношение к потенциальным адюльтерам. Особенно разозлила его Лина с её дурацким чувством юмора, которая вполне удовлетворившись произведённым эффектом, не удосужилась даже извиниться перед ним за доставленные неприятности. Впрочем всякий раз горячо обещая ей «присмотреть за Райни», Шелленберг упивался мстительным злорадством. Будьте покойны, фрау Гейдрих, он не даст вашему «крокодилу» увиваться за юбками, он примет огонь на себя, пока ты дура брюхатая, ждешь его дома с пирожками.

     Нет, это была не любовь, а лишь низменное, грязное и запутанное удовлетворение своей и чужой биологической потребности. Теплое эйфорическое чувство, охватившее его после встречи с Максимом, было ему в новинку и потихоньку ласково начинало сводить с ума. Шелленберг не понимал, как следует действовать, раз уж избавиться от наваждения не получается. Самым верным средством казался немедленный обрыв всяческих контактов с Исаевым. Однако вместо того он, прикрываясь желанием загладить вину за свое неаккуратное вождение, засыпал Максима приглашениями на футбол, модные театральные постановки, дегустации, выставки и куда угодно, лишь бы провести с ним несколько часов. После мероприятия они шли либо выпить, либо при благоприятных погодных условиях размять ноги. С навыками по соблазнению собственно мужчин у Вальтера было туго, практики явно не хватало, да и не требовалось никогда. Гейдрих пришёл сам, а больше ни к кому из представителей идентичного пола его никогда не тянуло. С точки зрения теории, он допускал, фундаментальные приемы универсальны. Но его всерьёз беспокоила вероятная реакция Исаева, пусти он их в ход. Можно же спугнуть или спровоцировать гневное отрицание. Не придя к конкретному выводу, Вальтер решил ничего специально не предпринимать, а смиренно плыть по течению. Его и так с потрохами выдавали глаза, которые он не способен был отвести от Максима, и стремление сократить между ними дистанцию под любым предлогом. Постоянное выискивание повода увидеться тоже должно было наводить на размышления, ведь основной вопрос, приведший их к общению, давно был закрыт. Но Максим продолжал с удивительным терпением сносить энтузиазм Шелленберга и принимать предложения, никогда ни от чего не отказываясь, лишь по возможности корректируя дату и время. Но как не силился Вальтер вычислить, заинтересован ли Исаев в нем так же, как и он, или тому просто доставляет удовольствие совместное времяпрепровождение «без задней мысли», так сказать, ничего по выражению и поведению Максима установить оказалось невозможным. Душу бы продал Шелленберг, лишь бы узнать, о чём тот думал и каким видел его, сидящего напротив. Находил ли он его привлекательным, сколько недостатков обнаружил и за какие достоинства продолжал ему улыбаться?

    Потеряв надежду получить внятный ответ на свои невысказанные вопросы, Вальтер отступился. Как говорится лучше синица в руке. С тоской он ожидал того дня, когда Максу надоест и его тактично отошьют. Однажды так и вышло: Исаев отказался от очередного «свидания» и надолго замолчал. Настроение Шелленберга упало практически до нуля. Несмотря на самоустановку не сильно расстраиваться, он не мог побороть разочарование. Лишь бы не скатиться в настоящую депрессию, он с остервенением погрузился в работу. На его счастье они с Гейдрихом сорвались во Франкфурт для переговоров с «потенциальными» инвесторами. Несколько напряжённых дней, под завязку набитых встречами и презентациями, отвлекли от горестных мыслей о потере Максима. Удачно ещё, что «инвесторы» попались упрямые и не давали им расслабиться ни на минут, благодаря чему Гейдрих постоянно был вымотан до апатичности. В противном случае вряд ли б Вальтер опробовал кровать в своем номере. В командировках им всегда бронировали соседние номера, но Шелленберг как правило просыпался у Райнхарда. Теперь мысль о какой-либо близости с ним стала Вальтеру неприятна. Вряд ли он смог бы отказать, но заниматься сексом с Гейдрихом, зная о существовании на планете Максима, казалось в корне неправильным решением. 

     Словно поощряя Шелленберга за верное мышление, Провидение наградило терзавшегося влюбленного сообщением от Исаева. Да каким! С извинением за длительную тишину и просьбой об искупительном ужине в «Золотом слоне». 

«Надеюсь, ты не имеешь ничего против тайской кухни», - уточнил Макс под конец. 

В тот миг Вальтер благословил весь Таиланд со всеми тамошними пылающими специями. Факт того, что он вот-вот поедет с катушек от любви, стал непреложным. Накрыло его правда лишь через пяток дней, во время культурного похода в музей, так что он ещё долго продержался. 

    Задержавшись над оригиналом гравюры Дюрера на стеклянном стенде, Максим разглядывал детали работы мастера, пока Вальтер любовался его профилем, более достойным зваться шедевром нежели многовековой кусок бумаги с засохшими чернилами. Музейный зал был пуст, другие посетители перешли в соседний, а смотритель, сочтя китайцев менее благонадёжными, повернулся к мужчинам спиной, чтобы присмотреть за шумной группой. Истомившись «страстью нежной», Вальтер пошёл ва-банк внезапно даже для самого себя. 

- Макс, - тихо позвал он.

- Ммм? - отозвался Исаев, оторвав наконец взгляд от гравюры.

- Можно, я тебя поцелую? - стараясь не допустить в голосе умоляющих ноток, испросил дозволения Вальтер.

    Бровь Макса предательски дернулась, хотя он пытался сохранить невозмутимость. Неспешно оглядевшись по сторонам, по-прежнему ли они одни в помещении, он слегка наклонился к затаившему дыхание Шелленбергу. 

- Нужно, - убеждённо сказал Максим.

    Где-нибудь в Раю следовало запеть сомну пречистых ангелов, настолько блаженное выражение проступило на лице Вальтера, но вместо пернатых вестников появилась новая толпа глазеющих на экспонаты азиатов. 

- Но не здесь, - добавил Исаев, выводя из зала испепеляющего китайцев полным ненависти взглядом Шелленберга.

   На улице как раз подходяще стемнело. Не заморачиваясь поиском укромного места, Вальтер ограничился тем, что оттащил Максима подальше от входа и яркого освещения. Снисходительно ухмыляясь, Исаев даже позволил порывисто впечатать себя в колонну, прежде чем приобнять и потянуться навстречу требовательным горячим губам. В конце концов нельзя же мучить человека бесконечно. Уже месяц он наблюдал удивительные метаморфозы Вальтера, начиная всерьез испытывать неловкость и уколы совести. Но что ж поделать, он тоже живой человек, причем впервые столкнувшийся с подобными чувствами в свой адрес. В смысле со стороны другого мужчины, конечно. Ему потребовалось время, чтобы осмыслить ситуацию и определиться, хочет он попробовать нечто новое в жизни или лучше воздержаться и, пока всё обратимо, исчезнуть из поля зрения Шелленберга, успевшего потерять здравомыслие и уже не способного к принятию каких-либо разумных решений. Взвесив за и против, проанализировав с холодной головой чувства, пробуждаемые Вальтером в его сердце, Исаев пришёл к заключению — что-то есть. Что-то было такое в этом немце, на что реагировала и отзывалась душа Максима.  

«Надеюсь, теперь ты сможешь нормально заснуть», - понадеялся он между первым и вторым поцелуем. 

   Льнувший к нему Шелленберг воззрился на него с забавным недоумением. Над ним что, издеваются?! И как давно этот, будь он трижды неладен, русский осознанно наблюдает за его муками? Он же теперь совсем перестанет спать, зная, что Максим готов ответить взаимность, целовать его, крепко прижимать к себе и… на что ещё был готов Исаев в тот вечер, Вальтер не узнал. Перевозбуждённого и взволнованного его отправили на такси домой с обещанием скорой встречи. Вопреки собственным предположениям он заснул быстро и крепко. Если Максим давал кому-то слово, то не было в мире надёжней гарантии. Если Исаев подпустил кого-то близко, то неспроста, ему не свойственны уловки и игры с чужими чувствами. Его «да» - это «да» окончательное, значит Вальтеру не о чем больше переживать. 

     Теперь Шелленберг с полным на то правом считал себя пребывающим «в отношениях». Если б позволительно было поставить соответствующий статус в соц. сетях, он непременно сделал бы это. Но увы распространяться о Максиме категорически возбранялось. Во-первых, никто из родственников и друзей по-прежнему не подозревал о его поздно раскрывшейся бисексуальности. Каминг-аут, хотя бы и только среди близких, влек за собой ряд неизбежных вопросов, суету и прочие обременительные сложности. Ради интрижки с Гейдрихом Вальтер не готов был шокировать мать и расстраивать отца, с Исаевым же всё только начиналось и представлять его семье было ещё ох как рано. Во-вторых, собственно Гейдрих - самая главная проблема, проблема номер один. Предугадать, что произойдёт, если Райнхард узнает о неверности помощника, не представлялось возможным. Диапазон вероятностей простирался от «никак» и до «закопает обоих». Вальтеру изредка удавалось правильно «прочесть» Гейдриха, но лишь одному Богу до конца было понятно, что конкретно у того на уме. Хорошо ещё вся бурлящая энергий лидера VDI перенаправилась в русло предвыборной гонки и мало что отвлекало его сконцентрированное на победе внимание. Поглощённый разработкой стратегии борьбы с политическими оппонентами и завоеванием электората Райнхард перестал даже приставать к нему к несказанному облегчению самого Вальтера. Гейдрих больше не интересовал его как сексуальный объект, теперь его  занимала другая цель. 

     «Цель», пока избегавшая деликатных тем, намеренно ускользая из рук. Ну во всяком случае так казалось нетерпеливому Шелленбергу, находившему поцелуи и объятия замечательным способом выражения чувств, но его переполняли более интересные идеи. И раз уж Максим позволил любить и совращать себя с «пути истинного», то Вальтер не собирался и дальше ходить вокруг да около. Жизнь коротка, никто не молодеет, мы живем в эпоху высоких скоростей и тому подобное. Духовная платоническая гармония ими достигнута, необходимо понять совместимы ли они физически. Как для Вальтера, важный аспект, способный или укрепить отношения или на корню зарубить любые начинания.

     Случилось им после похода в кино быть застигнутыми пузырящим лужи ливнем и, по закону жанра, зонта ни у кого не оказалось. Стоя под навесом и наблюдая сплошную стену воды, Шелленберг обратился к Исаеву с предложением переждать непогоду у него. Взять такси и быстро добраться, ведь обитает он, по воле случая, здесь в двух шагах. Вызвав машину, можно было с тем же успехом благополучно разъехаться по домам, но кажется он не замечал изъяна в своей логике.

- Я угощу тебя кофе, - закончил он, и в невинности его улыбка конкурировала с младенческой.

 Не впервые Максим ощутил себя припертым к стенке. Дорвавшийся Шелленберг не давал ему продыху намеками и попытками искусить его к преодолению последнего разделявшего их барьера. С определённой позиции настойчивость его была лестной, но куда, спрашивается, подевалась боязливая целомудренная скромность, с какой он прежде подступался к нему? Впрочем Исаев рано понял, что «белый и пушистый» Вальтер не более чем ипостась, существовавшая в природе исключительно ради него. Для остального мира Шелленберг был зубастым и хладнокровным хищником, умело до поры притворявшимся безобидным. Не раз он становился невольным свидетелем преображения Вальтера в себя повседневного. Милейшая радушная улыбка истаивала бесследно, если из штаба партии приходили дурные вести, сменяясь на злую сосредоточенность. Из голубого взгляда уходила всякая теплота, становилось зябко, некомфортно его выдерживать. Словно стесняясь самого себя подобного, Вальтер старался уйти подальше и общаться с подчинёнными не при Исаеве. Но такое не каждый раз было возможно, и Максим слышал металлический, почти незнакомый голос, надменно и жестоко отчитывающий накосячивших или посмевших отвлекать его по мелочам сотрудников. Управленцем Шелленберг похоже был жёстким и бескомпромиссным. Между собой и подвластными ему людьми держал строгую дистанцию, требуя от них уважения и стопроцентной лояльности. Исаев подозревал, что такая манера - прямое следствие пребывания под гнётом вышестоящего спесивого и властного начальника. По натуре ведомый, Вальтер неосознанно подражал деспотичному Гейдриху, притесняя других в качестве компенсации за собственную скованность. Как по Максиму, совершенно нездоровая история, как впрочем вообще вся история попадания Шелленберга в VDI.  Исаева очень смущала причастность Вальтера к этой лавочке, о какой в силу службы знал достаточно, чтобы испытывать неприязнь как к её лидеру, так и ко всякому, надумавшему с ней связаться. Про помощника Гейдриха краем уха он тоже слыхивал, но что характерно, того порицали наравне с похвалой его сугубо профессиональных качеств. Максим никак не ожидал столкнуться с ним лично, да он и не сразу сообразил собственно кто перед ним. В не до конца проснувшемся, явно накануне переработавшем мужчине, ужасно раздосадованном разбитой машиной и кофейным пятном на рубашке, нельзя было угадать хитроумную и циничную «тень» одиозного лидера VDI. Побеседовав с ним, Исаев лишь пришёл в ещё большее замешательство, такая пропасть лежала между настоящим Шелленбергом и сложившимся у него представлением о таковом. Конечно позднее дурная сторона Вальтера нет-нет но пробивалась из-под очаровательной харизмы, однако Максим уже убедился в противоречивости его характера и точно знал, как человек он вовсе не безнадёжен. Просто связался с плохой компанией, и если оказать ему содействие, то его ещё можно выдернуть из трясины. Вот если б Исаев сразу спросил себя, с чего собственно ему вообще приспичило браться за нравственное перевоспитание какого-то малознакомого мужчины? Не так затянулись б страдания Шелленберга в безвестности.

- Ну поехали, - поразмыслив, согласился Максим.

    В общем-то Вальтер правильно делал, что использовал ласковый нажим. В этом вопросе Исаеву пожалуй и вправду необходим был рычаг. Чем старше становится человек, тем сложнее ему приобщаться к доселе неизведанным удовольствиям. 

      Квартировался Шелленберг в просторном лофте с окнами от потолка до пола и обстановкой будто с картинки из журнала про модные интерьерные тенденции. Дорогое претенциозное жильё без малейшего намека на уют, присущий обжитому помещению. Слишком много пространства для одного хозяина, слишком пафосно. Ведь Вальтер практически и не бывал тут, разве только ночевал, обитая преимущественно на работе или в разъездах. Однажды Максиму попался на глаза органайзер Шелленберга: не доверяя секретарям, он сам вел расписание, параллельно контролируя ещё и занятость Гейдриха. Плотность заполнения дневной сетки объяснила кофейную зависимость Вальтера и периодическое появление на свиданиях в душещипательно измождённом виде. Исаева очень тронуло, что вопреки загруженности и усталости он старался выкраивать время для  совместных посиделок. Но осматривая модерновые абстрактные картины на кирпичных стенах, он лишь диву давался стремлению Вальтера лишний раз подчеркнуть свою статусность. У него был вкус к красивым изящным вещам и то, что принято называть чувством стиля, но упиваясь самой возможностью позволить себе лишнее, он частенько перегибал палку. Впрочем ничего удивительного, всех на Западе с пелёнок растят в культуре потребления. Это поддаётся исправлению как любая вредная привычка. Гораздо сильнее Макса тревожил вопрос — откуда у Шелленберга средства на излишества? Шикарная квартира, красавица ауди, нашпигованная доп. опциями, два айфона, личный и рабочий, абонемент в элитный фитнес-клуб, сверкающая техника и даже тихо прошуршавший мимо робот-пылесос. Сколько в принципе зарабатывает деятель маленькой политической партии, есть ли у него вообще установленный оклад? Неужели всё это черпается из партийной кассы, тогда каков размер партийного взноса? Он читал как-то дельную статью, где автор проводил расследование в поисках истоков VDI, в частности упомянув про «черную бухгалтерию» и обширные связи Гейдриха среди крупных бизнесменов. Мол, втеревшись в доверие к толстосумам, тот вытряс из них стартовый бюджет, бог весть чего наобещав.  Поминались и другие махинации, и хитрые многоходовые схемы. Того журналиста засудили за клевету и вынудили написать унизительное опровержение, в медиа вывернув историю в пользу партии. Он не представлял, насколько сильно замешан Шелленберг в темных делишках?   

- Устраивайся удобнее и чувствуй себя как дома, - распорядился Вальтер, указав ему на диван. 

- И сколько же ты платишь за столь скромное логово? - не удержался Исаев, послушно присаживаясь куда велели. 

- Я за него не плачу, - донесло со стороны кухни, - то есть я его не снимаю. Квартира моя.

- Хмм, - подтвердив свои предположения, задумчиво протянул Максим. Всё оказалось гораздо запущенней, чем он предполагал.

   Вернувшись, Вальтер протянул ему пузатый бокал с напитком превосходного янтарного оттенка. 

- А что, кофе закончился? - спросил он, принимая угощение. 

- Представляешь, как не вовремя, - преувеличенно виновато покаялся Шелленберг, впору было заподозрить, что в выпивку что-то подмешано. Неопределённо качнув головой, Исаев пригубил отменный, впрочем кто бы сомневался, коньяк.  

- Так что не так с квартирой? - пристроившись рядышком, деланно уточнил Вальтер. 

- В каком смысле? 

- Максим, всякий раз, когда ты вот так хмыкаешь, это значит, у тебя есть мнение, но ты из вежливости не хочешь его озвучить, - Шелленберг наблюдал за ним не менее пристально, подмечая повадки и привычки. - Можешь говорить, я не обижусь.

- Сколько зарабатывает помощник Гейдриха? - напрямую спросил Макс, раз уж речь зашла сама собой. 

- Партия это скорее призвание, чем рабочая занятость, - пожал плечом Вальтер. - Оплата чисто символическая. 

- Значит, состоятельная бабушка недавно умерла? - понимающе покивал Исаев. 

- Нет у меня никаких богатеньких родственников, - закатил глаза Шелленберг, - я даю частные юридические консультации. К тому же, у Гейдриха есть бизнес, там я ему тоже помогаю. Фигаро тут, Фигаро там... кручусь потихонечку, - пояснил он. 

- Едва концы с концами сводишь, - слегка помрачнел Макс, ему не нравилось, когда Вальтер начинал откровенно рисоваться и вилять. 

- Это правда. Если тебя интересует, кто спонсирует партию и поддерживает Гейдриха материально, я все равно не поделюсь с вами этим секретом, товарищ шпион, - подразнил Шелленберг, обезоруживающе улыбаясь. - К тому же финансы не в моем ведомстве. У нас для того есть специальный человек. Ужасно занудный и жадный дядька.

- Я много лет выплачивал кредит за эту несчастную кирпичную коробку, - добавил он примирительно, видя, что Исаев не вполне удовлетворён услышанным. - А за машину все ещё не расплатился. Так что крякнуть её было особенно обидно. 

    Он и вправду не мог бы назвать себя праведным и благонравным человеком в распространённом смысле, но никогда не планировал становиться негодяем. Нищих и обездоленных точно не обирал и вообще старался держать свою репутацию безупречно чистой. Имея представления о некоторых источниках партийного дохода, он из осторожности сторонился всевозможных сомнительных делишек Гейдриха, никогда не задавая лишних вопросов. Сверхподозрительный Райнхард сам изолировал помощника от  встреч, документов и знакомств, которые могли ненароком дать тому в руки материал для манипулирования и шантажа. До конца он никому никогда не доверял, сохраняя параноидальную бдительность. 

     Максим недовольно хмурился, в глубокой задумчивости болтая коньяк. Придвинувшись еще ближе, Вальтер изъял у него бокал, чтобы отставить подальше на кофейный столик. В конце концов они приехали не налоговые декларации сличать. И никакая нарочитая мрачность откинувшегося на мягкую диванную спинку Исаева не могла повлиять на его решимость. Тем более Шелленбергу нравился сердитый Максим, он находил его суровость ужасно сексуальной. Осторожно, словно прося прощения за все проступки, прошлые или будущие, он поцеловал его, едва коснувшись, мимолётно. Затем ещё и ещё, пока не добился ответа, ведь Макс хоть и очень принципиальный, но отнюдь не железный. Ладонь Вальтера, между тем, медленно, проверяя границы дозволенного, заскользила вверх по его ноге. Никаких возражений не последовало, напротив, реагируя на требовательное пожатие, Максим шире развел колени, лишь бы  удобнее было приласкать его через брюки. Не без удовольствия и дурацкой радости Вальтер обнаружил «абсолютную взаимность» и что, пожалуй, он мог считать себя счастливчиком, Исаев был выдающейся личностью буквально во всем. «Так не бывает,» - подумалось ему, когда он, оторвавшись от губ любимого, с вампирской жадностью принялся зацеловывать его шею, вынуждая запрокинуть голову, пока он разбирается с пряжкой ремня и молнией. «Где ж вас таких классных делают-то?» - задавался он вопросом, сползая на пол, не в силах больше терпеть раздирающее изнутри желание. Ведь Максим был самым идеальным, самым желанным человеком на всем грёбанном земном шаре. Он как раз собирался сделать какое-то умное замечание относительно скорости развития событий, но Шелленберг уже категорично стаскивал с него штаны вместе с бельём. Сглотнув невысказанные слова, он предпочёл опять уставиться в потолок, а потом и вовсе закрыть глаза. Было чертовски хорошо, так что даже немного стыдно, особенно время от времени посматривать вниз на увлечённого Вальтера, похоже давно всякий стыд растерявшего, нарочно пытавшегося перехватить потемневший от похоти взгляд Максима, понаблюдать как наслаждение побеждает его обычную прохладную сдержанность. Крайне приятно ему было осознавать именно себя причиной столь радикальных метаморфоз.

     Однако позднее, когда Исаев застегнулся, привел одежду в порядок, снова превратившись в неприступного ироничного повседневного Макса, Шелленберга охватило непривычное смущение. 

 - Ты не считаешь меня слишком развратным? - тревожился он, провожая любимого за порог.

- Нет, - обняв перед уходом, нежно заверили его, - просто, кажется, я тебе очень нравлюсь.

 Ещё Исаев предупредил, что будет занят несколько дней, а может и дольше, но непременно позвонит. С равной вероятность он мог быть честным на сто процентов или немного преувеличивать грядущую загруженность, таким образом беря своеобразный тайм-аут для осмысления произошедшего между ними. Шелленберг воспринял новость спокойно, едва ли поразительно ответственный и честный Макс теперь куда-нибудь от него денется. Да и сам он ни за что уже на свете от него не откажется. С другой стороны, в сорок лет человека нужно приучать к новому постепенно, а не шокировать открытиями без перерыва. Поцеловав Исаева «на дорожку», он его отпустил, оставшись с поющей душой и неуёмными фантазиями. Мысли о сексе с Максимом мешали работать и адекватно реагировать на происходящее вокруг. Придурковатая счастливая ухмылка, не сходящая с чрезвычайно довольной физиономии помощника, неизбежно бросилась Гейдриху в глаза. Деятельная напряжённая обстановка в штабе никак не располагала к подобному благодушию. Спросив несколько раз о причинах отличного расположения духа и получив уклончивые туманные объяснения, Райнхард почуял неладное. Безошибочно определив, что Шелленберг как минимум недоговаривает чего-то, если не откровенно врет, стремясь сохранить какую-то тайну, он начал обращать внимание на поведение Вальтера. Во сколько он приезжает, куда отлучается, насколько часто он заглядывает в личный мобильный телефон и с каким выражением читает приходящие сообщения. Однажды после звукового сигнала Шелленберг аж залучился от восторга, спровоцировав у Гейдриха очередной приступ паранойи. Вальтер же просто получил долгожданную весточку от Исаева, вежливо напрашивавшегося в гости. Причем время для визита он выбрал довольно позднее, с намеком на плавное перетекание в ночь и, наверняка, в чудесное томное утро. 

    По такому поводу Вальтер слинял из штаба пораньше и пунктуально явившегося Максима встречал во всеоружии, то есть сразу в банном халате на голое тело. Осмотрев его с ног до головы, Исаев не стал ничего комментировать, молча зашёл в квартиру, повесил куртку и проследовал в гостиную за любезным хозяином. 

- Выпьешь чего-нибудь? - предполагая, что с непривычки он может испытывать неловкость, предложил Вальтер.

- Возможно, - отозвался Максим, но заступив ему дорогу на кухню добавил, - потом.

  Не нервничал он ничуть, разве он мальчик переживать из-за столь прозаичных вещей. 

- Как скажешь, - с готовностью согласился Шелленберг. 

   Неоспоримым преимуществом лофта, по их общему в тот момент мнению, являлось отсутствие стен и нахождение спальни в сущности в двух шагах от гостиной. Причем если Вальтер рассчитывал столкнуться с определённым стеснением и скованностью, вероятными в связи с отсутствием у Максима опыта в данной сфере чувственных наслаждений, то он явно недооценил Исаева. Точнее не учел, сколь бурная и страстная натура может таится в обыкновенно собранном, едва ли не хладнокровно-каменном человеке. Распаляя большими теплыми ладонями, к кровати его теснил какой-то совершенно другой Макс, властный, требовательный и совершенно не нуждающийся ни в каких экспресс-курсах повышения квалификации или иных пояснениях. О чем он категорично заявил, едва ласково толкнул Вальтера на матрас, попросив его, хотевшего внести конструктивное предложение, помолчать. Оставалось лишь послушно заткнуться и получать удовольствие. Да и что бы он мог сделать, Максим был крупнее и физически превосходил Шелленберга. Широкие развитые плечи, крепкая, покрытая темными волосами грудь, скупая четкость движений складывались в подавляющую первобытную энергетику. И хотя неприятно было самому себе в том сознаться, именно это и нравилось ему. Его возбуждало, если партнёр сильнее, увереннее и берёт над ним верх, лишая права голоса, а в случае с двухметровым спортивным Гейдрихом порой и права отказа. Неизбежная потеря контроля в таком раскладе добавляла близости остроты, вплоть до серьёзных опасений и рисков, поминая всё того же Райнхарда, не всегда умеющего, точнее желающего, вовремя остановиться. Но Максим, даже будучи таким волнующе грозным, оставался собой, внимательным и нежно-обходительным. Мог ли Вальтер желать чего-то большего от него как от любовника. Пожалуй он просто не смог бы придумать, к чему придраться, захоти вдруг искать недостатки в первой близости.   

     После, когда уже отбушевало и адреналин и прочая химия начали в организме устаканиваться, когда они взглянули друг на друга не через пелену желания, Шелленберг, вопреки полученному ранее запрету, не удержался от идиотского вопроса: 

- Что такое «котик»? - воспроизвел он оброненное Исаевым незнакомо слово, отчего-то запавшее ему в сознание в процессе.

  Показалось, Макс был застигнут врасплох и заметно растерялся, рассмешив Вальтера. 

- Да, - подтвердил он, - ты сказал это вслух.

   Но в общем-то не велика была беда, каких глупостей люди не говорят в порыве страсти. 

- Кот, - нехотя отозвался Исаев, явно смущённый, - в уменьшительно-ласкательной форме.

   Призадумавшись, Шелленберг согласно кивнул, сочтя такое прозвище по отношению к себе вполне справедливым. Но озабоченно нахмурившись, немедленно потребовал. 

- Я надеюсь, это останется только между нами.

  Ещё он надеялся, что Макс останется до утра, и тот остался. 

 

 Дверца буфета громко хлопнула, выводя Вальтера из внезапной ностальгической задумчивости. Максим, всё ещё недовольно хмурясь, засунул руки в карманы и уставился в окно. Человек исключительных качеств с загадочной русской душой, движения которой по-прежнему оставались тайной из-за привычки Исаева, много размышляя, озвучивать лишь малую долю постоянно одолевавших его дум. Отчего он казался отстранённым и чересчур суровым, почти бесстрастной личностью с острым умом и язвящими высказываниями. Но на самом деле Шелленберг не знал человека гуманнее и добрее. Все внешнее служило Максиму броней от окружающего мира, успевшего видно и разочаровать и досадить. Надо просто было иметь счастье входить в число тех, кого он привечает и дарит своей симпатией, уважением или любовью, чтобы обнаружить его пылкую и эмоциональную натуру философа, почти поэта. Вальтеру казалось временами он совершенно не заслуживает и не достоин быть рядом с ним. Учитывая его прежние взгляды на жизнь и устремления и вообще его характер. Но в силу практического склада своего и самолюбия, он гнал прочь уничижительные мысли. Раз это с ним случилось, на все воля Божья или чья ещё, в конце концов он седьмой ребёнок в семье, признанный баловень удачи. Спасибо, в общем, за счастливый случай, он всем доволен, и не ждите, по доброй воле он его от себя никуда не отпустит.

- Но мне повезло, - улыбнувшись, закончил он таки свою мысль.

- Пошли уже наконец купаться, - не привыкший к откровенно хвалебным речам о себе Исаев сделал вид, будто ничего такого не расслышал, и перевел беседу в иное русло.

 

 Стемнело раньше обычного. Максим оказался прав: гонимые враз поднявшимся ветром над Всеволодово быстро собрались грузные тучи. Возвращаясь со двора, Вальтер увидел, как кривой росчерк молнии полоснул почерневшее небо. Гулкий громовой рокот воспоследовал с незначительным опозданием. На открытом воздухе пришедшая в буйство стихия казалась гораздо более близкой и неукротимой, нежели в городах с высотными домами, утыканными громоотводами. От зрелища ещё одного светящегося росчерка, гораздо длиннее и ярче предыдущего, фотовспышкой выхватившего очертания макушек деревьев недалекого леса, у Шелленберга мурашки побежали по коже. А может виной тому были ледяные капли, какие начали накрапывать, и парочка из них закатилась ему прямо за шиворот, торопя скорее укрыться в доме. 

     Сидя на табурете у стола, Исаев возился с удочками, крючками и прочими не интересными Вальтеру рыболовными снастями. Хотя ему день ото дня «угрожали» посадить как-нибудь в лодку и попытаться привить любовь к истинно мужскому хобби. 

- Ты куда пропал? - не отвлекаясь от своего занятия, поинтересовался Максим. - Я уж собирался МЧС за тобой посылать.

   Вяло хмыкнув на шутку, Вальтер поставил вторую табуретку позади него и ненавязчиво обнял Исаева, сцепив пальцы на животе. Положив подбородок ему на плечо, он скучающе наблюдал, как к крючку цепляют новую пеструю приманку. Жуткий дребезжащий раскат грома обрушился будто прямиком на их крышу. Электричество испуганно мигнуло, но не потухло, лишь заставило людей во всей деревне затаить дыхание в инстинктивном ожидании кромешной темени. Непогода наконец привлекла к себе достаточно благоговейного внимания и, утомившись пыжиться да стращать, разродилась. Звонкие удары по оконным стеклам зачастили, и скоро дождь забарабанил непрерывно, с удовлетворенным шипением остужая перегретую за целую неделю душно-томительного ожидания землю. 

- Это до утра, - послушав ливень, заключил Максим, - зато завтра посвежеет.

      Шелленбергу не было до того дела, пусть хоть разверзлись хляби небесные вплоть до вселенского потопа. Он ищуще поцеловал Исаева в основание шеи, одновременно запустив руки глубоко в карманы его спортивных штанов. Расслабленный прежде Макс подобрался, словно собравшись одним движением сбросить с себя вес льнувшего к спине Вальтера. Но вместо того, не меняясь в лице, вопреки испытывающим на прочность откровенным прикосновениям, он довел начатое дело до конца и лишь потом резко поднялся. Подчеркнуто игнорируя изменившуюся атмосферу и настрой, он закрыл рыболовный ящик и, прихватив заодно удочки, понес снаряжение в сени. Брошенный томиться в ожидании Шелленберг недовольно закатил глаза к потолку. Конечно же, порядок превыше всего, как он это позабыл! Ногой задвинув оба табурета обратно под стол, он переместился ближе к кровати, на ходу сбросив с плеч ветровку и из чувства противоречия небрежно кинув её на спинку. Удар опущенного засова на входной двери оповестил о возвращении Максима, дисциплинированно гасившего за собой свет. Сначала в сенях, потом на кухне, в конце концов его рука легла на выключатель в комнате. Дом погрузился почти в непроглядную темноту, переполненную звуками - обстоятельство, особенно мешавшее привыкшему к цивилизованной звукоизоляции Вальтеру засыпать вечерами. Любое движение за окнами, стук дождя или шелест листвы на ветках, отдаленный вой загрустившего пса, мявканье разгуливающих полночи кошек, дыхание старого деревянного дома со скрипами и щелчками половиц и обшивки становилось гораздо громче и прямо-таки вцеплялось в обострявшееся в темноте восприятие. Вот и теперь он не только услышал, но и остро почувствовал глухой отзвук нескольких приближающихся шагов и сладостный шепот стянутой через голову майки и остальной одежды, отправившейся на пол за нею следом. Порядок можно навести и утром, так ведь? Дурацкий матрас по-прежнему немелодично протестовал против таких нагрузок, но едва ли кого это уже волновало.

 

 

Chapter Text

Ранним-ранним утром, на исходе ускользающей летней ночи, на пороге бесконечного знойного дня, комнату затопил волшебный голубоватый свет. Всякий предмет в нём выглядел невесомо зыбким, словно вымышленный. Люди на ветхих фотографиях оживали, немного шевелились и неодобрительно взирали на потомков. Украдкой, сквозь ресницы созерцавший таинственное преображение окружающей реальности Вальтер испытывал зловредное зудящее желание показать предкам Исаева язык и ещё теснее прижаться к Максиму, спавшему в его объятьях. Но, балансируя на грани сна и яви, он остался недвижим. Размеренные “таки” стоявших где-то на трельяже часов, обыкновенно не замечаемые, теперь довлели над прочими шумами - их совместным дыханием, хрустом подушки под щекой, - выгодно оттеняя блаженную предрассветную тишь. Краешком ясного сознания Вальтер ощущал себя абсолютно счастливым, находящимся в самом центре Вселенной, сжатой до одного конкретного деревенского дома под Рязанью, где хозяином был один конкретный превосходный человек, позволявший своему дрессированному подниматься чуть свет организму в выходные оставаться в постели немного дольше. Увязнув в столь громоздкой мысли, словно в паутине, Шелленберг не заметил, как красочные сновидения уволокли его обратно в дрёму. Когда он, уже окончательно, проснулся второй раз, царил прозаичный белый дневной свет и предметы снова были плотные и мертвые как положено. Максима рядом не было. Его место занял грациозно развалившийся Матроскин, тщательно умывавший наглую усатую морду. Снаружи доносилось пронзительное пищание и умиротворяющее кудахтанье: куры Татьяны Георгиевны снова нашли дырку в заборе и вместе с щебетавшим выводком хозяйничали в палисаде. Типичное деревенское утро.

Прежде чем встать, Вальтер подраконил Матроскина чесанием пузика, за что был игриво, но покусан, и слегка поцарапан.С удовольствием расправившись с любезно для него приготовленным и оставленным на столе завтраком, он вышел допивать кофе на крыльцо. От вчерашнего ливня не осталось и намека. За каких-то несколько часов солнце успело испарить всю влагу, какую не впитала почва. Но дышалось действительно полегче и больше не было ощущения пребывания на раскаленной сковородке. Дождь прибил пыль и взбодрил зелень, глянцевито заблестевшую в лучах. Глубоко вдохнув душистый воздух, Шелленберг пришёл к заключению, что пожалуй такие каникулы весьма полезны для здоровья организма и нервной системы. Благостное влияние чистых экопродуктов и близкой природы он уже вполне ощущал. Спал куда крепче, чем привык, и всегда пребывал в приятной бодрости духа. Оставив пустую кружку на лавке, Вальтер отправился разыскивать неугомонного Исаева, избегавшего праздного безделья и находившего чем занять себя с утра пораньше. Если не на собственном участке, то у Татьяны Георгиевны, или вообще на другом конце деревни, у одинокой бабушки Антонины.

Дверь в баню была открыта, сообщая Вальтеру направление поисков. Над маленьким домиком вился тощий флажок дымка, насыщая округу печным духом, узнаваемым запахом сжигаемых в топке дров.

- Привет, - поздоровался Вальтер, ступив в парную. 

- Привет, - сидя на корточках перед печкой, Исаев скармливал пламени порцию поленьев.

- Почему ты не разбудил меня? - попенял Шелленберг. - Опять.

Прикрыв чугунную дверцу, Максим поднялся.

- Ты так сладко спал, - оправдался он, отложив в сторонку защитную рукавичку, - я посчитал себя не вправе после вчерашнего…

     Вальтер хотел было пихнуть его кулаком в плечо, но был пойман за запястье и притянут в крепкие сковывающие объятья. В отместку после поцелуя он слегка  прихватил зубами нижнюю губу Максима. Впрочем тут же раскаялся и, взъерошив волосы на его затылке, поцеловал ещё.

- Не надо мне потакать, - в очередной раз серьезно попросил он.

- Совсем? - на всякий случай уточнил Исаев, ну так, во избежание недопонимания в будущем.

- Конкретно в этом, - здраво рассудив, обозначил Вальтер.

- Ладно, завтра разбужу тебя в пять.

- Можно позже, - сразу обеспокоился Шелленберг.

- Ну точно до полудня? - предложил Максим, усмехнувшись.

Они так и стояли обнявшись, поэтому Вальтер в притворном раздражении отстранился, продолжая в общем-то касаться Максима своим бедром.

- Чего это вдруг ты решил топить баню? - сменил он тему, окинув взглядом беленый массив печки с вмурованным в нее рыжеватым многолитровым баком для воды.

- Почему “вдруг”? Сегодня суббота.

Сведя брови, Вальтер выказал совершенное непонимание связи двух этих фактов.

- Традиция? - догадался он.

- Угу. Конец рабочей недели; отпахав пять дней, самое оно перед выходными сбросить напряжение, попариться и помыться. Кроме того в воскресенье на Руси ходили в церковь - и топили баню, чтобы перед службой быть чистыми не только помыслами, но и телом, так и повелось, - кратко поведал Исаев.

- То есть сегодня меня ждет очередное погружение в русскую культуру?

- Да, будем тебя парить.

- Ты ведь не надеешься таким образом очистить мои помыслы? - снисходительно улыбнувшись, спросил Шелленберг.

- Какое там, - почувствовав как ладонь с его поясницы переместилась пониже, усомнился Исаев, - простым мытьем тут не обойтись. Вот если с веничком...

- О, Господи, - вспомнив свои изыскания на тему традиций русской парной, насторожился Вальтер, - а без него никак?

- Какой же тогда смысл?

- Как в сауне, разве не в этом суть? Или хамаме. Кстати я в Турции ходил в хамам, мне понравилось.

- Всё это ерунда, - авторитетно отмёл Максим, выводя Вальтера в предбанник, так как от печки уже начинал исходить нехилый такой жар. - У финнов слишком сухо, у турков душно и влажно, у наших идеально. Лучше любого спа или массажа. Тебе понравится.

- Вот, - воздев указательный палец, заострил внимание Шелленберг, - вот именно после этой фразы и следует спасаться бегством. По моему опыту все приключения начинаются именно с неё.

- Зато нескучно, - в пику ему привели труднооспоримый довод. - Жалко только, речка от нас далеко.

- Почему же?

- После парилки в холодную реку нырнуть - самое оно. Зимой-то можно в снег.

- Да, я видел, - припомнив тематические видео с Yotube, Вальтер обрадовался, что до реки действительно неблизко. Впрочем он не учёл, что остудить его могут под душем, до которого рукой подать.

- Ну мы можем просто перед баней искупаться, всё равно она только к вечеру готова будет. Я знаю тут одно место укромное, там можно и голышом.

- Что, прости?! - опешил Шелленберг.

- Можем вечером искупаться, говорю, - как ни в чем не бывало повторил Максим.

- Я услышал. Ты сказал, купаться голыми?

- Ну да. Если боишься, что увидит кто, можем как-нибудь ночью выбраться.

- Тоже какая-то традиция?

- Нет, просто так.

- Зачем? - задушевным тоном вопрошал ошарашенный Вальтер.

- Это бодрит, - навскидку перечислили ему, - раскрепощает. В процессе испытываешь такое мощное единение с природой, необыкновенное прямо. Сложно описать, лучше раз попробовать.

Слушая его, Шелленберг пытался понять, как Максим умудрялся объединять в себе господина Исаева, интеллигентного образованного мужа, и вот этого, похоже принципиально отказывавшегося на приволье бриться каждый день, отчего немного заросшего «варвара», по ночам плескающегося в реке нагишом.

- Пожалуй это чересчур, - сразу отказался немец, которому была отчего-то неприятна дикарская затея. Он не смог бы объяснить, почему именно. Они и так уже плавали в тех водах: не шибко принципиально, лезть туда в плавках или без. Внезапный приступ брезгливости и ханжеского презрения отвращал его от дерзкой идеи, и баста.

- Подумай ещё раз, - улыбнулся Максим, не собиравшийся настаивать и торопить.

- Не пытайся даже уговаривать, - и чтобы тот не начал прямо на том самом месте склонять его к дурной шалости, Вальтер поспешно вышел из бани.

Расхаживая между грядками, Татьяна Георгиевна инспектировала огород.

- Смотрите-ка, - приветствовала она Шелленберга, - барин проснулся.

- Доброе утро, - игнорируя ежедневную, а потому наизусть заученную подколку, пожелал ей немец.

- Какое утро! Первый час скоро, - пожурила женщина, провожая взглядом Вальтера, гордо прошествовавшего с видом оскорблённой добродетели к дому. - Чего это он? - обратилась она к Максиму.

- Позвал его к Омуту голым купаться, - доверительно поделился Исаев, - отказывается.

- Правильно, - поддержала тётя Таня, - может стесняется перед тобой неприкрытым задом сверкать.

- Наверное, - не стал он с ней спорить, ухмыльнувшись и подумав немного, предложил, - А может посидим сегодня после бани?

- А и посидим, - с готовность согласилась она, вручную выдергивая редкую постороннюю поросль вокруг морковки, - чего б не посидеть. Мы ж так и не отметили твой приезд... Ах ж ты, скотина, растудыть тебя налево! - взорвалась Татьяна Георгиевна, в очередной раз наклонившись.

- Что такое? - нахмурился Исаев, подойдя ближе.

- Опять крот, етит его, - чертыхнулась женщина, показав ему аккуратную ямку с раскиданной вокруг землёй. - Ну что за напасть, два года их не было, и вот опять! Это от Семёновых точно, они там пугалок понавтыкали, теперь сюда переползать начнут. Гады! - ярилась тетя Таня.

- Семёновы?

- Да нет же, - притопнула она, - твари эти ползучие.

- Не переживайте, - успокоил Исаев оптимистично, - изловим супостата.

 

Где-то, а точнее за две с лишним тысячи километров от подкопанного кротом огорода, начальник службы безопасности партии VDI угрюмый Генрих Мюллер по прозвищу Мельница сонно наблюдал за тренировкой на боксерском ринге. Из того как сильно прилетало молодому пареньку, вынужденному практически все время пребывать в защите, он заключил, что настроение у Гейдриха дерьмовое. Можно сказать, дерьмовее никуда, так как тренировка в общем-то не предполагает избиения явно пасующего перед напором и превосходящей силой противника. Видно и тренер тоже, наконец, догнал до спасительной для неопытного мальчишки мысли и разнял бойцов, сообщив обоим, что на сегодня, пожалуй, хватит. Несмотря на раздражение от чужого вмешательства и азартную злость в глазах, Гейдрих вежливо поблагодарил спарринг-партнёра, судя по загнанному выражению лица, похоже принявшего предложение побоксировать с ним в первый и последний раз. Пора было поднять начальнику настроение хорошими новостями.

- Мы нашли его, - доверительно сообщил Мюллер, приподняв канаты для Райнхарда, - забился в ужасную глушь, крыса, думал, его там не разыскать. Но мы его нашли.

Гейдрих ничего не сказал, лишь рассеянно качнул головой и, бросив короткое приказание ждать, ушёл переодеваться. Послушный и по-армейски дисциплинированный Генрих мерил шагами фойе фитнес-клуба, от нечего делать глазея на местных фитоняшек, в своих кондитерской расцветки лосинах и топах похожих на аппетитные десерты. Не самое плохое времяпрепровождение для субботнего утра в общем-то. Хотя он не отказался бы поспать всласть, но его рабочий день никогда не был нормирован, а платили достаточно щедро, чтобы подрываться в любой угодный Гейдриху момент. Оставив дурь на ринге, тот вернулся из раздевалок почти умиротворенным и готовым к обсуждению текущих дел.

- Ты уже послал кого-нибудь? - спросил он по пути к машине.

- Я велел одному сотруднику присмотреть за ним, - отчитался Генрих, - на случай если парень надумает поменять место дислокации, да и вообще.

- Он ходил в полицию?

- Мои люди не видели такого, и я разузнал: никаких заявлений или сигналов не было. За СМИ поручиться не могу, но если бы он с кем-то связывался там, то оно давно бы бомбануло.

Они сели в майбах, и Гейдрих небрежно швырнул спортивную сумку на заднее сидение, она приземлилась прямиком в одно из детских кресел, закреплённых там.

- Да уж, наверное рвануло бы, - в задумчивости согласился он.

- Думаю, он нарочно тянет время, - высказал личную точку зрения Мюллер, - он молодой, борзый, но жадный. И денег ему хочется больше, чем насолить тебе.

Костяшки длинных пальцев шефа побелели, так сильно сжались они на рулевом колесе.

- Может статься, - в противовес невысказанному начальственному  гневу начал Генрих, - у него на самом деле нечем козырять. Кроме слов, но слова это ничто.

- Отправь к нему пару толковых ребят, - поразмыслив, велел Райнхард, - пусть побеседуют с ним и объяснят, что шантаж - гнусное недостойное дело. Заодно хорошенько обыщите дыру, где он схоронился. Не помешает напомнить ему о семье и... у него есть девушка? - выруливая с парковки, сообразил Гейдрих.

- Есть.

- И о ней тоже напомните ему. Скажите, если он продолжит в том же духе, их тоже навестят. В общем, - Райнхард хмыкнул, - не мне тебя учить.

Генрих неопределённо пожал плечами, мол, само собой, шеф, методы отработки доморощенных шантажистов, решивших замахнуться на слишком масштабную фигуру, его ведомству знакомы. Мельницей его прозвали именно за умение перетирать врагов и недругов хозяйского предприятия в порошок. Никому он в партии не нравился и не стремился поддерживать с коллегами дружественные отношения. Незримое, но пугающее присутствие его ощущалось везде и всюду, и о каждом он был осведомлён: от курьера и уборщика до самого лидера. И именно его команда, в том числе, «решала проблемы» из числа тех, какие нельзя разрешить с помощью юристов и мирных переговоров в принципе. Ходили слухи, будто он бывший преступник или точно как-то связан с криминалом. Бабьи сплетни, конечно. Мюллер никогда не был судим, но какое-то время отбарабанил в уголовной полиции, сведя тесное знакомство с противоположной стороной. Однажды стоять на страже правопорядка ему надоело и он ушёл на вольные хлеба, в охранный бизнес. Доходное дело, если заработать правильную репутацию, которая, как известно, лучшая реклама. Гейдрих без особых сантиментов сманил его от деловых партнёров, тупо предложив больше.

- Куда интереснее, - снова заговорил Райнхард, - как он узнал? Ещё и фото достал.

- Что знают двое, - философски изрек Генрих, - знает и свинья.

- Да никого там вроде не было постороннего, во всяком случае я никого не заметил, - всё дивился Гейдрих.

- А ты вообще помнишь, что именно происходило тем вечером?

Тяжело вздохнув, Гейдрих отрицательно закачал головой, постепенно расплываясь в веселой улыбке.

- Нет, - легкомысленно признался он, - я не ведаю, как дома-то оказался.

- Надо было меня с собой брать, - хмыкнул Генрих, спровоцировав совместное беспричинное веселье двух старых собутыльников, бывавших в разных передрягах.

- Если Лина узнает или хотя бы одна живая душа, - резко прекратив смеяться, задвигал желваками Райнхард, - я его лично...

- Не переживай, - успокоил Мюллер, - дядюшка Генрих разрулит по-тихому. Ничего не грозит твоей репутации.

Хотелось добавить, тому, что от неё осталось, но Генрих не стал. Всю правду о лидере VDI знал чрезвычайно узкий круг людей, остальные пели ему дифирамбы и «возлагали слепые надежды». В конечном итоге, публичный образ и не должен соответствовать действительности. Его создание и поддержание - тяжёлый кропотливый труд, и он такой же актив, как и деньги или иные ресурсы.

- Что бы я без тебя делал, дружище, - благодарно покосился на него Райнхард.

- Ты всегда повторяешь, что незаменимых нет, - не купился Мюллер, отвернувшись к окну.

- Да, - не стал оспаривать тот, - но иногда встречаются трудно заменимые.

Но все-таки потеря и таких кадров, через заморочки и длительный период поисков, восполнима. На Земле миллиардное население, даже за вычетом тех рас и национальностей, представителей которых Гейдрих не переносил на дух, а следовательно патологически не способен был доверять, оставалось достаточное количество соискателей.

- Кстати, - в связи с чем завел речь Генрих, - я закончил проверку кандидатов на место твоего помощника.

Распогодившееся было настроение Райнхарда вновь заволокло грозовыми тучами. Поджав губы, он замкнулся в себе, ограничившись поверхностным «хорошо». И никакой дальнейшей реакции, хотя за ним давно уже ходили и близкие и однопартийцы, едва ли не уговаривая наконец подыскать себе кого-нибудь, способного взять на себя часть обязанностей и задач. От разумных доводов Гейдрих отмахивался и упрямо самоотверженно тянул все в одиночку, уставал и начинал искать способ избавиться от скопившегося напряжения либо мутузя боксерскую грушу, или, найдись такой смельчак, ни в чем не повинных людей, либо опускаясь на самое дно, на утро не будучи в состоянии вспомнить, чем закончилась вечеринка. Причем последнее было крайне обременительно для службы безопасности и партии в целом, из-за чего прямо заинтересованные личности звонили Райнхарду и напоминали, что, при всем уважении, но он лицо организации и должен соответствовать. В противном случае всегда найдутся те, кто сочтет себя более достойным возглавлять VDI. С мнением и аргументами «спонсоров» и «отцов-основателей» партии нельзя было не считаться, и ради всеобщего блага Гейдриху необходима была новая «тень».

Так как предыдущая, будь она неладна, внезапно слиняла в Россию, оставив по себе листок бумаги и шлейф пересудов. Знавших истинную причину внезапного разрыва Шелленберга с партией по пальцам можно было перечесть. По роду деятельности Генрих входил в число осведомлённых и возможно разбирался в конфликте между Райнхардом и Вальтером едва ли не лучше их самих. Хотя его от собственного знания откровенно тошнило.

- Мы можем и его разыскать, - наконец сказал Мюллер, как бы между прочим не называя имени.

- А зачем его искать, - глядя перед собой, угрожающе тихо отозвался Гейдрих, - любой, у кого есть Инстаграм, знает, где он сейчас.

- Разве он тебя не заблокировал везде?

- Меня - да. Он не кинул в ЧС Лину, и моего брата, и сестру.

Определённо это обстоятельство, лишавшее его преимущества перед прочими, изрядно бесило Райнхарда. Хотя ничего удивительного: Шелленберг понимал, что тот не станет пытаться докапываться до него через аккаунты родственников, в какой бы ярости не пребывал. Побоится нарваться на расспросы, чем помощник заслужил такой чести и исключительного внимания. При том сам Вальтер оставался условно «белым и пушистым», ведь он ничего не украл, никого никому не продал, что кстати правда, и Генрих не мог назвать его предателем или крысой в профессиональном смысле слова, и следовательно ни от кого не должен прятаться. Оттого и никаких оснований преследовать его у Гейдриха не имелось.

- В каких-то е*e*ях, - обозначил на умозрительной карте Райнхард, - судя по всему.

- Вы так и не пообщались?

- Нет.

Ещё один, из длинного списка, недостаток шефа заключался в гордыне размером с Эверест.

- Ну и пошёл он нахрен, - сердечно поддержал Генрих. - Хотя он и пошёл на...

Шутка не прокатила. Вместо позитивного отклика Мюллер напоролся на тяжелый осуждающий взгляд и предпочел заткнуться. Пожалуй не стоило напоминать Райнхарду, что Шелленберг предпочел какой-то другой «хрен». Именно это особенно волновало Генриха. Прошло довольно много времени, пора отпустить и забыть, но начальник продолжал заводиться при малейшем упоминании о самодовольном выскочке. Будто мало доставляла проблем их необъяснимым образом завязавшаяся интрижка.

Генрих не переваривал Вальтера, они взаимно возненавидели друг друга с первой встречи. Для тонко организованной натуры Шелленберга он видно был слишком неотёсанным и грубым. Наверняка подсознательно красавчик до дрожи его боялся и потому, скрытый под эгидой Райнхарда, всячески пытался начальнику СБ досадить, в особенности после случая с фрау Гейдрих. Между ними началась настоящая негласная война. Они улыбались друг другу, выпивали вместе, но непрестанно изыскивали способы подорвать доверие начальника к оппоненту. Точнее, Шелленберг лез в бутылку: используя всё влияние и обаяние, пытался убедить шефа в неблагонадёжности продажного полицейского. Тертый калач Генрих предпочитал выжидать, не реагируя на обтекавшие его словно кита заполошные претензии, и в итоге победил. Противник добровольно оставил поле боя, обратившись в бегство. Жаль праздновать победу долго не пришлось. Свалив казалось бы с глаз его долой, Вальтер только насоздавал новых проблем, потому как прочно застрял у Гейдриха в мозгах.

Более консервативный в вопросах секса Мюллер не одобрял никаких вариаций, грешащих против традиционной модели отношений, хотя до меньшинств и прочих альтернативщиков ему в принципе не было особого дела. Оставляя за каждым конкретным человеком право выбора, он относился к подобному брезгливо, но терпимо. Он также отлично изучил биографию и характер Шелленберга и знал, что инициатива точно исходила не от него. При рассмотрении под определенным углом, тот вовсе претендовал на роль жертвы домогательств. Но в силу личного отношения к Вальтеру Генрих не считал настойчивую придурь Гейдриха достаточным свершившемуся оправданием. По его скромному мнению любой нормальный мужик дал бы отпор, но придурочный предпочел просто дать. Ну, как говорится, Бог ему судья. Мог бы постесняться детей и жены Райнхарда, которая, впрочем, сама была не прочь закрутить с молодым и обходительным товарищем мужа роман на стороне. К сожалению, фрау чутка опоздала, у супруга её с помощником успела сложиться полная, мать её, идиллия. Причем иногда Мюллер всерьез начинал переживать за своё положение при Гейдрихе. Он-то ему не сосал, а поди знай, чего льет недруг в уши начальнику, пока они наедине. Понять мотивы Райнхарда Генрих тоже не мог. Допустим, стало ему скучно и надоела бабская карусель, решил он таким образом разнообразить-разбавить сексуальную жизнь. При его аппетитах и нраве вполне ожидаемы всяческие эксперименты. Но зачем тащить в постель человека, с которым ты работаешь? Поминать этику - дохлый номер, но ведь оно и не практично ни капли. Без Шелленберга к тому времени уже ничего не делалось, он во все дырки был затычка и считался второй после лидера по важности птицей. Гребанный «серый кардинал», услужливый и льстивый, очаровывал окружающих и даже с врагами находил общий язык. Семейство Гейдрихов принимало негодяя как родного, Райнхард таскал его за собой повсюду и начал доверять едва ли не одному Шелленбергу. Возможно именно чрезвычайная близость послужила основной причиной, но как по Генриху стоило обойтись кем-то одноразовым, от кого потом не жалко избавиться, с кем ничего кроме физики тебя не связывает. Оставалась надежда, что они потешатся и разбегутся. Красавчик женится приличия ради, и тем история кончится. Но нет, годами Мюллер наблюдал стабильные в общем-то отношения. Причем Шелленберг, заполучив ряд привилегий, стал ещё несноснее. Может его и нагибали жестко, однако хитрый засранец быстро научился извлекать из незавидного положения выгоду. Только он и способен стал повлиять на Райнхарда, достучаться до него, заставить отступить и задуматься. Однажды нетрезвый Гейдрих повздорил с темнокожим задирой у клуба. Худшее время и место для драки: ругань и крики собрали вокруг половину Кройцберга. Вставший между спорщиками Генрих всерьёз опасался не удержать горячившегося Райнхарда и злился на задержавшегося в помещении Шелленберга. Зато когда тот наконец вышел, то храбро подвинул коренастого, крепко сбитого Мюллера, поручив утрясать ситуацию со второй стороной и местной охраной. Генрих заметил, как Вальтер грубо, будто бессмертный, отпихнул Гейдриха назад, начав выговаривать строго как мальчишке. Подобная дерзость озадачила Райнхарда, и он наконец перестал нарываться. Положив холёную руку ему на затылок, Шелленберг заставил двухметрового, злого аки черт, захмелевшего детину наклониться и внимательно слушать. Любому другому за подобные вольности тут же сломали бы обе руки. Вместо этого они вскорости без происшествий посадили поостывшего шефа в машину и повезли сдавать взволнованной жене.

Знал ли Шелленберг какой-то секрет или чем он удерживал сексуальный интерес видавшего виды Райнхарда, преданного одной лишь Лине, Генрих не ведал. Но слишком они пристрастились и привыкли друг к другу. С тоской Мюллер вынужденно покрывал обоих, уповая на вмешательство извне. Может он несилён был в психологии, да дураком тоже не записывался. Предсказуемо, рано или поздно отношения, не имеющие никакого потенциального развития (ведь Лина меж тем успела родить ещё девочку в довесок к двум сыновьям и Райнхард благоразумно процветал в семейной жизни), сойдут на нет. Шелленберг будет первым, кто соскочит. Красавчик при всей покладистости высоко ценил себя любимого, лишь сильнее зазнаваясь с годами. Однажды он начнёт жалеть своего времени и наконец остепенится. Может они и после не унялись бы сразу, но возраст, считал Мюллер, тупая бытовуха усмиряют самые буйные характеры. Всегда оставался ещё вариант обыкновенного пресыщения. Гейдрих начал приставать к Шелленбергу от скуки, скука же его и отвратит. Время — универсальное средство.

Вышло не совсем по его прогнозам, но тоже вполне себе замечательно. Появление в истории русского дало Мюллеру возможность напоследок восторжествовать и потравить «обожаемого» Вальтера. Непонятно отчего этот хлыщ решил, будто его похождения останутся тайной, но вероятно своё за неверность он получил. Выражение лица Шелленберга после того, как Гейдрих задал ему головомойку, Генрих сохранил в памяти как фотокарточку. Несчастнее физиономию сложно было представить, и поделом, так сказать. Правда пронырливый плут и здесь умудрился извернуться аки кошка в полёте, приземлиться на все четыре лапы и улизнуть в закат со своей новой зазнобой. Убегал с голым задом, практически лишившись привилегий и регалий, трусливо, наверняка молясь, как бы за ним вдогонку не послали Мельницу с компанией. При необходимости они б его и из Сибири приволокли на ковер к Райнхарду, ежели б тот захотел.

На счастье Шелленберга Гейдрих не захотел. Да, он оскорбился в лучших чувствах, какое-то время срывался на подчиненных, называл Вальтера не иначе как предателем, а при Генрихе и французской потаскухой, намекая на происхождение его из Саарбрюкена и корнях, терявшихся где-то на просторах соседней Франции. Но предпочел, во всяком случае со стороны так казалось, принять увольнение помощника как должное. Официально оглашённой причиной стали «расхождения в политических взглядах и мнениях о дальнейшем развитии партии, исключающие сотрудничество». Наблюдавшие в последние дни перед выборами натянутые отношения между ними коллеги проглотили обманку за милую душу. Информация правда неизбежно просачивалась в коллектив, и женская половина партии, всегда симпатизировавшая, если не поголовно влюбленная в Шелленберга, ходила из комнаты в комнату, с круглыми глазами рассказывая друг дружке, что он-де оказывается, того, гей или как минимум бисексуал и сейчас живет с каким-то мужиком заграницей. Генрих ликовал, наслаждаясь процессом развенчания культа личности докучливого красавчика. К всеобщему удовольствию сложилось все чрезвычайно благополучно. Вальтер ушел целым и невредимым. К нему нельзя было придраться, принудительно удерживать его в организации и в должности никто не имел права. Конечно его потеря отразилась на взаимоотношениях Гейдриха с «покровителями» VDI, ценившими и уважавшими профессиональную хватку Шелленберга. Там тоже догадывались о подлинных причинах разлада, но тактично помалкивали, лишь высказав досаду за неумение лидера сохранять ценные кадры. Опять же, продать или иначе навредить общему делу, в какое он сам вложил немало трудов, Шелленберг не пытался. Нужно было быть совсем дурным, чтобы вообще рискнуть попереть против Гейдриха в деловой плоскости. Он отлично представлял последствия и наверняка напрочь позабыл всё, чем мог обогатить противников Райнхарда. Жил он себе в Москве с любовничком и никого не трогал. Не действовал боле Мюллеру не нервы, перестав плохо влиять на Гейдриха, должного теперь вернуться к нормальной половой жизни без отклонений.

Увы, когда абсолютно все, озабоченные делами насущными, начали забывать историю с неожиданным увольнением Шелленберга, единственным кто никак не успокаивался был Райнхард. Почти год прошёл, но он по-прежнему не отпускал мыслей о проклятом Вальтере, и если от остальных успешно скрывал одержимость, то от Мюллера скрыть не вышло. Плохим бы сбшником был Генрих без умения разбираться в людях и затаённых их помыслах. Во-первых, он не верил, будто Гейдрих не пытался побеседовать с беглецом. Скорее всего, разобиженная дива не желала с ним говорить или ему не разрешал новый любовник. Не зря же любитель похвалиться собой в соц. сетях (сам Генрих нигде не значился, зато владел десятками левых аккаунтов, помогавших его ведомству добывать иные сведения) везде где можно заблокировал “бывшего” (как баба, ей-богу). Оставив впрочем возможность убедиться, насколько у него всё отлично на новом месте, скотина тщеславная. Сто пудов нарочно позлить Гейдриха, завзятого ревнивца и собственника. Прием похоже сработало: не имеющий непосредственного доступа к игнорирующему его Шелленбергу Райнхард сам признал, что добывает информацию через вторые руки. Зачем, спрашивается? Плюнь и разотри, ан нет, он продолжает кипятиться. Во-вторых, Гейдрих наотрез отказывается взять нового помощника. Кто-то полагал, нежелание рассматривать соискателей кроется в исчерпанном фортелем Вальтера кредите доверия. Но Генрих опасался, что Райнхард надеется на возвращение блудного Шелленберга и специально держит должность вакантной. С красавчика сталось бы приползти обратно, намаявшись в России. И нечто подсказывало, поваляйся он с искренней самоотдачей у Гейдриха в ногах, тот простил бы его. Всласть поизмывался б прежде, но потом всё снова вернулось б на старые круги. По возможности. Вовсе не хотелось Мюллеру заново переживать этакий стресс. Но Гейдрих продолжал хандрить, не в состоянии избыть печаль ни попойками, ни спортом, ни рабочим перегрузом. Он держался, видимо внушая самому себе ненависть и презрение к предателю, но неизбежно возвращался к размышлениям, какого черта Вальтер предпочел бросить всё и вникуда улететь в лапотную Россию с человеком, которого он в сравнении с ним едва знает. Озабоченность шефа крайне тревожила Мюллера, по-мужски, по-товарищески желавшего ему поскорее развязаться с напастью по фамилии Шелленберг.

В штабе было непривычно тихо и пустынно, немногие сотрудники по субботам доползали до «мозгового центра», предпочитая работать из дома. Проводив шефа в кабинет, Генрих задержался, глядя как тот опускается в кожаное офисное кресло и с каменной маской вместо лица открывает ноутбук. Настроение Райнхарда достигло предельных отметок дерьмовости.

- Я кинул тебе на почту несколько резюме, - предпринял последнюю попытку Мюллер, - вполне интересные ребята. Один - Кальтенбруннер - австриец, очень исполнительный, служил, но похоже туповат. Второй посмышленее, с прекрасными рекомендациями, организатор от бога, его зовут Эйхман. Оба уже состоят в партии и, можно сказать, прошли предварительную проверку на вшивость.

Он как будто сам с собой разговаривал.

- Есть там ещё один перспективный молодой человек, довольно симпатичный, если это важно.

Наконец-то Райнхард взглянул на него, вопросительно нахмурившись.

- Если важно, - неуверенно повторил Генрих, засунув руки в карманы.

- Почему это должно быть важно? - начал раздражаться Гейдрих. Они конечно с Мюллером вроде как добрые приятели, но есть субординация и предел всякому панибратству.

- Я подумал...

- За что я плачу тебе?

- За обеспечение безопасности, - пробурчал Генрих. Перед гневом Райнхарда пасовал даже кремень вроде него.

- Вот и думай об этом, - велели ему сквозь зубы, но видно сообразив как выглядит со стороны, шеф благосклонно пообещал. - Я ознакомлюсь на досуге. Можешь идти и сообщи по результатам, - он неопределённо махнул рукой, - ты знаешь какого дела.

- Само собой, - раздосадованный Мюллер торопился убраться поскорее из поля зрения начальника.

Оставшись в одиночестве, Райнхард закинул ноги на стол, сильно откинувшись на спинку кресла. Как же они его задолбали не высказать. Особенно те, кому непозволительно много было известно о нем и этой несчастной потаскухе. Частенько в шутку он допытывался у Вальтера, сколько в нем на самом деле французской легкомысленной крови, сообщавшей носителю опасное непостоянство во взглядах и суждениях. Разобиженный Шелленберг горячо утверждал, что он-де немец до мозга костей и никто не смеет усомниться в этом. Смех и только, в ажитации он нет-нет да начинал говорить со своим саарским прононсом, а если шпарил по-французски, так и вовсе будто там и родился. Оттуда все манеры: рядиться, изысканно выражаться, нравиться и замашки шлюшьи тоже. Не зря говорят, кровь накладывает неизгладимый отпечаток, впрочем теперь рассуждают о менталитете.

Достав из кармана телефон, Гейдрих полез в Инстаграм. У него был доступ к аккаунту Лины, хотя жена стабильно меняла пароль раз в месяц. Не столько для защиты от супруга-параноика, сколько чтоб специалистам Мельницы было чем заняться. Непросмотренных сторис не наблюдалось, видно жена недавно заходила. Удачное обстоятельство для Райнхарда, старавшегося не афишировать своего самочинного вторжения. Однажды они из-за Фейсбука уже ссорились, теперь он тщательней соблюдал конспирацию. Среди обновлений ему быстро попался свежий пост от злополучного Bellmountain. Маленький слепой зверёк с лоснящейся черной шкурой и огромными лапами отчаянно бился в крепко державшей его человеческой ладони. «Кто-нибудь видел живого крота?» - вопрошала подпись. Отчетливо звучащий на заднем плане голос Вальтера сообщил, что лично он видал их лишь в чешском популярном старом мультике. От предложения самому подержать крысоподобное создание он категорически отказался. На том короткое видео обрывалось. Небрежно отбросив телефон на стол, Райнхард презрительно хмыкнул. Его воротило от тупого ребячьего восторга: смотрите, живой крот, смотрите, мы пригрели кота, смотрите, коза, корова, куры, раздолбанный трактор, виды с холма, какая-то обшарпанная халупа, зовущаяся «загородным домом», сегодня Borschtsch и сало, а вот это я в тулупе и валенках - и всё в таком же идиотском духе. Как дитя малое в контактном зоопарке!

Он совсем не хотел знать как там живется Шелленбергу, однако Лина по наивности делилась с ним чем «дышит Вальтер» в России и постоянно травила душу супругу, пересказывая новости. Оказалось она идиотию эту еще и без задней мысли щедро лайкала. В конечном итоге он однажды решил лично ознакомиться и с тех пор не мог остановиться. Каждый пост вонзался в него ножом вострым, будто специально для него сделанный. Смотри, смотри, как здорово я устроился и ничуть не жалею, не переживаю ни чуть. У меня куча новых друзей и новая работа, нашёл через наших старых общих знакомых, отнесшихся ко мне с пониманием и поддержавших в трудную минуту. В красивой чистенькой Москве я шарахаюсь по музеям и атмосферным вкусным ресторанам. На досуге научился кататься на коньках. Могу уже по-русски ругаться на чудовищные пробки, будучи совершенно очарованным московским метрополитеном.

Конечно подробности личной жизни Шелленберг выносил на публику, не преследуя злонамеренной цели позлить Райнхарда или доказать ему что-то. Вести с полей адресовывались его многочисленным родственникам и знакомым, заодно тешили самовлюбленную в общем-то натуру Вальтера. Тот всегда стремился устроиться получше, не гнушаясь лишний раз в узком кругу продемонстрировать какой он молодец. Но Гейдрих, надеявшийся что он скоро там взвоет с тоски да отчаянья, постоянно улавливал оскорбительные намеки и подсознательно записывал на свой личный счет. Особенно против шерсти ему было незримое присутствие проклятого русского, в общем-то почти никогда не попадавшего в объектив телефона Шелленберга. Видать не любил фотографироваться, скромняга, не желая светиться в социальных сетях с любовником. Однако в кадр непрестанно попадали свидетельства существования Исаева вроде руки, по-хозяйски лежавшей на плече Вальтера, отражения в зеркале в примерочной, голоса на заднем плане, и вероятно зачастую именно он делал снимок. Неизвестно, кого из них Райнхард ненавидел сильнее, предателя или хмыря, основательно запудрившего его дурачку Шелленбергу мозги.

 

     На том горнолыжном курорте, где они впервые встретились, он зеленел со скуки. Один из “отцов-основателей” VDI пригласил его туда для приватной беседы на разные конфиденциальные темы. После переговоров он решил, вопреки унылости обстановки и предлагаемого общества, задержаться. У их с Линой первенца резались зубки, и сын наводнял дом хаосом и шумом, накручивая мать, неизбежно из-за стресса начинавшую докапываться до мужа. Тем более к нему всегда имелись претензии. Изрядно подустав от бытовой суеты и придирок, он предпочел остаться ненадолго покататься, нежели путаться под ногами у всецело поглощенной ребёнком Лины.

Шелленберг обратил на себя внимание, когда потешно навернулся на склоне, заставив его впервые за несколько дней развеселиться. В благодарность за поднятое настроение, ну и из формальной вежливости, Райнхард подъехал к так и оставшемуся лежать в снегу Вальтеру, проведать все ли с ним в порядке.

- Целы? - спросил он тогда, сдвинув на лоб очки.

- Что вы имеете в виду? - не сразу сообразил Шелленберг, философски разглядывающий голубое небо.

- Я имею в виду, целы ли ваши кости? - удивленный ответом вопросом на вопрос уточнил Гейдрих.

- Ах, вы про кости, - Вальтер невыносимо тоскливо вздохнул и отстраненно грустно ухмыльнулся одному ему ведомой мысли. - Спасибо, с этим кажется все вполне нормально.

Райнхард помог ему подняться и, глядя как тот с прежним растерянно-мечтательным видом отряхивается, зачем-то продолжил диалог:

- Новичок?

- Не то чтобы, - качнул головой Шелленберг, - скорее не большой фанат зимних видов спорта.

В завершении фразы он улыбнулся, прямо посмотрев на собеседника, открыто заглянув в глаза, словно пытаясь вознаградить незнакомца за проявленное сочувствие и заодно подобием шутки замять свою досадную неуклюжесть.

- Тогда вам лучше сидеть где-нибудь внизу, - прямолинейно посоветовал Райнхард, — в тепле и приятной компании, наслаждаясь видами заснеженных склонов из окна.

- Может так оно действительно безопаснее, - ничуть не задетый довольно грубым намеком пожал плечом Вальтер, - но..., - начал он было и опять в задумчивости уставился вдаль.

- Но? - прямо сказать, Гейдрих почувствовал себя заинтригованным.

- Но такое слишком способствует мыслительному процессу, в то время как я, напротив, ищу способ очистить сознание от мыслей, - сообщил Шелленберг.

- Помогает?

- Ещё как! - вновь залучившись, оживился он. - Пока я тут, не могу ни о чём думать, кроме как о выживании, - в подкреплении слов кивнул на нескольких стремительно пронёсшихся мимо лыжников.

- И потом, - добавил менее радостно, - приятной компании со мной тоже нет. Я один здесь.

Словно наконец осознав, что легкомысленно треплется с малознакомым человеком, Вальтер враз переменился. Нервно облизал губы и, сумбурно поблагодарив за проявленное участие, поспешил уехать. У подножия склона Райнхард, ещё терзаемый любопытством, высмотрел его снова. Подойдя к благоразумно закончившему на тот день с экстримом Шелленбергу, он обратился к нему светским тоном.

- Знаете, я волей случая тоже тут в одиночестве. И если вам нужна компания, мы могли бы выручить друг друга.

Недоверчивая настороженность Вальтера была прямо-таки осязаемой. Недавно приветливо болтливый, он хранил теперь выжидательное молчание.

- Райнхард Гейдрих, - протянули ему тогда руку, чтобы стать чуть менее подозрительным типом, ведь дистанция между людьми резко сокращается, стоит собеседнику представиться.

Поразмыслив, Вальтер стянул перчатку и принял предлагаемое знакомство.

Сидя в баре отеля, где как выяснилось проживали оба, они отнюдь не любовались горной панорамой за стеклом, а предпочли углубиться в беседу за лёгкой выпивкой. Быстро Гейдрих понял, что перед ним парень с разбитым сердцем, чем в общем-то объяснялась странная реакция на вопрос о целостности скелета.

- Я отдыхаю здесь от жены, - будто по большому секрету сообщил он Вальтеру в разговоре и, предвосхищая возможное неодобрение, следом пояснил, - нет, не в том смысле конечно. Просто иногда стоит проводить выходные по отдельности ради психологического благополучия в браке.

- Я тоже, - откровенностью за откровенность поделились с ним, - в некотором смысле отдыхаю от супруги.

- Так может быть за жён? - предложил Райнхард, поднимая стакан.

- Ни за что, - категорически отказался Шелленберг — никогда больше. Мы недавно развелись.

- Соболезную.

- Лучше порадуйтесь за меня, -  тогда округлое, но всё равно симпатичное лицо Вальтера исказилось в недобром веселье. - Пожалуй, это было лучшее решение в моей жизни.

- Тогда за свободу, - быстро нашелся Гейдрих.

Вершины гор скрыла темнота. В ресторан по соседству явился пианист, приправить ужин постояльцев ненавязчивыми импровизациями. Переместившись от барной стойки за столик, они засиделись за непринужденной болтовнёй до полуночи. Шелленберг оказался весьма толковым юристом, державшим на пару со студенческим товарищем практику в Дюссельдорфе. У него огромная семья, владеющая музыкальным магазином в Саарбрюкене. Бывшая же супруга его, ревнивая стерва и истеричка, изрядно попила крови у теперь бывшего супруга, из-за чего знакомый мозгоправ посоветовал ему удалиться на тихий курорт дышать горным воздухом, впитывать витамин Д в солнечные дни и восстанавливать нервную систему. Благодарный слушатель, Райнхард безошибочно прочел в контексте полученных сведений недавно возникшую в молодом мужчине отчаянную ненависть к осточертевшей собственной конторе. Он был крайне недоволен тем, куда в итоге начал двигаться. Воспитанный среди шестерых братьев и сестёр, он привык быть самым любимым и балуемым, но все равно последним. Главной целью для него было отвоевать персональное место под солнцем, и желательно самое лучшее из возможных вариантов. Ради этого он выкладывался на двести процентов в университете и впоследствии ради этого (Гейдрих нисколь не верил в присутствие взаимных чувств в отношениях со спесивой женщиной постарше) он сожительствовал и расписался с бывшей уже женой. Амбиции его не были беспочвенны, подкрепляясь трудолюбием и судя по всему плодотворной упертостью. Одна беда, в дюссельдорфском совместном предприятии особо некуда было приложить таланты и инициативу, разве только к нудной юридической бюрократической волоките. Возможно финансово и карьерно Вальтер мог считать себя совершенно состоявшимся для своих лет, однако удовлетворения он не ощущал. Ему было мало простой стабильности и славы путного специалиста. После развода неудовлетворенность стала жалить особенно остро, усугубляемая разочарованием и питаемая никак не утихавшей в нём злостью.

Расставаясь с Шелленбергом пару дней спустя, Райнхард запомнил его, взяв так сказать на заметку. Решив при случае найти для смышленого парня более достойное применение. Нельзя дать настолько заряженному на результат, готовому самозабвенно вкалывать профессионалу пропасть. Поразмыслив, он решил не рекомендовать его никому, а лично взять в оборот, как раз ему понадобилась помощь, оказать какую был в силах и компетенции Вальтера. С тестовым заданием, впрочем как и с последующими просьбами, тот справился на отлично, явив превосходные деловые качества, завидную хватку, и главное, поразительную деликатность. Прекрасно владея даром убеждения, он моментально располагал всякого, даже конфликтного, собеседника. Умело проявлял гибкость в переговорах, умудряясь при достижений компромиса не уступать и пяди в ущерб клиенту. Быстро учился, никогда не пасуя перед новыми сферами, совершая трудовые подвиги. Хотя скорее акты самопожертвования. Вальтер имел нездоровую привычку на волне куража забывать о еде и сне, вынуждая Гейдриха отправлять его отдыхать или на выходные начальственной, не терпящей пререкания волей. А он довольно скоро из знакомого превратился в шефа: Шелленберг буквально ждал, пока его кто-нибудь куда-нибудь поманит.

Сначала Райнхард по-приятельски уговорил Вальтера вступить в партию, мотивируя близостью его взглядов на будущее страны с философией движения. Присоединение на первых порах считалось чисто формальным, для галочки и дополнительного повода гордиться собой за сопричастность к чему-то значимому. Не останавливаясь на достигнутом, Гейдрих познакомил нового товарища с несколькими авторитетными лицами, быстро проникнувшимися к “душке и умнице” Шелленбергу уважением и симпатией. Сам Вальтер буквально был окрылён шансом вращаться в подобном высоком обществе. Кроме прочего иногда они пересекались в Берлине, частенько отправляясь «отметить встречу». Выступая принимающей стороной, Райнхард водил его по фешенебельным модным заведениям, в коих любой неизбежно ощущает себя персоной с привилегиями. Он презрительно высмеивал «глухой и душный» Дюссельдорф, город, где ничего не происходит, ведь пульс настоящей кипучей жизни бьется в столице. Именно в Берлин едут за мечтой, успехом, славой. Мариноваться в провинции нужно после выхода на пенсию. Жадному до престижа и лоска Вальтеру нравилось сопровождать Райнхарда. Он как губка впитывал его слова, и червячок сомнений начал подтачивать отношения с партнером, о чем однажды Шелленберг ненароком обмолвился. Решив, будто тот созрел для важного шага, Гейдрих предложил работать на него. С каждым днем, сказал он, хлопот прибавляется и он нуждается в ком-то ответственном, организованном, представительном, ком-то способном разделить с ним труды по «спасению Германии» и так далее. Оратор-пропагандист из него вышел средний, не лежала душа Райнхарда к долгим красноречивым монологам, но тогда он расстарался. Застигнутый предложением врасплох, Вальтер начал заикаться и хлопать ресницами. Столько крутой поворот судьбы смущал его осмотрительную натуру. Склонный взвешивать и примеряться, прежде чем действовать, Шелленберг бормотал нечто невразумительное и совершенно Райнхарду неугодное. Не настроенный ждать, пока тот раскачается, он обозначил жесткий срок для дачи ответа, любого. Вальтеру надлежало либо соглашаться, либо катиться обратно гнить в Дюссельдорф. Несколькими месяцами спустя заметно похудевший,  пышущий энергией, с  азартно блестящими глазами Шелленберг, любезно расплевавшийся со студенческим другом, переехал в Берлин.

Они уже слыли друзьями, ну во всяком случае, Райнхард полагал, именно так выглядит дружба изнутри. С детства он не верил в бескорыстные отношения между людьми. В основу любого контакта положена выгода, без привязки к размеру и сути таковой, но отношения всегда сделка между двумя или более индивидами. Каждый получает «кусок пирога»: покровительство, деньги, секс, стабильность, веселую компанию, информацию - не важно что конкретно. Не бывает так, чтобы ценили тебя от обыкновенной душевной щедрости, ничего не требуя взамен. Эмоции, пусть они не материальны, тоже чего-то стоят. Терпя и принимая от близких негатив, ожидаемо иметь право самому выговариваться другу, получая поддержку и положительный заряд. Отношения всегда сделка, при заключении которой противопоказано хлопать ушами или быть чересчур сентиментально настроенным. Люди - гнусные по натуре существа, склонные к предательству. В самых образцовых личностях бывают червоточины, проявляющиеся внезапно и по закону подлости, когда уже нет возможности защититься от последствий низости. Многие имеют дурную привычку бессовестно садиться на шею, пытаясь манипулировать слабыми, жаждя выжать из товарища все до последней капли. Какое иной раз психологическое и физическое измывательство безоглядно именуют дружбой, дрожь берёт! Райнхард не позволял дурачить себя романтическими эпитетами, никому не доверял, постоянно подвергая пристальному изучению поведение и поступки окружающих. Держа дистанцию, он добивался абсолютного контроля, предпочитая всегда знать чего ожидать от конкретного человека, иметь ключи к нему, рычаги. Сантименты он отбрасывал за ненадобностью, лишь изредка удовольствия ради осознанно забавляясь ими.

Польза от дружбы с Шелленбергом была обоюдной: с ним комфортно работалось и отрадно отдыхалось. Сообразительный Вальтер прекрасно подстроился под скверный непростой характер Райнхарда, соответствуя ожиданиям и предвосхищая требования в профессиональном и личном плане. С энтузиазмом «свежей крови» взялся он наводить организационный порядок в расхлябанной шайке окрылённых идеей обновления Германии. Замахнулся «новой метлой» на самого лидера, заставив отказаться от некоторых неэффективных решений. С упрямством Гейдриха он боролся последовательными доводами, не боясь перечить ему ради общего дела. Однако никогда не дерзил сверх меры и умел вовремя пойти на попятную, если аргументы оказывались неубедительными. Отчего Райнхард не считал его ни подхалимом ни чересчур борзым. Само деятельное присутствие Шелленберга при нём повышало доверие «отцов-основателей», дотоле не относившихся к VDI достаточно серьезно, видя в ней скорее клуб по интересам с очень высоким имущественным цензом для вступления. Старперы полюбили обаятельного Шелленберга и радовались благотворному его влиянию на предприимчивого, но непредсказуемого Гейдриха, нуждавшегося в их глазах в контргрузе и теперь идеально уравновешенного энергичным помощником. Ведь кто может быть более старательным, чем честолюбивый человек из глубинки, заряженный собственными мечтами на скорейший результат. Такой будет из кожи вон лезть для продвижения. Они дадут ему щедрый аванс, а он станет дополнительной двигательной силой организации.

Получив высокое благословение, Шелленберг оказался достаточно умен, чтобы не возгордиться, не козырять и не пытаться использовать расположение к себе в обход Гейдриха. Реши он как-то подсидеть Райнхарда, тот в зародыше задушил бы выскочку. Но Вальтер даже не пытался, напротив искренне восхищался шефом, стараясь во всем брать с него пример. Пример его положительных и практичных качеств, конечно. Польщённый оказываемым уважением и преданностью Гейдрих постоянно совершал жесты доброй воли в сторону нового друга и соратника. Например, пока Вальтер осваивался в Берлине, приглашал к себе ужинать в домашней обстановке, которой так не хватает одиноко живущим в необжитой ещё квартире. Приобщая Шелленберга к близкому кругу, он познакомил того с вновь беременной женой, похвалился подрастающим карапузом. О скрипке тоже рассказал, хотя обычно хранил в тайне сентиментальное музыкальное хобби.

Собутыльником Вальтер в силу конституции оказался слабым, конечно, но вечно хорохорился и держался молодцом. Воспитанный в старомодном строгом католическом духе, он с пылкой готовностью поддерживал Гейдриховы пятничные рейды, явно не догуляв в ранней юности. Это было забавно и очаровательно наблюдать. На пару с Мюллером они беззлобно подтрунивали над Шелленбергом, доводя беднягу до исступления и провоцируя на разные вольные глупости. Но в одном он дал старшим товарищам сто очков вперед. Странным образом Вальтера обожали шлюхи, и женщины в принципе. В клубах к нему клеились в первую очередь, что поначалу ужасно ущемляло мужское самолюбие Райнхарда, полагавшего себя неотразимым. Но именно Шелленберг первым находил себе спутницу на вечер или подсаживал за стол сразу группу девчонок. В конце концов Гейдрих мудро рассудил, что от добра добра не ищут и навык такой тоже можно использовать. Он бывал груб и временами бестактно нетерпелив с барышнями на один раз, видимо на подсознательном уровне внушая им опасения. Шелленберг сглаживал острые углы слишком прямолинейного шефа, проводя предварительную артподготовку комплиментами и вязкой бонвиванской болтовней. Словно заклинатель змей заговаривал телкам зубы, заставляя ерзать и томно вздыхать от одной его лукавой улыбки и галантных манер. А самое замечательное, он не осуждал Райнхарда за измены Лине, даже не заикаясь об этом. Не лезть в чужое дело, соблюдая мужскую солидарность — бесценное качество.

Вальтер всегда был рядом, всегда под рукой, большую часть суток они проводили вдвоем или поддерживая связь дистанционно. Соратник выучил, что ему нравится, чего Райнхард не терпит, улавливал оттенки его настроения, мог рассмешить в сумрачные дни. Окружающие хвалили и ценили Шелленберга, завидуя Гейдриху. Настал день, иные начали пытаться перекупить его, но тот не поддавался, оставаясь преданным другом. Ничто Райнхард не ценил выше верности.

Он не запомнил, в какой момент пришло желание совратить Вальтера. С равной долей вероятности такое могло произойти в клубе, пока тот окучивал очередную девушку, весь из себя холеный привлекательный щеголь. Одержимость зародилась в злорадной ревности к чужой востребованности. Хотелось Райнхарду посмотреть засуетится ли, сохранит ли свою бравость Шелленберг, ежели его сладкая тактика, столь угодная дамам, привлечет не падкую на сопливые комплименты грудастую овечку, а хищника. Особь превосходящую и силой и авторитетом. Ох, как же мы тогда запляшем, как запоём? Пока Гейдрих был хмельной, в клубах кальянного дыма бурное воображение доставило ему несколько годных сценариев провокации. Ну зажмет он его где-нибудь, пощупает для острастки, припугнёт и отпустит. Вальтер неизбежно возмутится и разобидится, но какой спрос с бухого шефа. Мерзкая похотливая ухмылка его не прошла мимо Шелленберга, но прозорливо угадав, что друг затевает очередную шалость, тот не заострил внимания.

На трезвую голову вернувшись к посетившей в угаре мысли, Райнхард не счел её такой уж идиотской. В Шелленберге присутствовало нечто явно импонирующее и волнующее естество Гейдриха, тем более они тесно сблизились. Он всегда откровенно выказывал ему симпатию и преклонение, он к нему трогательно привязан. В некотором смысле они стали энергетически созависимы. Кто сказал, что дружба исключает секс, где такое написано? Если два разумных существа сходятся для общего удовольствия, почему оно должно как-то негативно повлиять на отношения, личные или рабочие? Некоторые годами пользуют секретарш и ничего. Конечно в их случае исходное положение немного сложнее, нежели в случае со смазливой референткой, подносящей кофе. Шелленберг - имеющий гордость мужчина, естественно никогда о подобном опыте не помышлявший. Уж тем более с собственным шефом. Он преуспевал и не испытывал нужды ни в средствах ни в покровительстве, какой резон ему прогибаться под кого-то? Незаметно для себя Райнхард начал думать не о причинах или последствиях влечения, а непосредственно о способах достижения желаемого.

Брать нахрапом, как виделось изначально, было противопоказано. Во-первых, Вальтер ничем намертво ни к партии ни к Райнхарду не был привязан. Если специфический интерес к его персоне придется ему против шерсти, он может безопасности ради эвакуироваться подальше от источника угрозы. Благо имелось достаточно желающих предоставить ему новое место работы с условиями не хуже, а может даже и лучше. Не говоря уже о том, во-вторых, что необдуманные действия могут дать Шелленбергу в качестве выходного пособия мощный инструмент для шантажа. Мало кто б ему конечно поверил, но нашлись бы те, кто не погнушался бы использовать щекотливую историю с целью “подпортить статистику” оппоненту.  Так что прежде следовало осторожно и грамотно прозондировать почву, провести психологическую подготовку так сказать, а потом переходить к наступательным действиям. 

     В успехе кампании он едва ли сомневался. Наблюдая за повадками помощника, он пришел к заключению, что в целом Вальтер вполне склонен и к однополым контактам. Он никогда не выказывал гомофобных настроений, даже напротив, был более чем либерален, относясь к госомсексуализму как к чему-то совершенно естественному и обыденному. С университета у него осталась парочка друзей, никогда не скрывавших ориентацию, и он даже очень ратовал за присутствие представителей ЛГБТ непосредственно в партии. Опять же, французская кровь должна была послужить Райнхарду подспорьем. Каким бы галантным кавалером Вальтер ни был, он так и не завел себе постоянной любовницы. У Шелленберга в принципе было как-то глухо с отношениями с противоположным полом вопреки широкому спектру возможностей. В ответ на шутливые подколы и логичные вопросы он монотонно ссылался на рабочую загруженность и полное отсутствие свободного времени и желания ввязываться в нечто большее нежели одноразовый секс. Что не мешало ему тратить практически все свое пресловутое свободное время на обожаемого шефа и искать этот самый секс в его компании. Он даже по рекомендации записался в тот же фитнес-центр, куда ходил Райнхард, и в основном праздно болтался за ним по залу, развлекая болтовнёй и смотря, как он тренируется или боксирует. Причем сам он к тяганию железа и спортивному мордобою относился скептически. Напрочь лишённый задатков брутального мачизма, он предпочитал  йогу. На взгляд Гейдриха странное пристрастие. Оставалось неясным, когда и с какого перепугу Вальтер начал ею заниматься, причем успел прокачаться до весьма продвинутого уровня. Глядеть на эту гуттаперчевую порнографию Райнхарду поначалу было нестерпимо смешно, позже стало тошно. Не знай он лично, что Шелленберг разведенный холостяк, по пятницам обжимающийся с дамочками на танцполе, флиртующий с каждой симпатичной барышней и даже с собственной инструкторшей по йоге, он бы решил, что тот точно нарывается на содомский грех. Учитывая разношерстную публику фитнес-центра, так думал не один Гейдрих. В зал ведь кто зачем ходит, и Вальтер привлекал к себе внимание других мужиков, и не только в своей группе помешаных на ведических практиках. Однажды Райнхард прямо указал ему на сей факт. Вместо того, чтобы оскорбиться или возмутиться, Вальтер с загадочной улыбкой смиренно пожал плечами. Разве может он запретить кому-то пялиться. Раз им так нравится его разглядывать, пускай, пока они не нарушают пределов личного пространства и не пытаются навязаться, черт с ними. Звучало так, будто оно ему даже немножечко льстило. Но то ведь были незнакомые посторонние мужчины, размышлял Гейдрих, возможно у него, как у хорошего друга, гораздо больше шансов пересечь границы “интимного” пространства и остаться безнаказанным. 

     Шанс был, требовалась правильная тактика. Вальтер был во всех смыслах дорогим и ценным человеком в окружении Гейдриха. Он же гордился им как персональным достижением, ведь сам его раскопал, вытащил из провинции, дал достойную огранку, можно сказать выпестовал. В партии говорили будто он растил из Шелленберга “второго себя”. Как бы там ни было Вальтер вполне заслуживал терпения, ласки и уважения, даже в плане собственного совращения. Пока он прилежно тащил многочисленные служебные обязанности, одержимый навязчивым желанием Райнхард залег в умозрительной засаде. Его отношение к помощнику переменилось в части обыденных проявлении. Он перестал поддерживать временами чересчур грубые шутеечки Мюллера в адрес Вальтера. Более того, он намеренно нарушил равновесие между враждующими сотрудниками, осаживая Генриха и позволяя Шелленбергу травить Мельницу. Потом он естественно восстановил баланс сил, но Мюллеру пришлось потерпеть немного ради благой цели. С удвоенным вниманием Гейдрих относился к здоровью близкого друга, запретил ему перерабатывать и не раз вывозил в загородный клуб отдохнуть. Стал время от времени лично покупать и приносить ему по утрам его любимый кофе. Если они и спорили о чем-то, то Райнхард старался сдерживаться и не поносить помощника на чем свет стоит. То есть практически перестал переходить на матросский жаргон в острых обсуждениях, что как для его характера было наивысшим проявлением симпатии. Ну и тактильные контакты, конечно, добычу нужно было потихоньку приучать к рукам, так сказать. 

     В общем Райнхард особо не нагнетал и никуда не спешил. Однако Шелленберг почуял перемену, нечто новое, скользившее в его интонациях, жестах, частота, с какой Гейдрих стал оказываться слишком близко, насторожили его. Ему и без того становилось не по себе, когда этот детина нависал над ним, а тут он стал нависать по поводу и без. И взгляд, Вальтера беспокоила чрезвычайная пристальность его взгляда. Беспокоила и весьма нервировала, ведь он уже подмечал, на кого Райнхард обычно так смотрит. Разум сигнализировал Вальтеру об опасности, но он же подсказывал, что скорее всего только мерещится. Ведь это же Гейдрих, мать его, он никогда бы... И вообще, такое совершенно не про него.

 

А потом Райнхард подарил ему дорогие часы. Внезапно, без повода, заявив, что они с Линой намедни увидели их в витрине в торговом центре и обоюдно решили, что они очень ему подойдут - откровенно надуманная история. Стоя с коробочкой в руках, Шелленберг высверливал в Райнхарде дырки испытующим подозрительным взором. 

- Не нравится? - расстроенно спросил тот у помощника, как ни в чем не бывало.

- А что собственно происходит? - начавший соображать куда дует ветер Вальтер выглядел рассерженным. 

- В каком смысле? 

- Ты странно себя ведёшь. 

- То есть? - придерживаясь собственного сценария, непонимающе качнул головой Гейдрих. 

- Как будто... - Вальтер не решался высказать предположение вслух, боясь ошибиться и стать посмешищем. 

- Я не умею читать мыслей, - подначивал Райнхард. 

- Будто обхаживаешь меня, - сочтя за лучшее говорить без обиняков, заявил Шелленберг. 

Разразившийся смехом Гейдрих спровоцировал было у Вальтера несмелую улыбку облегчения. Похоже он вправду свалял дурака и ляпнул несусветную чушь. Но оборвав веселье, Райнхард взглянул тем самым тревожным взглядом.

- А если и да? 

          Никогда не лезшему в карман за словом Шелленбергу в кои-то веки нечего было ответить. Несколько раз решительно вдыхая для гневной отповеди, он сразу сдувался. 

- Это провокация? - наконец заговорил он. - Очередная ваша с Мюллером дебильная шутка, верно? Вам совсем нечем заняться? Дай угадаю, это Генрих придумал, такое в его стиле! - он взялся обшаривать взглядом потолок и стены вокруг. - Где камеры? 

- Что? - озадачился Райнхард.

- Камеры, этот паучара по-любому в своей каморке наблюдает сейчас. У него по всему штабу они понатыканы. 

- Не в моем личном кабинете, - криво ухмыльнувшись, заверил его Гейдрих. 

- Значит, он ждет, когда ты в красках распишешь ему мою предполагаемую реакцию. Но знаете что, - он захлопнул коробку с часами и демонстративно подвинул злополучный презент обратно к дарителю, - идите вы оба куда подальше с вашими подростковыми розыгрышами. Лучше бы на детей деньги потратил, - недовольно ворчал Шелленберг, осуждающе качая головой, - черт возьми, Райнхард, уже ни в какие ворота!  

Огромная ладонь Гейдриха накрыла его руку, которую он не успел убрать с коробки. Безобидные сетования тотчас же оборвались, уступив место напряженному угрожающему молчанию. 

- Генрих тут ни при чем, - ничуть не испугавшись, умиротворяюще начал было Райнхард, но естестественно разозлил Вальтера ещё пуще. 

- Мне плевать, - резко отозвался Шелленберг, высвобождая руку, - мне плевать, какая муха укусила тебя на этот раз. Но если тебе захотелось свежих впечатлений, то придется подыскать более подходящую кандидатуру. 

         На том он оперативно, но с чувством собственного достоинства ретировался. Ничуть не расстроившись, Райнхард был доволен развитием событий в целом. Реакция на первый импульс совпала с ожидаемой. Обозначив отрицательно своё отношение, Шелленберг меж тем предпочел этих самых отношений не портить и избежал конфликта. То есть, конечно, на следующий день сторонился шефа, изображая тотальную занятость, и придерживался подчеркнуто делового тона в разговорах. Но он не полез в бутылку, мол какого дьявола, и не стал драматизировать, предпочтя сделать вид будто ничего не случилось. Едва ли правда попутно не задумавшись о сложившейся ситуации в принципе, а следовательно “зерно”, мимоходом брошенное Райнхардом, должно было начать прорастать. Оставалось вопросом насколько благодатна почва и какой взойдет урожай, но важно было запустить сам процесс.

Дав помощнику немного отойти и повариться в собственных домыслах и рассуждениях, Гейдрих как-то заглянул к нему в кабинет под конец рабочего дня перед отъездом домой. 

-Можно? - В нерешительности остановился он на пороге. 

Сумрачный Вальтер смерил его недовольным взглядом и неопределенно дернул плечами. Будто не знал он своего друга: гони не гони, все равно поступит как считает нужным. 

- Если у тебя ко мне какое-то дело, - все же обозначил Шелленберг, вновь уставившись в экран ноутбука. 

- Ну, просто, может ты ещё дуешься? - прикрыв за собой дверь, обеспокоился Райнхард. Скромненько, без позы, будто рядовой проситель он присел на стул напротив. 

- На дураков грешно обижаться, - ответил Вальтер снисходительно. - Что ты хотел? 

- Я хотел, - Гейдрих замялся, ведь он, и пребывая в образе, ни в коей мере не считал себя провинившимся, - хотел извиниться. 

- Ладно, - в тот момент погружённый в содержание делового письма равнодушно отозвался Вальтер. 

- Я совершенно не хотел оскорбить или унизить тебя, - пользуясь его рассеянностью, продолжил Райнхард. - Сам не понимаю, что вдруг нашло на меня. Просто вдруг показалось, что мы вполне друг другу нравимся, чтобы дополнить нашу дружбу неким приятным бонусом. 

Пальцы Шелленберга перестали стучать по кнопкам, и наконец он весь обратился в слух. Но злость и раздражение в его глазах ясно намекали собеседнику, что поднятая тема крайне неприятна и лучше не обострять. Вот только Гейдрих за тем и явился, ещё немного повысить градус. Самую малость. Не давил же он в конце концов, а лишь доверительно сообщал о возникшей проблеме, тем самым приглашая к совместному решению. Заодно достаточно откровенно обозначая чего желает. Без ультиматума, как вариант. 

- Тебе показалось, - таким металлическим голосом Вальтер общался лишь с подчиненными самого низшего ранга. - Не помню, чтоб когда-нибудь давал повод предполагать, будто мне подобное вообще интересно. 

- Я же сказал, - торопливо пошёл на попятную Райнхард, - я не хотел задеть тебя. Признаю, мысль идиотская. 

Сжав губы, Вальтер немного расслабился, поняв, что никто не собирается ни к чему его принуждать силой или угрозами и никакой очевидной опасности от полного сюрпризов друга пока не исходит.  Он довольно успел изучить Гейдриха и его повадки. Неуемные сексуальные аппетиты, помноженные на скуку или усталость от рабочей рутины, порождали в его сознании разные безумства. Какие-то он наверняка воплощал в жизнь,  какие-то лелеял как фантазию, иными делился с собутыльниками, а некоторые оставлял в тайне. Впрочем все половозрелые люди в большинстве своем фантазируют, хотя не все втягивают в это друзей или коллег, но то был Райнхард, будь он неладен, Гейдрих. От него неудивительно было получить предложение перепихнуться. Будто секс - тот же раздобытый тишком косяк и заняться им равно подымить марихуаной в уединении. Вроде как не очень легально, здорово и порядочно, зато как приятно, и почему бы и нет, если да. Если тем более никто не узнает. Так что в целом Шелленберг  не был прямо-таки поражен или шокирован. Его беспокоило другое. 

- Ты собираешься давать своей идиотской мысли развитие? 

Конечно Гейдрих собирался, но, сделав страшные глаза, горячо заверил: 

- Вальтер, я же ведь и пришел прояснить это. И если тебя подобное не привлекает... 

- Абсолютно, - категорично отрезал Шелленберг.

- Совсем? 

-Ни при каких обстоятельствах. 

- Даже в теории? 

- Райнхард! 

- Ладно, ладно, - усмехнулся тот, - я уже просто прикалываюсь. 

- Неудачное время, - упрекнул Вальтер.

- Согласен, - капитулировал Райнхард. - Так о каком развитии может идти речь? 

- Я рад, что мы достигли консенсуса, - официально подвел итог Шелленберг. 

- Сочтем произошедшее досадным недоразумением? 

- Мудрое решение. 

- Я правда не хочу, чтобы это как-то отразилось на общем деле, - подавшись вперед, с отменной достоверности раскаяньем произнес Райнхард,  - или еще хуже, на нашей дружбе, Вальтер. Я ценю и уважаю тебя, ты же знаешь, да? 

Страдальческое выражение лица помощника свидетельствовало, что он знает своего беспокойного шефа слишком хорошо. 

- Если ты перестанешь сходить с ума, все будет в порядке, - пообещал Вальтер. 

- Ну и ладненько, - удовлетворенно хлопнув в ладоши, кивнул Райнхард, вновь извлекая на свет божий коробочку с часами. 

- Гейдрих, твою мать! - незамедлительно вспыхнул Шелленберг. 

- Спокойно, - строго велел Райнхард, - сначала выслушай. Во-первых, я их всё равно купил, так? Во-вторых, почему я как благодарный и хороший руководитель не могу отметить самого эффективного и преданного подчиненного? Так сказать премировать за, - он развел руками, - успехи по результатам отчетного периода или… не знаю… за красивые глаза. 

     Красивые голубые глаза мученически закатились. 

- Да шучу я, - повеселел Райнхард, - шучу. Ты действительно делаешь для партии очень много и заслуживаешь поощрения. Пусть часы будут считаться таковым без подтекста.  

Подняв крышку, он напомнил какой швейцарский элитный хронометр из последней коллекции блестящий и сколь точен его ход. Дорогая статусная игрушка для серьезных преуспевающих мужчин. Своеобразный индикатор социального положения. Казалось, блеск полированного хрома отразился в зрачках Шелленберга, переводившего взор с часов на Гейдриха и обратно. 

- Вместе с моими извинениями, - присовокупил Райнхард, примирительно улыбнувшись. 

- В качестве компенсации морального ущерба, - по-королевски снизошел Вальтер, - и я не стану подавать на тебя в суд. 

- Как тебе будет угодно, - согласился Гейдрих, внутренне ликуя. - А ты собирался?! 

- Только из жалости к твоим детям не стал, - съязвил Шелленберг. 

Инцидент был исчерпан. Райнхард, оставив помощника разбирать бесконечную рабочую корреспонденцию, от удовольствия потирал руки. Решительно отказав ему, Шелленберг совершил роковую ошибку. Он все-таки принял подарок. Более того, он позже стал открыто носить часы. Хотя, конечно, выбирая их, Райнхард заранее знал, что они понравятся Вальтеру, он выбирал их заботливо и можно сказать с любовью, от души. Застегнутые на его запястье, часы стали для него тем самым временным секретным фетишем. Когда они выглядывали из-под манжеты или гордый обновкой Шелленберг поправлял их, небрежно встряхивая кистью, или сверялся с ними, Гейдрих испытывал прилив тепла где-то внутри.  Томное чувство напряжения, испытываемое, должно быть, залегшим в засаде хищником, наблюдающим за беспечной жертвой, мирно пасущейся на знакомом лугу.  Настороженной, готовой броситься наутек согласно законам жестокой природы, но все же не подозревающей, что она уже в ловушке и ловушка захлопнулась.  

    Вальтер взял часы, хотя не стоило. Надо было отвергнуть их столь же твердо, как он послал Райнхарда с его примитивным подкатом.  Кто-то сказал бы, что он лишь проявил меркантильную слабость, но тот бы, в отличие от Гейдриха, решительно не знал Шелленберга. К чести его Вальтер никогда не был падок на денежные знаки.  Тратил их легко, со вкусом, но никогда не ставил целью разбогатеть. Он мог обойтись и малым при необходимости. Ничего ему не стоило пережить потерю дорого хронометра или при желании самому купить себе похожий. Но он его взял, потому как не хотел расстраивать друга. Принял, зная что он куплен ради соблазнения и с целью проявить к нему интерес, выходящий за рамки товарищеского. Надевая их на себя, Вальтер дал право Райнхарду усомниться в объявленной им позиции. Развязал ему руки, добровольно сковав собственные. Вопреки обещаниям Гейдрих постоянно грезил о том, что, скорее всего, стоит сильно сжать запястье, и ремешок наверняка оставит красный оттиск на коже, и далее в подобном духе. 

   Параллельно в повседневной жизни он примерно выдерживал приличествующую дистанцию. Обеспокоенного первым “заходом” Шелленберга необходимо было умиротворить, восстановить пошатнувшееся доверие и усыпить бдительность. Не так уж было сложно создать  нужную видимость, стоило вернуться к старым привычкам кутить, цеплять телочек и забывать их имена и лица. На семейном пикнике Гейдрихов, куда Вальтера любезно пригласила Лина, он всецело посвятил себя семье. Возился с детьми, обнимал и целовал прилюдно жену. Так что Шелленберг вскорости перестал чураться друга и подозревать дурное за каждым жестом или словом. Списав приключившееся на придурь от пресыщенности, он забылся. Они вновь сосуществовали в привычном ритме и тесном пространстве совместной деятельности и развлечений. Вероятно, ещё думалось Вальтеру,  произошедшее все же могло быть особой проверкой на вшивость, слишком уж дикой казалась ему увлеченность друга его скромной персоной. Обстоятельство, о коем он неизбежно размышлял, которое препарировал и гипотетически примерял, самому себе пытаясь ответить, чисто гипотетически, за он или против? 

    Помочь ему разобраться самочинно торопился Райнхард. Ради чего он привлек буквально отборные и опытные “войска”. Точнее нашел и сговорился с одним первоклассным “диверсантом”. Так что однажды ничем не примечательным пятничным свободным вечером к ним за столик подсела очаровательная девушка. Полубожественное создание с идеальным телом, без комплексов, но далеко не глупая особа, умеющая поддержать любую беседу. Представив ее как давнюю свою подругу, случайным образом встреченную тут же, Райнхард щедро уступил даму Шелленбергу, моментально ею увлекшемуся. Надо отдать девушке должное, немедленно взяв Вальтера в оборот, она не оставила ему и шанса не запасть на нее. Располагающая атмосфера, легкий флирт, музыка, алкоголь, кальян, слишком долгий период воздержания, слишком сексуальное платье и многообещающие пассы способствовали свершению коварного замысла. Под занавес вечеринки Гейдрих, впервые в истории наверное, как самый трезвый,  то есть совершенно не выпивавший, вез вдохновенно лобзавшуюся на заднем сиденье парочку в проверенный отель. По пребытии куда чересчур распалившаяся девушка потребовала сопроводить её в номер их обоих. Если Вальтер и был задет или озадачен таким поворотом, ему пришлось смириться. Слишком он был пьян, чтобы сопротивляться очаровательной, сулящей всяческие удовольствия женщине, чье желание, как говорится, закон. 

   Каким-то “волшебным” образом они оказались втроем в одной постели, а, как известно, совместное совукупление объединяет. Особенно если ты мало что соображаешь под воздействием гремучей смеси гормонов, выпивки и чего-то ещё, незаметно растворенного в твоем бокале. Вполне безобидного, крышесносного и дающего превосходный раскрепощающий эффект, особенно в сочетании с беспутной и умелой шлюхой, тщательно проинструктированной накануне обожающим тебя заботливым другом. Чего бы там Вальтер не мнил о себе, наружу выплыло все, чего он в себе и не подозревал. 

    Поутру, проводив отработавшую высокий ценник эскортницу, Райнхард остался дожидаться пробуждения Шелленберга. Первое, что тот, бедолага, с гудящей головой увидел, разлепив веки, был полностью одетый Гейдрих, восседающий в кресле с видом триумфатора. Оглядевшись, Вальтер не обнаружил девушки, испарившейся словно дивное видение и оставившей его на растерзание довольно ухмыляющемуся демону. 

- Она ушла, - подтвердил его опасения Райнхард, - сказала, у нее лекция. Ох уж эти студентки. 

Сквозь ненастное похмелье к Шелленбергу неповоротливо возвращались воспоминания минувшей ночи. Чем больше образов приходило, занимая положенные места в хронологии событий, тем отчаяннее становился его взгляд и шире ухмылка Гейдриха. Когда, грязно ругнувшись, Вальтер упал лицом обратно в подушки, Райнхарду даже захотелось кинуться утешать его. Но было ещё рано. Он еще не натешился игрой. 

- Вставай, - спружинив из кресла, велел он, - домой тебя отвезу. 

 Меньше всего Шелленбергу хотелось не только пользоватья его услугами, но и вообще лицезреть омерзительно удовлетворенную физиономию друга. Но делать нечего, кое-как собрав себя, он послушно поплелся за Райнхардом. Ехали в молчании. Вальтер не был уверен, что его не стошнит, рискни он открыть рот. Впрочем никакие слова уже не исправили бы дела. Статус кво был безвозвратно утерян. Трудно опровергать что-то, кутаясь в “белый плащ”, если, после того как отбрил Райнхарда накануне, ты счел приемлемым отвечать на его поцелуи  и реагировать на ласки. И неважно, что они были с женщиной, технически её соучастие мало что меняет. Тем более Вальтер временами переставал её замечать и не был уверен, что она присутствовала постоянно. И вообще, это было крахом и не сулило ничего хорошего в перспективе. 

    Доставив его к дому, Райнхард открыл бардачок. 

- Вот, - он заботливо сунул ему упаковку антипохмельных таблеток, - выпей и снова ложись, ночка выдалась не из легких. 

     С повергшей Вальтера в ступор нежностью он поправил ему растрепанные волосы и, напоследок собственнически облапав коленку, милостиво дозволил: 

- Иди, увидимся в понедельник. 

Схватив пиджак, Шелленберг торопливо и неуклюже вывалился из машины, будто Гейдрих мог передумать и заблокировать двери. 

     Проведя выходные с семьей за городом, в понедельник Райнхард ехал в штаб в некотором волнении. Ему нравилась затеянная игра, но несмотря на свое доминирование в счете, он сознательно дозволил и Вальтеру участвовать в ней почти на равных. Ведь он не отбирал у него право делать последующий “ход”, не принуждал его принимать решения. Ну за исключением сомнительно добровольного втягивания в групповой секс, но он мнил то необходимым злом. Как ещё дать человеку попробовать нечто, от чего он по незнанию отказывается? Только обманом или силком. Испытывая к Вальтеру подлинное расположение, Райнхард избрал хитрость вместо насилия. Теперь все снова зависело от поведения Шелленберга. Здороваясь с встречными коллегами, он намеренно ни у кого не спрашивал, на месте ли его помощник? Но проходя мимо открытых дверей переговорной, задержался. Вместе с Францем и ещё несколькими своими сотрудниками Вальтер обсуждал планы на грядущую неделю. Свеженький, бодрый, как всегда элегантный и цветущий. Он попивал кофе из своего ненаглядного Старбакса и улыбался, казалось, пребывая в хорошем расположении духа. При виде зашедшего шефа он нахмурился и закрылся непроницаемой переборкой официоза. Однако Гейдрих заметил, что часы по-прежнему при нем и ни в тот, ни в последующие дни он не явился к нему для разговора или с прошением его уволить. Так что Райнхард дал ему передышку и, зеркаля его манеру, всю неделю был ему скорее шефом, чем другом. 

 

   В субботу заявив Лине, что едет к Шелленбергу смотреть спортивные трансляции и пить пиво, в общем прозаически отдыхать с приятелем (а вовсе не к проституткам! И да, он так и быть позвонит по видеосвязи, чтобы она удостоверилась), Райнхард без предупреждения заявился к Вальтеру. Он по-прежнему не был уверен, пустят ли его теперь хотя бы на порог. Однако ему открыли, пусть без особого восторга. Прижимая к уху телефон, Шелленберг беседовал с одним из “инвесторов”, поэтому Райнхарду предлагалось самому найти чем занять себя, пока переговоры не закончатся. Пользуясь моментом, Гейдрих отчитался перед женой, что он действительно не в клубе, а у друга, и вон он на заднем плане - трудоголик конченный, даже в выходные не может с работой расстаться. Немного успокоенная супруга скрепя сердце поверила в “легенду”. Закончив с докучливыми формальностями, Райнхард отложил телефон подальше, предварительно отключив звук, чтобы не отвлекал. От нечего делать он внимательно следил за расхиживающим по квартире Вальтером, грея уши, и страшно тем его бесил. Когда речь явно зашла о нем самом, то вовсе начал ходить за ним по пятам, чтобы слышать собеседника на другом конце провода. Закипая от раздражения, Шелленберг постарался как можно быстрее завершить диалог, ибо вести его при дышащем в затылок шефе не представлялось возможным. 

- Почему он звонит тебе, а не мне? - подозрительно сощурившись, сразу взялся допрашивать Гейдрих. 

- Видимо ему так удобнее, - уклончиво отозвался Вальтер, отвернувшись от него и отправившись на кухню. 

- Скажите пожалуйста, - хмыкнул Райнхард, все ещё не отставая от него ни на шаг.

- Зачем приехал? - прямо спросил его Шелленберг, достав из холодильника бутылку воды. 

- Так сегодня бой, - указав на чернеющую на стене плазму сообщил тот, - посмотрим вместе, дернем пивка. Пиццу закажем.

      Тяжело вздохнув, Вальтер свернул крышку. Он был одинаково равнодушен к боям без правил и не то чтобы записывался в ценители пенного. Такие посиделки Гейдрих чаще устраивал с Мюллером и другими приятелями с подходящими увлечениями и интеллектуальным уровнем. 

- В таком случае, ты забыл привезти пиво, - саркастично заметил он, делая несколько глотков.  

- Ладно, твоя взяла, - качнул Райнхард головой, придвинувшись совсем уж вплотную и заставляя Шелленберга почувствовать себя загнанным в угол в огромной квартире, - мы оба знаем, зачем я здесь. 

      Невольно отступив от него, Вальтер впечатался в холодильник и нервно сглотнул. 

- Послушай, - вытянув перед собой руку с бутылкой и тем отвоевав себе немного свободного пространства, начал он. 

- Что? - иронично полюбопытствовал Райнхард. -  Еще раз послушать, что ты не такой. Или что? Потому что сдается мне, что ты как минимум сильно заблуждаешься. Учитывая каким инициативным ты был в прошлую пятницу. 

- Ты специально это подстроил, - возмутился Шелленберг. 

- О пожалуйста, не льсти себе, - солгал Гейдрих впрок, а то мало ли возгордится ещё тем, как много сил на его охмурение потрачено. - Кто-то просто не умеет пить. Но в общем-то оно и к лучшему оказалось, мы наконец-то разобрались что к чему. 

- Райнхард, это… 

- Разве было плохо? 

- Это неправильно, - выпалил Вальтер, игнорируя неудобный вопрос.

- О Боже, - презрительно фыркнул Гейдрих, - да с чего бы вдруг? Это всего лишь секс, зачем так его сакрализировать, придумывать какие-то табу. Мы взрослые люди, Вальтер, современные и рациональные. Более того, мы ведь друзья. Ну вот так сложилось, я нравлюсь тебе, ты нравишься мне, почему не воспользоваться удачным стечением обстоятельств?

      Шелленберг промолчал, пытаясь поджечь друга взглядом. Таким злым и готовым наброситься Райнхард никогда прежде его не видел. Но то была какая-то слабосильная ярость, не боевая, скорее пассивная агрессия, сопутствующая завершающей стадии принятия. 

- Впрочем, - забрав на всякий случай у него бутылку из рук и тоже промочив отчего-то пересохшее горло, продолжил он безжалостно, - если ты продолжаешь настаивать, то просто скажи мне “отвали, Райнхард”. Отвали от меня, проклятый пидор”. И я отвалю. Правда. Навсегда. 

Навсегда разбежались бы их дорожки. Каждый продолжил бы жить где-нибудь в отдельности, так как дальше знаться стало бы невыносимо. Расслышав намек, Вальтер взволнованно облизал губы, он всегда так делал, если нервничал, причем чем сильнее, тем чаще. Слишком он полюбил новую свою жизнь при Райнхарде, слишком она ему нравилась. И он сам ему тоже не то чтобы так уж был противен. 

“Ну разве не умница,” - мысленно похвалил Гейдрих его покладистость, наконец-то целуя поникшего Шелленберга. 

   Отвечал он, правда, вяло, с какой-то безысходностью, но Райнхард уже знал, каким Вальтер может быть горячим и отзывчиво-чутким при правильном обращении. 

- Сегодня будем развлекаться как школьники, - доверительно сообщил он, наконец давая волю рукам, - а потом я тебя всему научу. Тебе понравится, обещаю.  

    В общем как-то так оно и закрутилось-завертелось. Обладавший невероятным навыком приспосабливаться практически к любым обстоятельствам Шелленберг согласился на повышение до друга-любовника. Кроме прочего к приятному удивлению Райнхарда любовника превосходного качества. Стоило освободить его от сдерживающих условностей нравственного консервативного воспитания, едва иссякло благодаря систематическому обучению неуклюжее стеснение, из Вальтера полезли очаровательно бесстыжие черти. Выносливые, не страшившиеся бешеного напора и темпа, свойственного Гейдриху, дерзкие, изобретательные.  Пресловутая кипучая французская кровь,  жаждущая любовных утех, вступила в свои права. Они будто закончили какой-то пазл собирать: плодотворная работа, близкая дружба, сногсшибательный секс. 

    К ужасу Мюллера, неизбежно втянутого в тайну их вышедших за рамки профессиональных отношений, им обоим было вполне комфортно сосуществовать в новом качестве. На работе “бонусы” никак не отразились, разве что спорить с Вальтером стало посложнее. Прощалось ему теперь несоизмеримо больше, и дозволялось тоже. Одно дело бодаться с рядовым помощником в пору столкновения характеров и противоположных точек зрения, другое с тем, кто может встать и уйти, нагло хлопнув дверью, если ему не понравится тон шефа. Раньше он тоже не позволял грубить себе, но теперь в качестве инструмента усмирения скверного нрава Гейдриха использовал личную связь. Ведь Райнхард, скрипя зубами, все равно приходил потом мириться, ведь отказаться от Вальтера было совершенно немыслимо. С ним он испытывал нечто совершенно ещё непознанное, чего он не получал ни от Лины, ни от любовниц, ни от тех редких парней, с кем имел дело в прошлом. Он конечно под пытками не сознался бы в том Шелленбергу (много чести!), старался только не позволять хитрой лисице вить из себя верёвки, оставаясь верным себе тираном и деспотом. 

   Хоть гораздо реже - жены и любовника сполна хватало для удовлетворения его сексуальных потребностей - Райнхард продолжал путаться со шлюхами. Невозможно избавиться от зависимости и бросить дурную привычку, если не признавать существование зависимости или не считать её зазорной. Нет-нет, он поддавался низкому похотливому соблазну и однажды был застигнут в щекотливом положении продолжающим сопровождать его во время выходов в свет Шелленбергом. Едва удостоив стоявшую на коленях любительницу “бесплатных леденцов” брезгливым взглядом, тот лишь надменно цокнул языком, сразу же тактично удалившись. Оставшись совершенно равнодушным к увиденному, ведь ничего нового в неугомонном своем друге он не открыл, Вальтер ограничился лишь парочкой язвительных комментариев в его адрес, когда тот вновь присоединился к попойке. Он не питал иллюзий относительно порядочности Гейдриха в данном вопросе. Да и какой смысл выговаривать Райнхарду за блуд, коль он сам грешит с ним тем же. Для ревнивых притязаний  у него имелась Лина,  располагавшая юридически закрепленным моральным правом порицать супруга за повороты налево. В контексте их взаимоотношений предполагалась некоторая половая свобода и независимость. Ну Шелленберг так думал и надеялся, что Райнхард думает аналогично, наивно позабыв с кем имеет дело. 

     Между тем после упомянутого конфуза друг перестал брать Вальтера на вечеринки. Во всяком случае те, где он планировал отчаянно гусарствовать, ибо внезапно обнаружил, что присутствие вроде как постоянного любовника совершенно его не вдохновляет. Напротив, даже расхолаживает, напрочь отбивая всякое желание. Будет лучше, рассудил Гейдрих, изолировать их совместный досуг, исключив вероятность подобных ситуаций в будущем. Удаление Шелленберга из числа собутыльников кроме печени сберегало ещё и сексуальную его энергию. Не таскаясь с ним по злачным местам, Вальтер имел значительно меньше возможностей с кем-то познакомиться, а следовательно всецело принадлежал Райнхарду. Любитель получать всё приглянувшееся, он совершенно не умел делиться. Вопреки призывам не придавать излишнего значения сексу, то есть не обременяться обетами и обещаниями верности, он начал считать Вальтера исключительно своим. Неосознанно разместив на одном уровне с женой, с меньшей маниакальностью, но все же присматривал за любовником, чутко реагируя на посторонний интерес к нему.  

     История с попыткой Лины спровоцировать семейную катастрофу привела его в бешенство. Казало бы с позиции Райнхарда над потугами бестолковой женщины только посмеяться и пожурить её за дерзновение, но он разошелся не на шутку. Так эмоционально они никогда ещё не скандалили: испугались даже дети, своим плачем повлиявшие на родителей и остановившие так сказать эскалацию. Потом они ещё несколько дней не могли ни до чего договориться: Гейдрих упорствовал, оскорбленный выбором жены. Провокацию он назвал попыткой рассорить его с лучшим другом, а следовательно нанести ущерб партии и все в таком духе. Лине пришлось в конечном итоге отказаться от оборонительной позиции и, перестав попрекать мужа в ответ, ласкаться, нежно выпрашивая прощения. Никогда он не был так зол на супругу, пребывая чувствами в некоторой растерянности. Они оба принадлежали ему с одной стороны, с другой же невозможно было даже помыслить, чтобы Шелленберг настолько сблизился с его семьёй. Разделяй и властвуй, властвуй и разделяй. 

      Ничуть не сомневаясь в благоразумии Вальтера, никогда не видевшего в его жене объект плотских вожделений, Райнхард и ему устроил взбучку. За компанию, и усмотрев резонный повод  воплотить в жизнь парочку затаенных желаний. В итоге, конечно, он и с любовником поругался: видите ли, не нравится ему, когда его шлепают. Травма у него, видите ли, детская, будто Гейдрих должен был прозреть, что его однажды поколотил какой-то не в меру праведный священник со средневековыми представлениями о педагогике. Впрочем не беда, тем крепче в сознании Вальтера должно было укорениться представление о скоропостижности и беспощадности возмездия за попытку навредить их замечательной дружбе. Или сбежать из ее крепких объятий.  К сожалению, Шелленберг урока не усвоил.  

     Жизнь текла заведенным порядком, и Райнхард наслаждался ею на всю катушку: у него были амбиции и перспективы, власть и благосостояние, постепенно он стал ещё и популярен. Партия разрасталась; “отцы-основатели” были довольны и целиком передали лидеру бразды правления, перестав донимать глупыми рекомендациями и старческой дотошностью. У него была очаровательная жена, чудесные дети - не семья, а картинка, образец для многих в смутное время разрушения традиционных представлений о домашнем укладе. В трудах своих он всегда мог опереться на верного друга, принимавшего его таким, какой он есть, и ничего не просившего взамен. Который ещё и приласкает, если очень невтерпеж, приласкает как нужно, без лишнего романтического нытья, с пониманием и полной самоотдачей. 

    Райнхард обожал эту потаскуху, никогда ничего подобного не озвучивал, но показывал как умел. Чего он не сделал для Шелленберга? Чем обидел? Бывало, они скандалили, да, порой Гейдрих вел себя по-свински, но и Вальтер при ближайшем рассмотрении не подарок. Им было хорошо вместе, черт возьми, Шелленберга устраивало абсолютно всё. Никогда б не стал он терпеть притеснения, слишком сильно любит себя. Он наслаждался работой, её вызовами, достижениями. Его машина, стильные шмотки с иголочки, ленивая сытость благостоятельной жизни, знакомства, бегающие за ним как собачонки секретарши и помощники, его важность, звание “серого кардинала” - разве не к тому он стремился с самого начала, не за этим отказался от унылой стабильности, переехав в Берлин? И благодаря кому он выбился в люди? Что касается секса, то он не был святым и его ненасытность, появившаяся со временем, весьма импонировала Райнхарду. Пребывая в настроении, Вальтер мог  укатать его до бесчувствия, что в общем-то непростая задача, столько в нем было страстной энергии. Иногда Гейдриху казалось даже, Шелленберг почти или уже влюблен в него по уши. 

     Очередная - незапланированная - беременность жены, снежным комом нарастающие рабочие нагрузки на какое-то время отдалили их друг от друга. Как говорится, сначала перестало хватать времени на прелюдии, потом вовсе стало не до того. Однако стоило лишь слегка ослабить поводья, как Вальтер немедленно пошел вразнос. Сначала он заметно охладел к близкому другу, и Райнхард сразу почуял перемену. Если прежде он буквально лип к рукам при случае, то вдруг начал изворачиваться и находить десятки отговорок, почему не стоит им соприкасаться. Отговорки в целом справедливые и уместные, поэтому попервости не вызывавшие у Гейдриха подозрений. Списывая капризы на элементарную усталость и вечный недосып помощника, он решил не докучать ему лишний раз, пока имелись задачи поважнее. Спустя ещё какое-то время Вальтер начал пропадать из офиса в неизвестном направлении. Райнхард за долгие годы привык, поворачивая голову, обнаруживать позади себя Шелленберга на подхвате. Как-то самой собой разумелось, что он всегда знает где его искать, куда бы он ни отправился. И нате вам, не только он сам не мог ответить на вопрос, где Вальтер, но и самый услужливый и информированный Франц - правая рука Шелленберга - затруднялся доложить, куда уехал начальник.  Естественно у хитреца на все были веские причины и железобетонное алиби, и в довесок законное возмущение. Неужели ты мне не доверяешь, Райнхард?! Не имея очевидных доказательств, кроме накапливающихся подозрений, Гейдрих отнекивался и дальше молча наблюдал за тем, как друг меняется буквально на глазах. 

     И раньше Вальтер почти не отлипал от телефона, постоянно с кем-то созваниваясь или строча десятки тысяч знаков в сутки с равнодушным сосредоточенным лицом. Теперь некоторые из входящих сообщений провоцировали у него прилив необъяснимой бодрости и счастливую улыбку от уха до уха. Идиотскую такую, мальчишескую улыбку, будто ему невесть кто соизволил написать. Несколько раз за рабочим интересом зайдя к нему в кабинет, а он имел привычку заваливаться к помощнику как к себе, без стука, он заставал друга за урчаще-воркующей телефонной беседой, какую, завидев его, Шелленберг немедленно завершал. Обычно он делал страшные глаза в таких случаях и назло доводил дело до логического конца, и лишь потом уделял внимание бесцеремонному шефу. Он перестал ходить на йогу, объявив, что решил попробовать большой теннис. Начал читать русских классиков и слушать русские песни и спрашивать у коллег, побывавших в России, об их впечатлениях, воспоминаниях и вообще. Начал воротить нос от кофе из Старбакса. Не всегда сразу отвечал на вызовы и сообщения Райнхарда, бывало и намеренно сбрасывал, перезванивал и вновь начинал кормить его отмазками. Но как он мог не доверять ему?! Вальтер никогда не отводил глаз, объясняясь с ним, смотрел уверенно, будто действительно ни в чем не повинен. Последней каплей стал вопиющий случай. 

- Куда это наш Красавчик стартанул так рано? - повернувшись к иконостасу из мониторов, обратил внимание на подозрительную активность Мюллер.

Они сидели с Мельницей в его наблюдательной “каморке”, куда Райнхард иногда заглядывал поболтать с Генрихом о том о сем, о чем прочим знать не положено. Распиханные (Вальтер был совершенно прав) по всему штабу камеры в реальном времени передавали, как он покинул свой кабинет и деловито-стремительно, чтоб отбить у встречных коллег охоту пытаться задержать его, направился на выход. 

- Иш, как припустился, - саркастически крякнул Мюллер, повернувшись на стуле и переключив что-то на пульте, переходя на камеры, установленные на подземной парковке. Один из аппаратов совершенно случайно разместился аккурат над местом, закрепленным за Шелленбергом. Совершенно случайно.  

    

Когда Вальтер уже подходил к своей машине, Гейдрих любопытства ради набрал его. Успевший схватиться за ручку дверцы Шелленберг инстинктивно достал телефон проверить кому понадобился. Раздраженно закатив глаза, он не торопился сию секунду отвечать шефу. Лишь усевшись за руль и заведя мотор, он соизволил снять трубку. 

- Зайди-ка ко мне на пару минут, - отрывисто, имитируя официальную необходимость, велел Райнхард. 

- Это очень критично? - вместо согласия принялся торговаться Вальтер. 

- Занят? 

- Уже отъехал вообще-то. С полпути возвращаться так себе удовольствие. 

- А чего так рано? 

- Голова раскалывается, хочу лечь пораньше и выспаться, - тяжко вздыхая в подтверждение недомогания, оправдался Вальтер. - Так что если оно терпит…

- Ладно, - милостиво уступил Гейдрих, - можно и завтра. 

- Спасибо. До завтра. 

  Шелленберг отключился, выкатил из парковочного кармана и как ни в чём не бывало уехал. Двое параноиков молча смотрели в мерцающий монитор в обоюдно глубокой задумчивости. 

- Ну, - наконец протянул Мюллер, выжидательно, словно пёс, уставившись на Гейдриха, - может ему и вправду поплохело и лень стало к тебе наверх тащиться. 

  Вполуха слушавший его Райнхард недовольно упер руки в бока, размышляя. Маленькая ложь рождает большое недоверие, и крошечного камушка может хватить, чтобы треснуло даже толстое стекло.

- Я могу… - не дождавшись команды, проявил инициативу Мельница, не имевший права без разрешения посягать на личность Шелленберга. 

- Да, - сказал Райнхард твердо, - займись этим. 

   Либо Генрих ретиво взялся за дело, либо давно заготовил необходимые сведения, хранимые на всякий пожарный, но через сорок восемь часов он явился пред очи шефа на доклад. Столкнувшись в дверях с пребывающим в ставшим обычным для него рассеянно-добродушном настроении Вальтером. Обмениваясь с ним положенными оскорбительными колкостями, Мюллер многозначительно криво ухмылялся. Ничего не подозревающий о содержимом папки у него под мышкой Шелленберг был с ним снисходительно вежлив, ведь гнусные намеки начальника СБ тогда занимали его в последнюю очередь.

- Его зовут Максим Исаев, - едва они остались наедине с Гейдрихом, отрапортовал Генрих, полагая что этого будет вполне достаточно. 

- Кого? - не удовлетворился емкостью донесения Райнхард. 

- Того русского, в которого наш Шумахер криворукий впечатался недавно, - Мельница определенно наслаждался каждым произнесенным словом. - Все выглядит так, будто они успели крепко сдружиться. Это с ним он ходит на теннис. Ещё они обедают в тайском ресторане на Фридрихштрассе не реже трех раз в неделю. Бронируют всегда один и тот же столик. И конечно, как всякие друзья, ходят друг к другу в гости. Вот например вчера, русский навестил нашего Красавчика около семи вечера. Ушел в восемь. Восемь утра. 

    В какой-то момент короткого доклада Райнхард повернулся на стуле к окну. На остроумный намёк Генриха он никак не отреагировал, продолжая хранить ледяное спокойствие и заупокойное молчание. Мельница немного расстроился, он ожидал чего-нибудь наподобие мини ядерного взрыва, обязанного испепелить Вальтера на месте. Он вообще полагал, будет как в прошлый раз, после ситуации с Линой, но шеф лишил его удовольствия поглумиться над ненавистным выскочкой. 

- В общем, он его трахает по ходу, - подвел Мюллер безрадостный итог. 

     Собственно Райнхард и без него прекрасно понял, едва тот назвал имя русского. Он догадался, наверное, гораздо раньше, просто не верилось, что у Шелленберга хватит наглости завести интрижку на стороне и с невинным видом лгать ему в глаза. Поблагодарив Мельницу за работу, он отпустил разочарованного отсутствием грома и молний сбшника восвояси, оставшись наедине с папкой и собственным гневом. Он не стал тогда ни всматриваться в приложенные фото Исаева ни вчитываться в его досье. Проявить к его личности пристальное внимание значило счесть русского за достойного соперника, каким он ни разу не был. Преимущества и права владения принадлежали одному Гейдриху, заключившему, пораскинув мозгами в тишине, что пожалуй Вальтер просто пытается заставить друга ценить его ещё больше. Лина также то и дело пыталась взбунтоваться, если ей казалось, что она теряет заинтересованность супруга. Самый эффективный способ привлечь внимание ревнивца - адюльтер. Обоюдоострый клинок, но довольно действенный. Возможно, Вальтеру приелась однообразность и захотелось попробовать, как оно с другими. Непонятно, почему нельзя было сказать о том Райнхарду, может статься, нашедшему бы способ, как удовлетворить его любопытство ко всеобщему удовлетворению. Вместо того он предпочел действовать тайком, тишком, будто Гейдрих настолько идиот и не раскрыл бы его шалостей.  

     В общем он принял волевое (ох как тяжко далось оно ему!) решение не подавать виду и продолжать наблюдение. Может Вальтер сам одумается, насытится ощущением безнаказанности, хитрости и порочности, утихомирится. С кем не бывает, ну попутал бес. Да и должность у Исаева неплохая, полезная можно сказать, зная проныру Шелленберга, Райнхард не сомневался, что тот уже сколачивал себе мостики в российское посольство прозапас. Насколько серьезными вообще могли быть отношения с русским, появившимся из ниоткуда, знавшимся с Вальтером без году неделя? 

  Настолько, что теперь Шелленберг вместе с ним в российской глубинке изучает кротов на огороде. И вот это было уже подлинным предательством. В день выборов, когда их совместный труд должен был окупиться триумфальным, пусть на фоне правящих партий малюсеньким, но огромным для всей VDI, шагом на политическую арену, в самый важный день, Вальтер бросил его. Через вторые руки передал сухое официальное заявление, собрал манатки и - пока Гейдрих, захваченный нервозной суматохой, потерял контроль - сбежал. Отягощал преступление обман, каким он прикрывался последние недели перед побегом. Сделав вид, будто он раскаялся и признал вину, ходил шёлковый, послушный - усыплял бдительность, значит, потаскуха несчастная! Едва же он отвернулся - был таков. Бумаги попали к Райнхарду уже тогда, когда самолет четыре часа как приземлился в Москве. Нет, Шелленберг не потрудился сообщить ему, куда и каким рейсом он улетает. Он не озаботился оставить ему ни строчки личного объяснения. Напротив, трусливо поменял номер телефона и в меру сил сделал так, чтобы никто из его родственников и друзей не поделился новым с бывшим его шефом. Он мог добыть его через Мюллера, получившего нагоняй за нерадивость (Генрих сообщил ему номер рейса, но почему-то не смог уследить, что Вальтер в принципе купил билет на него), но не стал. Его сообщения Шелленберг игнорировал, моментально блокируя везде, откуда бы они ни поступали. Яснее обозначить нежелание выяснять отношения невозможно, а бегать за какой-то полуфранцузской шлюшкой было ниже достоинства Райнхарда.  

    Негодуя и исходя злом, Гейдрих обдумывал уничтожение Шелленберга. Чего проще сказать “фас” Мельнице, отменить протекцию, и пусть паразита проучат хорошенько. И его, и его русскую зазнобу, чтобы лучше думал впредь, с кем связывается. Убивать он конечно никого не планировал, с Вальтера хватило бы и телесных средней тяжести. Затем он нашёл бы способ закатать его дальнейшую карьеру в асфальт, да так основательно, чтоб, значит, молодость на побегушках в мировом суде показалась раем. Не оставить камня на камне от деловой репутации, закрыть дорогу в любое приличное учреждение, растерзать как личность. Ни больше ни меньше, лишь такими жертвами он счел бы себя отмщенным. Однако реальность быстро отрезвила его. Мельница и его цепные псы были наготове, только свистни, но на сторону Шелленберга как один встали все “отцы-основатели”. Райнхарду напомнили, что успех, достигнутый на выборах, во многом дело рук Шелленберга, заверившего (а этот паршивец отчитался перед всеми заинтересованными лицами кроме лидера) их перед уходом в работоспособности собранной команды. Мол, и без него прекрасно будет функционировать отлаженный механизм, у него же - личные обстоятельства. Лично-сердечные.  Кое-кто даже, выразив сочувствие его “разводу с помощником и соратником”, язвительно предположил, что вероятно “стоило сильнее и жарче любить нашего милого Вальтера”. Гребаный мир, полнящийся гребаными слухами!  

    Родная жена, хоть и понимающая его обиду, и та сочла реакцию супруга чересчур интенсивной. Узнав же о бисексуальности Шелленберга, взялась допытываться, знал ли о том прежде Гейдрих, беря его на работу. Рискуя вызвать у Лины подозрения, Райнхард подавил гнев, объяснив ей совершенное безразличие к чужой ориентации, если человек полезен и специалист в необходимой области. Подозрения у него водились, однако Вальтер никогда не позволял ничего предосудительного по отношению к нему лично, поэтому дружбе оно никак не мешало. Знавшая мужа неисправимым бабником Лина поверила и, утешая любимого, советовала не позволять подлым поступкам неблагодарных индивидов портить ему праздник. Ведь он у нее молодец, достиг цели, утер нос скептикам и сейчас самый неудачный момент терять самообладание из-за негодяя Вальтера. Тем паче, она не сомневалась: он ещё раскается и приползет проситься обратно. 

    Гейдрих признался сам себе, что в запале не учел такую вероятность. В конце концов Вальтер был малым злопамятным: у него была отличная память и с прощением  туго. Бывшую свою жену он не поминал добром от слова никогда. Неугодных сотрудников наряду с неудобными коллегами вытравливал из коллектива с последовательной твердостью если не незамедлительно, то непременно позднее. Он держал за пазухой каждое оскорбление Мельницы и любого другого, никогда не упускал случая воздать обидчику по заслугам. Обуреваемый ревностью Райнхард поднял на него руку, и скорее всего Вальтер едва ли простил другу такую вольность. Они оба длительное время пребывали в стрессе, нервное и умственное напряжение скверно сказывается на психике любого человека. Он мог действовать импульсивно, ведомый желанием досадить Гейдриху, заставить его пожалеть о примененном насилии. Однажды приступ ненависти к другу закончится и Шелленберг сможет трезвым взглядом оценить случившееся. По-прежнему Райнхард стоял на том, что ему совершенно нечего ловить с русским. Что Исаев может дать Вальтеру? Краткое ощущение авантюрного приключения с привкусом дешёвой мелодрамы? 

 Оставив идею мести, Гейдрих отступился. Сохраняя красивую мину при дерьмовой игре, демократично обосновал выход Шелленберга из партии. Благородно признал заслуги помощника перед движением и не терпел подобострастной критики его деловых качеств из уст льстецов. Не предпринимая больше попыток заставить Вальтера поговорить с собой, Райнхард вернулся к прозаичным заботам, в терпеливом ожидании пока Вальтер поправится мозгами. Однако время шло, ничего не происходило, а Лина начала травить ему душу сведениями из соцсетей. Выждав паузу, Шелленберг снова развел в них удивительную активность. Действительно, чем же ещё фрилансеру на полставки (в его-то годы!) заниматься. Поневоле Гейдрих и всмотрелся, и вчитался в досье Исаева, нагляделся до почти забытого комплекса неполноценности, свойственного ему в подростковом возрасте. Беспомощный вопрос, “чем он лучше меня”, кусал самолюбие лидера.  

 

   Глубоко вздохнув, Райнхард взялся разминать пальцы. Он опять вернулся к музыкальным упражнениям со скрипкой, испытывая терпение домочадцев высокой классикой. Слезливые сонаты изнуряли и умиротворяли его лучше бокса, в этом он признавался лишь Лине. И Шелленбергу, сыну владельца музыкального магазина и брату довольно одаренной пианистки. В силу воспитания тот сносно разбирался в теме и мог оценить навыки друга искренне и без издевки. 

    Возможно Мюллер не так уж далек от истины, утверждая, что для благополучия обоих будет полезнее наконец-то побеседовать. Наверняка Вальтер перебесился наравне с ним самим и теперь более расположен к диалогу. Сам Райнхард устал жить в информационной изоляции. Сколько бы не ярился он, внутренне сопротивляясь идти на уступку, подвижек не добиться без контакта. Желательно физического, но наперво нужно просто вынудить Вальтера ответить на ряд вопросов, хотя бы дистанционно. Так и быть, маленький Магомет переупрямил гору. Убеждая себя, что компенсирует потом свои моральные потери, Гейдрих снова взялся за телефон.

- Здравствуйте, Хеттель, - поприветствовал он абонента на другом конце, - вы случаем не на месте? Да? Какая удача. Загляните-ка на пару слов. 



     Татьяна Георгиевна требовала физического устранения выловленного Исаевым крота-супостата. Когда Вальтер переспросил всерьёз ли она, рассерженная женщина навскидку предложила несколько эффективных методов изживания вредителей. Изобретательная жестокость настолько несоизмерима была с пусть и уродливым, но крошечным перепуганным зверьком, барахтавшимся на дне жестяного ведра, что Шелленберг решительно вцепился в это самое ведро. 

- Неужели нет другого способа? - обеспокоенно воззвал он к Максу, бегло переводившему живодёрские фантазии тёти Тани.

- Его можно унести в лес, - успокоил он всерьёз распереживавшегося за кротика Вальтера. 

- Ну вот, - обратился тот к Татьяне Георгиевне, - нихт топить, нихт бить лопатой. Мы унести...

- Унесем…. - автоматически поправил Исаев.

- ...унесем это в лес. 

- А толку-то, - женщина оставалась непреклонной, - он, скотина, обратно приползет: знает уже, где сытно-то. 

 В поисках поддержки Вальтер снова обратился к Максиму, флегматично объедавшему смородиновый куст. 

- Не приползет, теть Тань, - пообещал он, - мы его далеко отнесём. 

- Очень далеко, - горячо поддержал Шелленберг.

- Нашли кого выгораживать, - всплеснула руками Татьяна Георгиевна, столкнувшаяся с непреодолимой силой гуманизма. - Они паразиты, - втолковывала она немцу, - вредители, разумеешь, гринписовец фигов. Разоряют посадки, губят чужой труд! Расплодятся - беда будет. 

- Я вам отпугивателей куплю, - внес конструктивное предложение практичный Исаев.

- Чтобы он к соседям перешёл?! Или ты всю деревню облагодетельствуешь? 

- Если он все-таки рискнет вернуться после такого стресса,- добродушно усмехнулся Максим, - тогда и будем судить по всей строгости. На первый раз-то уж можно простить и отпустить. 

- Да, отпустить, - эхом отозвался Вальтер, кивая. 

- Тьфу на вас, - махнула рукой Татьяна Георгиевна, - как дети малые, ей богу. Делайте что хотите, но помяните мои слова, он опять придет. Я его тогда лично задавлю. 

- Хорошо, теть Тань, - не стал больше спорить с ней Исаев. 

Отряхнув руки, он движением головы позвал Вальтера за собой поскорее эвакуировать несчастного крота в безопасное место. Перестав, наконец, обниматься с ведром, Шелленберг для удобства взял его за ручку и на всякий случай обошел насупившуюся Татьяну Георгиевну по широкой дуге. Вслед им неслось неразборчивое ворчание, мол, лучше бы они отдали добычу коту на съедение, и то проку было бы больше. 

- Чего на неё нашло-то? - спросил Шелленберг тихонько, никак не способный взять в толк, откуда в добрейшей души женщине, ходившей за ними аки мать родна, взялась пламенная ненависть к кротам. 

- Деревенские дорожат огородами. Те если не кормят их, то сильно выручают временами. Да и содержать его нелегко. Люди защищают урожай по старинке.

- Это чтоб наверняка, да? - мрачно уточнил Вальтер. 

- Знаешь, это ведь... - философски вздохнув, начал было Исаев. 

- Я помню, - опередили его, - это не люди такие, жизнь такая. 

- Так и есть, - загадочно улыбнулся Максим. 

 Выйдя из неприметной калитки позади бани, они прогулочным шагом отправились на дальнюю опушку. Там произрастало множество бесхозных корешков, и крот, никому не мешая, мог хоть противотанковые рвы выкапывать. Напоследок, прежде чем вытряхнуть присмиревшего затаившегося зверька из жестяной темницы, Вальтер всё же решился его потрогать. Сидя на корточках и брезгливо морща нос, несколько раз осторожно потыкал грызуна пальцем словно любознательный мальчишка. 

- Ты свободен, дружочек, - торжественно объявил он наконец, бережно сгрузив кротика в переплетенье трав.

Не заставив себя упрашивать, грызун немедленно зашевелил загребущими своими лапами, слепо тычась носом вниз, стремясь как можно быстрее уйти в грунт от греха подальше. 

- Не благодари, - добавил Вальтер ему вслед, - и лучше держись подальше от людей. 

Наблюдая за сим трогательным прощанием, Максим молча умилялся. 

По пути обратно Шелленберг вспомнил, что пустое ведро вроде как дурной знак.

- Это если “бабу”, в смысле даму, с пустым ведром встретить, - успокоил его Максим. - В нашем случае примета не сработает, даже если и повстречаем кого. 

   Однако ни единой души на деревенской дороге, являвшей собой две основательно разъеженные пыльные колеи, не наблюдалось. Поэтому, когда знойные стрекочущие поля по обочине сменились прохладной, ясной в солнечный полдень лесной сенью, они невольно придвинулись друг к дружке теснее. Максим приобнял Вальтера за плечо, а тот в силу разницы в росте обхватил его за талию, подстроившись под его шаг. Громкость их беседы сама собой снизилась, чтобы не перебивать приятные лесные звуки: шелесты, щебетание, хрусты и где-то, непонятно далеко ли близко, монотонные потуги кукушки. 

- Как вы там спрашиваете, “кукушка, кукушка, сколько мне жить осталось?”, - старательно воспроизвел Вальтер традиционный вопрос, после которого по обыкновению птица заткнулась, выдержала задумчивую паузу и снова начала куковать. 

- Весьма недостоверное предсказание, - хмыкнул Максим, глянув в сторону, откуда предположительно доносился звук. - Я в детстве спросил однажды, а она возьми и замолчи совсем. Испугался ужасно, побежал к деду жаловаться. Он мне подзатыльник отвесил и сказал, чтоб дурью не маялся. 

- Вы не то спрашиваете, - лукаво улыбнулся Вальтер, - девушкам с её помощью нужно выяснять, как долго им ждать суженого. Потому что кукушка - вестник любви, а вы, русские, всё о смерти. 

- Как дедушка Фрейд и заповедовал, - пожал плечами Максим. 

- Это очень плохая логическая цепочка, - усмехнувшись, взглянул на него Шелленберг, - которая может привести нас к неизбежному выводу, что все…

- Гриб. 

- Что? - удивился Вальтер, споткнувшись на ровном месте, так как Исаев внезапно остановился и, отпустив его, свернул в чащу. 

- Какой ещё гриб?! - по инерции последовав за ним, недоумевал Шелленберг. 

- Сейчас узнаем, - запустив руку в карман, Максим достал старенький многофункциональный складной нож. Присев на корточки, он аккуратно подрезал как оказалось крупный  гриб, притаившийся между выступающих корней и дополнительно замаскированный высокой травой. Даже стоя рядом, Вальтер не сразу заметил светло-коричневую шляпку, а усмотреть его издали казалось совершенно невероятным.

- Это белый гриб,  - авторитетно заявил зоркий Максим, весьма довольный находкой, - смотри какой красавец, словно нас ждал. 

- Он съедобный? 

- Ещё какой! Считается самым вкусным из всех лесных грибов. 

Пока Шелленберг разглядывал гриб, Макс азартно осматривался вокруг.  Всего лишь в нескольких шагах от первого из-под ковра опавшей хвои, листьев и травы пробивался ещё один грибок поменьше. Пустое ведро вдруг оказалось очень кстати. Меж тем из пары грибов супа не сваришь, а счастливые находки напоминали, что накануне прошёл обильный ливень, а раз так, было бы расточительством не углубиться немного в чащу в дальнейших поисках. Для безропотно согласившегося участвовать в “тихой охоте” Вальтера (хоть его не то чтобы спрашивали) это стало ещё одним культурно-образовательным мероприятием. Хотя бы потому что он, как выяснилось, вообще ничего не знает о грибах и кроме шампиньонов практически ничего не видел. Отличать съедобные от несъедобных его когда-то пытались научить всё  в том же упомянутом школьном походе, но полезная информация эта благополучно изгладилась из памяти городского подростка. В устах же Исаева даже бытовые заметки о разновидностях грибов, местах их произрастания и кулинарных достоинствах превращались в нечто увлекательное. Особенно при наличии наглядных образцов. Единственное что тревожило Шелленберга - они удалились от дороги. Оглядываясь назад, он больше не видел между сомкнувшимися за спиной деревьями и кустарниками просвета. Грубо говоря, он вообще потерял ощущение направления. Стало ещё тише, прохладнее и заметно прибавилось комаров, словно давно ожидавших прихода человека. В довершение картины небо, проглядывавшее между кронами, затянуло пока ещё прозрачной паутиной туч; освещение леса изменилось, из приятно-золотистого став серовато-угнетающим. 

- А мы не заблудимся? - всё же поделился сомнениями Вальтер.

- Здесь на заплутаешь, - уверенно отозвался Максим, - тем более, мы идем вдоль дороги. 

- Разве мы шли не от неё? 

- Сначала да,  теперь идем как раз параллельно.

Посмотрев по сторонам, Шелленберг обнаружил одинаковый дикий неухоженный лес кругом - ни единого ориентира - и невольно почувствовал себя персонажем сказки братьев Гримм, которого обманом заманили в самую глушь, чтобы бросить на съедение диким зверям. Впрочем Исаев пока не пытался исчезнуть из поля его зрения, наоборот постоянно проверяя, держится он рядом или нет. Максим видимо превосходно ориентировался в пространстве и ничуть не беспокоился, а Вальтер с самого начала их отношений привык равняться на любимого. Если тот спокоен, значит и у него нет повода для тревоги. Получив вводные для начинающего грибника, он, чтоб не быть совсем уж бесполезным, тоже занялся высматриванием всяческих подберезовиков, сыроежек, волнушек, в общем он просто, всякий раз натыкаясь на нечто похожее, звал Максима, предупрежденный о существовании многочисленных ложных версий, лишь только выглядящих безобидно, но способных устроить сюрприз человеческому организму. Ничего хуже отравления в отдаленной от крупного населенного пункта деревне Вальтер вообразить не мог, поэтому предпочитал не рисковать. 

В очередной раз обнаружив сразу два сросшихся друг с дружкой гриба, очень похожих на белые, Шелленберг окликнул Исаева, но будучи уверенным, что правильно определил видовую принадлежность, хотел  самостоятельно извлечь близняшек из земли. Приподняв ветки разлапистой ёлки, чтобы не мешались, Вальтер наткнулся на опрокинутый проржавевший железный остов, в коем еще можно было узнать надгробный памятник только по вылинявшему блеклому овальному фото с призрачным оттиском лица покойного. Надписи уже невозможно было прочесть. За долгие годы разросшаяся ель почти полностью разворотила и скрыла позабытое живыми захоронение. 

-Тут могила, - сообщил подошедшему Максиму Вальтер растерянно и вроде даже виновато, словно невольно кого-то побеспокоил.

- Значит, мы уже вышли к кладбищу, - буднично кивнул Исаев, нимало не смущённый этим фактом. 

    Местное кладбище величали “старым” ещё во времена дедова детства. В окрестных деревнях сменилось много поколений: какие-то семьи переставали существовать по естественным или трагическим причинам, кто-то с концами перебирался ближе к цивилизации и не испытывал охоты совершать многокилометровые поездки ради ухода за скромными могилками предков, о существовании которых возможно и не подозревал вовсе.  А без вмешательства человеческого и без того изначально условные границы кладбища год за годом размывались.  Погост сливался постепенно с окружающей природой, возвращая останки усопших туда, откуда мы все пришли.  Растительность здесь прямо-таки буйствовала, разойдясь на благодатной почве.  

- Пройдем через него и снова вернёмся на дорогу, - глянув на часы, добавил Исаев, решив таким образом срезать путь. Гулять можно и до сумерек, но полно было ещё дел, требовавших его хозяйского внимания.  

- Хорошо, - согласился Шелленберг, проигнорировав протянутый ему ножичек, порывисто поднимаясь. 

- А как же... - вопросительно взглянул на него Максим. 

- Нет, - твердо ответил Вальтер, вдруг совершенно иначе взглянувший на причину плодовитости конкретно этого грибного места, - эти пусть растут.

- За что им такая честь?  

- Насколько уместно собирать грибы здесь?  -  возмущенно моргнув, Шелленберг уставился на него в недоумении. 

- В лесу? - не менее озадаченно переспросил Макс. 

- На кладбище, - поправил Вальтер с брезгливым нажимом. 

- Оно немного дальше. Технически мы ещё в лесу. 

- Технически оно начинается там, где начинаются первые захоронения, - упорствовал Шелленберг, чье настроение заметно испортилось. 

- Ладно, - миролюбиво согласился Исаев, лишь бы не впадать в бессмысленную полемику. В конце концов им действительно пора было возвращаться. - Если хочешь, можем пойти в обход, - заботливо предложил он Вальтеру. 

- Чего бы вдруг? - недовольно прищурился тот. 

- Может тебе некомфортно. 

- Мне нормально. Пойдём уже, меня комары заели, - заворчал Шелленберг, всем своим видом подчеркивая подсознательное желание поскорее убраться отсюда подальше. 

     Но он быстро понял, что поторопился с выводами. Не так уж покойно ему шагалось, когда навстречу чаще и чаще стали попадаться унылые свидетельства скоротечности физической жизни:  покосившиеся кресты, однотипные памятники, ветхие оградки, а порой и просто поросший муравой земляной холмик без опознавательных знаков. Не было никакой уверенности, не попираешь ли ты по незнанию чей-нибудь безымянный прах. Словно прочитав гнетущие Вальтера мысли, Максим вскользь позволил себе заметить, что ввиду продолжительности истории человечества на Земле едва ли есть место, где кто-нибудь бы не умер и не остался в ней лежать. Сосредоточенное сопение и поджатые губы заставили его воздержаться от дальнейшего теоретизирования. Чем ближе они подходили к обустроенной и по-прежнему используемой части кладбища, тем плотнее прилегали друг к другу могилки. Одни выглядели куда более ухоженными, другие ещё не успели прийти в упадок, но легче не стало. Окружающее совершенно не было похоже не то что на светлые европейские мемориальные парки, в коих можно совершать послеобеденный променад, любуясь скульптурными надгробиями под пение птиц меж вылощенных широких аллей, но даже на маленький, переполненный мрамором и скорбью некрополь при церкви, где покоились его собственные бабушки и дедушки. И кроме хаотичной организации и убогости убранств главным образом подавляло ощущение какой-то неизбывной безысходности, будто вопреки религиозным обещаниям в посмертии нет ничего кроме забвения и пустоты. Но судя по спокойному, даже скучающему выражению Максима, обстановка нервировала и провоцировала на Memento mori лишь одного Вальтера. Правда в одно мгновение все переменилось и брови Исаева тоже сошлись на переносице, когда он вопреки собственному побуждению поскорее увести приунывшего Шелленберга из “долины скорби” остановился напротив ничем не отличавшийся от прочих могилы. 

    Между двух крепких высоких берёз стояло три разномастных памятника и ещё оставалось место как минимум для двух по соседству. Кто-то заблаговременно побеспокоился о месте для себя, пожелав упокоиться рядом с любимыми и близкими, рядом с семьей. В пределах ограды было чисто выметено, неприхотливые цветы, высаженные красоты ради, практически превратили надгробия в симпатичные клумбы. Однако несмотря на относительный порядок Вальтеру отчего-то пришла в голову мысль, что не мешало бы обновить краску на всех металлических поверхностях. И лишь затем он сообразил, что суровые лица на черно-белых медальонах хорошо ему знакомы. Вот уже пять дней кряду он просыпается под их строгими взглядами в доме, построенном их трудолюбивыми руками, с их внуком, застывшим теперь в глубокой задумчивости. 

    Колючая неловкость вынудила Вальтера деликатно отвести взгляд от любимого лица, он даже испытал побуждение отойти куда-нибудь в сторонку. Молчание Максима отличалось крайней выразительностью, никто не умел так по-разному и так доходчиво молчать, хотя кажется такое невозможно. Но Шелленберг на собственном опыте убедился, что безмолвие бывает порицающим, анализирующим, саркастическим, усмиряющим, провоцирующим, вопросительным, одобрительным и так далее. А ещё, намерено сохраняя тишину, люди ищут своеобразного внутреннего уединения, даже если они не одни вовсе. В таких случаях Максим на краткое время замыкался в себе окончательно, целиком и полностью предаваясь своим мыслям. Тогда Вальтер со всей его деятельной энергией начинал ощущать себя лишним и неуместным, и если не был сердит на Исаева или им недоволен, то всячески старался не перебивать его вдумчивого молчания. Но отойти куда-то, оставив его наедине с памятью о деде, казалось столь же вежливым, сколь и бестактным. Поэтому не сумев решить как правильнее поступить, Шелленберг остался, ограничившись тем, что удерживал кучу праздно любопытных вопросов как то, кем ему приходится третий похороненный мужчина и под кого выкуплен свободный до поры участок.

  Трагичность и душевность момента испортили муравьи. Крупные красноватые твари бесстрашно сновали по их кроссовкам. Причем чем дольше люди не двигались, тем больше прибывало муравьев и выше взбирались они, ведомые оборонительным инстинктом. Чертыхнувшись, Вальтер стряхнул захватчиков сначала с одной, потом с другой ноги, но это нисколько не повлияло на решительность насекомых, будто даже раззадорив их. На смену сброшенным тут же приходили другие, едва стопа человека снова касалась земли. Суетливые движения отвлекли Исаева, краем глаза наблюдавшего тщетную борьбу несколько долгих секунд. 

- Надо будет, - наконец заговорил он с обычной обстоятельностью, - прибраться тут, прежде чем обратно ехать. 

- Ага, - с готовностью согласился Вальтер, наклонившись почесать щиколотку. Местные муравьи были суровы, сердиты и довольно кусачи.  - Обязательно. Я помогу. 

     Максим тепло улыбнулся и, снова приобняв Вальтера, больше не оглядываясь и нигде не задерживаясь, вывел наконец его на широкую дорогу. Едва кое-как подлатанные местными ворота кладбища остались позади, закончилась процессия из рыхлых, но бесплодных тучек и снова проглянуло солнце. Настроение само собой улучшилось, и Максим умиротворенно и развернуто ещё немного рассказал Вальтеру  о семье, главным образом о своей бабке и дедовом брате. Немного затронул даже отца с матерью, очень поверхностно, все ещё без особой охоты касаясь темы его взаимоотношений с родителями, явно претерпевших ряд осложнений после появления в его судьбе любимого мужчины. 

   Добравшись наконец до дома, они не застали Татьяны Георгивны и, несмотря на недопонимание по вопросам борьбы с вредителями, было немного досадно, что некому похвалиться принесенной из леса добычей. Максим отправился проверять баню, велев покуда поставить грибы в сени. Выполняя поручение, Вальтер услышал как из глубины дома взывает его оставленный в зоне доступа телефон. Во Всеволодово он успешно боролся с зависимостью от смартфона, ставшего почти бесполезным из-за нестабильной плохой связи. Тем более перед отъездом в длительный отпуск он разобрался со всеми могущими потревожить его делами, не брался ни за что новое и заранее предупредил всех работодателей о сроках своего отсутствия. Но впрочем это ничуть не отменяло чью-то возможно срочную в нем потребность. Высветившееся на экране имя звонившего немного озадачило его, но не настолько, чтобы он заподозрил подвох. 

- Привет, Вильгельм, -  поздоровался Шелленберг. - Что-то случилось, старина? 

- Здравствуй, Вальтер, -  донеслось из динамика, и голос точно не принадлежал его бывшему коллеге и товарищу по партии Хёттлю. 

Шелленберг хотел было немедленно бросить трубку, но победило тревожное любопытство. 

- Что ты сделал с Вильгельмом? - потребовал он немедленного ответа. 

- Ничего, - отозвался Гейдрих, возмущённый оскорбительным предположением, - почему я вообще должен был с ним что-то сделать? 

- Ты звонишь с его номера, - привел веский довод Вальтер, догадавшись, что едва ли Вильгельм добровольно отдал Райнхарду свой телефон. 

Он брал с него слово не распространяться в коллективе, что они поддерживают связь, и главным образом не давать понять это партийному лидеру. Тем более что огласка совершенно была Хёттлю невыгодна по целому ряду служебных причин. 

 После отъезда в Россию Вальтер недолго смог вытерпеть в безвестности. Его преследовало зудящее чувство незавершенности, и порой обуревала тоска, свойственная крайне ответственным работникам, всецело посвятившим себя какому-либо занятию, а потом резко выдернутым из привычной деятельности. Даже зная, что ничего без него в VDI не развалится, во всяком случае сразу, Шелленберг не мог оставаться совсем безучастным. Информации, черпаемой из доступных публичных СМИ, ему не хватало, она не давала представления о внутренних процессах организации. Вальтер же хотел по возможности оставаться в курсе происходящего непосредственно на кухне партии. Для того, поразмыслив, он возобновил контакт с несколькими бывшими подчиненными, лояльными лично ему, разумными и не склонными сплетничать, с которыми поддерживал похожие на дружеские отношения. Через них он узнавал, чем занят Гейдрих, какие принимает решения, планы на будущее и вообще свежие новости из первых уст. 

 Самым важным и близким к верхушке “агентом” был именно Хёттль, кроме прочего еще и ставший восприемником некоторых обязанностей Шелленберга. Неугомонная амбициозная натура Вальтера просто не позволила упустить шанс, пусть и косвенно, но продолжать участвовать в жизни оставленной партии. Он взялся давать Вильгельму дружеские советы и консультации, какие тот, будучи в сущности тщеславным и завистливым, благодарно принимал, а позже, стараясь выслужиться, преподносил как собственные идеи и наработки. Откровенное присвоение ничуть не беспокоило Вальтера, не искавшего более славы на данном поприще, скорее альтруистично болевшего за общее дело. Их с Вильгельмом обоих устраивала анонимность его самочинного вмешательства. Об одном лишь просил Шелленберг приятеля, сохранять осторожность, так как предполагаемая реакция Гейдриха, по утверждениям Хёттля давно позабывшего про нерадивого помощника, могла быть резко негативной. Причем Вальтеру ничего не грозило уже, а Вильгельм рисковал попасть под винт.  И похоже тот в чем-то все же прокололся.

- Потому что иначе до тебя не достучаться, - резонно заявил Райнхард, действительно давно с огромным вниманием относившийся к иным предложениям Хёттля. 

Он превосходно знал манеру Шелленберга выражаться, его характерные обороты, стиль, в каком он излагал свои мысли устно или письменно. Кое-какие вопросы и темы они прежде уже обмозговывали вместе, много беседуя как в рабочее время, так и в интимной обстановке. И вдруг  прежде близкий к Вальтеру сотрудник, месяцы спустя после его самоустранения, начинает задвигать на совещании подозрительно знакомые предложения.  При этом слово в слово повторяя доводы, какими Шелленберг однажды уже осыпал Райнхарда. Причем Вильгельм в упоении докладчика был напорист и смел, свято уверенный в солидности и безупречной логике своих тезисов. Вальтер обсуждал их с ним накануне, любезно сжато накидав в электронном письме, попутно горячо настаивая “переписать своими словами” и лишь опираться на них, но Хёттль пренебрег рекомендацией. 

  Хмурясь, Гейдрих слушал этого болвана, не подозревавшего, что внимающий ему лидер впервые ознакомился с сутью доклада, валяясь на кровати в гостиничном номере Шелленберга. Лежавший рядом на животе полуголый Вальтер атаковал его многословными речами, раз уж друг заявился к нему на ночь глядя уточнить планы на день грядущий. Распинался он долго и занудно и  заткнуть его удалось, лишь буквально укусив за задницу. Но откуда бы Вильгельму знать столь пикантные подробности, верно?

Таким образом Райнхард выяснил, что Вальтер продолжает совать нос в партийные дела. Взяв Хёттля на заметку, он попытался вычислить, кто ещё по старой памяти и дружбе сливает беглецу сведения. Внутренним уставом передача любой информации третьим лицам строго запрещалась и расценивалась как умышленное вредительство. Даже полуправдивая сплетня, попавшая не в те руки, может горько аукнуться предприятию в целом. В условиях постоянного соперничества и шлейфа из завистников и недоброжелателей подобное особо важно было пресекать на ранних стадиях. К сожалению, другие “резиденты” Шелленберга явно были мудрее и лучше притворялись. Мюллер составил список наиболее вероятных информаторов, однако ничего кроме собственных соображений в подтверждение их причастности привести не смог. Нападать же на соратников, не имея убедительных улик, не имело смысла. Да и никого порицать или разгонять Гейдрих не торопился, в глубине души даже радуясь вскрывшимся обстоятельствам. “Расстрельный”, с подачи шутника Мельницы,  список подкреплял убеждённость Райнхарда в возможности возращения блудного помощника в лоно родной партии, а заодно и в тень её лидера, его окружение и постель. Иначе зачем так печься о её будущем, даже издалека пытаться навязать Гейдриху свое мнение посредством глупых марионеток. Кому-то явно чего-то не доставало в России. 

- Может не стоило начинать все свои сообщения с оскорблений? - припомнил Шелленберг очевидные на его вкус причины, почему Райнхард оказался забанен везде.  

 Хотя столь радикальным импульсивным методом он сам решил банально перестраховаться и уберечь себя от соблазна вступить с разъяренным Гейдрихом в токсичный диалог, неизбежно изобиловавший бы бранью и взаимными обиняками. Райнхард в припадке спесивой дури на короткое время превратил его жизнь в сущий ад. После ссоры, когда тот посмел применить к нему реальное насилие, и унизительного возвращения Вальтера, впавшего в хандру от нерешительности, видно почуяв в друге слабину, он перестал соблюдать даже элементарную вежливость. Разобиженный якобы изменой Гейдрих не давал Шелленбергу ни минуты покоя, изводя придирками и лишний раз стараясь прилюдно “поставить на место”.  При этом он стал пристальнее следить за тем, чем и где занимается его помощник, чтобы при случае дёрнуть и без того укороченный поводок. У Вальтера всерьёз начала развиваться легкая паранойя, с садистской нежностью пестуемая  завуалированными  угрозами и намеками негодяя Мюллера. Здравый смысл конечно уверял его, у Мельницы, как впрочем и у Райнхарда, коротки были руки причинить какой-либо ущерб Максиму или даже ему самому. Да и нужды никакой в том не было. Но ещё Шелленберг помнил несколько странных случаев, имевших место в прошлом, и манеру Гейдриха иногда самонадеянно перегибать палку.  Пришлось стиснуть зубы и стоически сносить все это демонстративно угнетающее обращение, лишь бы успокоить отчего-то растревожившееся осиное гнездо. 

Вальтер решительно не понимал причину негодования Райнхарда. Он не видел в его поведении ничего кроме эгоистичной мстительности и жестокой несправедливости по отношению к нему лично. Разве он хоть когда-нибудь подвел друга в чём-то, разве он предавал его? Он не мог припомнить, чтобы они клялись друг другу не то что в верности, тем более в любви до гроба. Они конечно были гораздо ближе, нежели просто лучшие друзья, но не сам ли Гейдрих агитировал не придавать “бонусам” ключевого значения. Должно же было быть у него элементарное уважение и понимание, что Вальтер живой человек, а не красивый удобный атрибут. Рано или поздно он все равно бы поведал Гейдриху об отношениях с Максимом и им неизбежно пришлось бы как-то разбираться в их неоднозначной, эмоционально запутанной истории. Но Шелленберг, видимо от большой симпатии к Райнхарду, которого он знал с разных сторон, даже с тех, что можно назвать положительными, надеялся на дипломатическое разрешение ситуации.  Он чаял остаться ему другом, ведь испытывал благодарность за все, что тот сделал для него, какое-то время и вправду был к нему неравнодушен и вообще…после стольких лет с кем-то рядом, разве можно вмиг стать кому-то чужим и безразличным. Крутой нрав и скверный характер несомненно дали бы о себе знать, и Вальтер готовил слова для усмирения, подбирал аргументы, однако элементарно перемудрил с конспирацией в поисках лучшего подхода и ожидании пресловутого “подходящего” момента.

Впрочем поступки Райнхарда наглядно свидетельствовали о заведомом провале всяких демократических способов договориться. Он не желал ничего ни слышать, ни знать, как следствие бессмысленно было перед этим самовлюбленным “людоедом” стелиться. Своим свинским поведением  он лишь придал Вальтеру дополнительной мотивации. Трудно было приготовиться к отъезду под неусыпным контролем Мюллера, но и на старуху бывает проруха так сказать. Скрепя сердце Шелленберг прибег к помощи таких людей, о чьем пособничестве узнай Гейдрих, психанул бы ещё пуще и самолично придушил бы помощника. Однако Вальтер собирался улететь с любимым человеком достаточно далеко от доморощенного деспота, и не имело значения чьим должником он станет. В тот момент его уже не интересовали ни выборы, ни карьерные амбиции, он просто хотел уехать с Исаевым и будь что будет. Человек сам выбирает свою судьбу, и он решил начать с нуля, сохранив при этом самоуважение. 

   К стыду своему Шелленберг все равно побаивался Гейдриха и, даже засыпая на новом месте в Москве под боком у Максима, продолжал нервничать. Если бы не катастрофическая усталость, может статься, он вовсе не заснул бы в тот напряженный день. Лишь два дня спустя, закончив обзванивать “отцов-основателей”, готовых встать на его сторону, Вальтер позволил себе чуть перевести дух. Как и Райнхарда, его тоже отчитали за “романтический припадок”, несвоевременный и неуместный.  В него вкладывались средства, его нанимали с долголетним расчетом, и как минимум они имели право знать причину такого внезапного развала сыгранного тандема, хотя бы затем чтобы выступить арбитрами и попытаться уладить дело миром. И какого черта вообще Шелленберг не может “любиться” со своим партнером с сохранением должности и оклада? Ничего кроме расплывчатых объяснений оправдывающийся Вальтер предложить не мог. Впрочем кое-кто сумел понять в чем загвоздка и благосклонно принял его отставку, взяв на себя труд попытаться умилостивить прочих.  “Отдохните, Вальтер, - пожелали ему, - смените род занятий, если хотите, могу вас кое-кому рекомендовать, а там посмотрим”. 

  Это “там посмотрим” ничуть не гарантировало Шелленбергу окончательное списание со счетов. Мудрые люди не разбрасываются кадрами, тем паче по нелепым поводам. Однако это значило, что он может жить дальше как ему заблагорассудится. Большие шишки здраво решили дать им обоим перебеситься по отдельности, Вальтер полностью с ними согласился в части касаемой Гейдриха. Он надеялся друг отбушует и смирится с его выбором. И лишь бы не подливать масла в огонь, старательно избегал любого общения, понимая, что любая неосторожная фраза лишь взорвет их обоих и никакого конструктива они не добьются. Да и по поступающим вестям Райнхард рвал и метал, дойдя даже до звонков его матери. Хотел уговорить её повлиять на сына, не учтя, что Вальтеру пришлось исповедаться ей накануне отлета почти во всем. В противном случае фрау Шелленберг обещала немедленно скончаться от разрыва сердца по извещении, что её младшенький внезапно подрывается с насиженного места и улетает в Россию. С ЛЮБИМЫМ МУЖЧИНОЙ! Все её дети давно были взрослыми и самостоятельными, из гнезда их разбросало не просто по Германии, а по всему миру, но столь крутой поворот пробудил в ней деятельное материнское участие. Вместо поддержки Райнхард получил от нее нагоняй несмотря на их весьма условное знакомство. Лидия подняла семерых едва ли не водичночку, отец мало участвовал в воспитании отпрысков, пропадая на работе, вечно занятый финансовым обеспечением многодетной семьи; она была уверенной в себе несгибаемой женщиной и нисколько не боялась грозного Гейдриха. Если ни у кого не хватает духу приструнить наглеца, то так и быть, она сама щелкнет его по носу.  Едва ли он когда получал более решительный отпор и видимо под впечатлением снизошел до почти откровенной беседы. С материнских слов: “Райнхард страдает и раскаивается”.  Шелленберга тогда аж передёрнуло: до чего изворотливым и убедительным мог быть его друг при необходимости, смог пронять его разгневанную мать. Даже у него, любимого сыночка, никогда не получалось обмануть её обостренную интуицию. 

 Он не верил, что Райнхард раскаивается, ещё сложнее было поверить, будто он способен испытывать какие-то чувства кроме уязвленной досады. Лишь притеснённая гордость не давала покоя бывшему шефу, а вовсе не что-то иррациональное. Тем временем у него все превосходно складывалось в Москве, он был крайне доволен развитием отношений с Исаевым. Вопреки бытовым мелочам, различию темпераментов, часто диаметрально противоположным точкам зрения на окружающий мир они лишь крепче спаивались духовно. Мыслям о Гейдрихе долгое время не находилось места. Ласково и последовательно Максим вытеснял того прочь из их совместной счастливой жизни. Случилось им однажды даже повздорить из-за категоричных высказываний Исаева относительно скромного, но успеха VDI на выборах. Тогда задетый до глубины души Вальтер упрекнул любимого в банальной ревности. На что тот, в очередной раз беспощадно раскритиковав организацию в целом и особенно личность “главаря банды”, резонно заявил готовившему ужин Шелленбергу: 

- Зачем мне ревновать? Ты здесь,  он там, - Макс кивнул на экран телевизора, где на немецком канале в новостях ненароком мелькнула физиономия Гейдриха. - Я победил. А у тебя картошка пригорает. 

 Ворчливо Вальтер напомнил Исаеву, что никакого соревнования не проводилось, попутно возликовав, что эти двое не знакомы в принципе. 

   Не добившись результата, гордый Райнхард перестал до него докапываться, с головой окунувшись в работу и по сообщениям окончательно примирившись с его уходом. К обоюдному их благополучию, как полагал Шелленберг. Им обоим определенно гораздо лучше было порознь, во всяком случае, как выразилась фрау Шелленберг, после того сколько “они наломали дров”. 

- Допускаю, что был чересчур резок, - вкрадчиво признал Гейдрих, - в плане выбора выражений. Но поставь себя на мое место, я был зол.

   Вальтер презрительно фыркнул. Старая песня “Я был зол, потому что ты вел себя неправильно”, “знаешь меня, а бесишь”, “ты сам нарвался” и другие веселые куплеты. 

- Чего тебе от меня нужно? - стараясь миновать знакомые рулады, перешёл Вальтер непосредственно к сути. 

- Я хочу знать, - устало вздохнул Райнхард на том конце провода, - когда все это закончится? 

- В каком смысле? - непонимающе моргнул Шелленберг.

- Когда ты планируешь вернуться в Берлин? 

- В Берлин? - переспросил Вальтер, нервно облизав губы. Хотел бы он сам иметь ясное представление о том, где окажется вскоре. Формально Максиму светило новое назначение, но для Вальтера то была сущая лотерея. Исаев не обсуждал с ним свои служебные неурядицы или перспективы, оставалось лишь ждать и надеяться, что его начальство снова отправит их в Европу. 

- Не знаю, однажды наверное, - уклончиво ответил он в итоге. 

Гейдрих выдержал короткую многозначительную паузу, и Вальтер готов был побиться об заклад, что он там в Германии удовлетворенно ухмылялся. 

- Неужто ты решил просить российского гражданства? 

- Знаешь, сейчас это модно. Однако какая разница лично тебе? 

- Я не теряю надежды, Вальтер, что в тебе возобладает здравый смысл. Серьезно, ты уже все доказал. Я был не прав. Я негодяй, подонок, тиран, абьюзер, кто тебе угодно, - торопясь миновать неприятную часть, наспех перечислил Райнхард. - Правда ты и прежде знал о моих недостатках. Но я готов работать над этим. Если тебе важна независимость, будет тебе независимость и свобода действий. Если тебе нужно больше внимания, разберёмся и с этим. Хватит набивать себе цену. Все уже и так поняли, какой ты незаменимый и полезный и как предан партии, никак вон даже успокоиться не можешь.  Заканчивай впустую тратить время. Уверен, ты уже вдоволь налюбовался русскими просторами и выспался на сто лет вперёд. 

- Что-то это не шибко похоже на извинения, - упрямая эмоциональная близорукость Гейдриха уже даже не злила Шелленберга, а забавляла и вызывала приступ легкой жалости. 

- Я давно простил тебя, Вальтер, - милостиво сообщил Райнхард, - и надеюсь ты тоже сможешь извинить мою импульсивную жестокость. Мы же всегда находили компромисс, разве нет? 

 Точнее Вальтер чаще уступал натиску Гейдриха, ищущего примирения, попутно выбивая из него обещания впрок или продавливая неприятные ему решения, лишь бы не остаться совсем в минусе. 

- Ты похоже не улавливаешь, Райнхард, - покачал головой Вальтер. 

- Неужели? 

- Я вовсе не “набиваю себе цену” и не пытаюсь поддразнить тебя. Черт возьми, дело вообще не в тебе! 

- Вальтер, чего такого наобещал тебе этот...

- Райнхард, - перебил его Шелленберг, - у нас с Максимом серьёзные полноценные отношения. 

- О Боже, Вальтер, вот только не надо втирать мне бабскую чушь про любовь, - протянул Гейдрих, скептически закатывая глаза к потолку. 

- Не строй из себя совсем уж конченого негодяя, - взмолился Шелленберг, - ты любишь Лину, как ни одну другую женщину на Земле, я знаю. Поэтому ты прекрасно понимаешь о чём я. 

В трубке снова замолчали, вероятно обдумывая услышанное. 

- Так что я рад, что ты считаешь меня незаменимым и готов меняться к лучшему, - пользуясь заминкой, перехватил инициативу Вальтер, - но вне зависимости от того, вернусь ли я в Берлин, в Германию, ничего не изменится: в партию я не вернусь. Хотя с радостью остался бы твоим другом, если бы это было возможно.

- Что, возлюбленный не разрешает тебе играть в политика? Или он уже перекрестил тебя в марксиста, что ты настолько категоричен? - ядовито поинтересовался Райнхард. 

- Убеждения Максима никак не влияют на мои собственные, - немедленно ощетинился Вальтер. 

      Впрочем сие смелое утверждение справедливо было лишь отчасти. Негативное отношение Исаева к его членству в VDI напрямую повлияло на решение не просто уволиться, но и сдать партбилет, так сказать в знак доброй воли. По той же причине он скрывал от Макса свои махинации с Хёттлем и прочими, на голубом глазу уверяя его, что мол уже не ведает, чего у них там в штабе происходит. Он любил Исаева, уважал его мнение и жизненную позицию, но и свои принципы тоже готов был отстаивать. Ну или держать при себе, не обнажая без нужды, ради сохранения “погоды в доме”. 

- Как трогательно, Вальтер, - миролюбивое настроение Гейдриха сменилось на откровенное злопыхательство, - очевидно тебя действительно есть с чем поздравить. Это же такое достижение, всю жизнь мечтать стать министром иностранных дел, а кончить подстилкой дипломата. 

   Наверное Райнхард лишь мгновением позже осознал, какую ошибку совершил не сдержавшись. Телефон замолчал, когда связь резко оборвалась. Поборов желание швырнуть мобильник в стену, он выругался, помянув и вздорную потаскуху и себя идиота.  Параллельно с ним негодующий Шелленберг в раздражении тыкал пальцами по экрану, торопясь отправить проклятый номер в черный список, на случай если этот самовлюблённый придурок надумает перезвонить. 

- Козел! - чертыхнулся Вальтер в процессе и собирался присовокупить ещё пару ласковых эпитетов, но заметил Максима.

    Облокотившись на холодильник, тот пристально смотрел на него из кухни. Из-за  прилива злости Шелленберг не услышал, как он вошёл, и мог только надеяться, что Исаев не стоял там все это время. 

- Все в порядке? - спросил Исаев, развеяв опасения Вальтера.

- Ерунда, - улыбнувшись ему, небрежно отмахнулся тот, - небольшой рабочий момент. Ничего не могут без меня сделать, - добавил он, легкомысленно хмыкнув, однако похоже Максима это не очень убедило. Какое-то время он продолжал испытующе изучать его своим проницательным взором, но Шелленберг успел привыкнуть к такому воздействию и выработать кое-какой иммунитет.

- Хорошо, - в конце концов кивнул Макс и открыл  холодильник. 

- Что собираешься делать? - с невинным видом поинтересовался Вальтер, неосознанным вороватым движением убирая телефон в карман. 

- Мариновать мясо, - глухо донеслось в ответ. 

- Могу я чем-то помочь? - добровольно вызвался он, зайдя в кухню. 

- Да, можешь постоять рядом и развлечь меня беседой. Например о рабочей ерунде. 

  Дернув бровью, Шелленберг сложил на груди руки, дивясь каким дотошным порой бывает Исаев. Особенно если чувствует подвох. Интуиция у человека сверхъестественная. Однако лисий характер столь грубыми провокациями не возьмёшь, да и было б из-за чего переживать. 

- Я же сказал, ничего интересного или срочного. Не хочу даже думать об этом, пока мы в отпуске, тем более обременять всякими мелочами тебя, - скучающе разъяснил Вальтер. - И не то чтоб ты сам частенько баловал меня увлекательными историями о своей работе,  - упрекнул он между прочим. 

Перестав шуршать пакетами, Максим оглянулся на него. Пришлось признать, довод резонный, не поспоришь. При том хитро ухмыляющийся Шелленберг совсем не выглядел расстроенным или напряженным, поэтому Исаев предпочел принять сказанное на веру.  

- В таком случае можешь порезать лук, - распорядился он.

      Женское сердце отходчиво - особенно если дело касается нерадивых городских мужчин, ничего не понимающих в жизни - поэтому цветастый халат Татьяны Георгиевны вскоре снова замелькал на огороде. Она вернулась помочь накрывать субботнее застолье в беседке, ибо не мужское это дело. Однако к шашлыку поклялась не прикасаться, ведь мясо уважает исключительно мужские руки. Прежде чем Вальтер смог разобраться в этом своеобразном кулинарном парадоксе, тётя Таня послала их обоих в баню, чтоб значит не мешались под ногами. 

За долгие часы парилка основательно прогрелась и готова была оздоравливать немецкий дух. 

- Нужно совсем раздеваться? - с порога принялся сыпать вопросами Шелленберг. 

- Можешь остаться в плавках, - милостиво разрешил Максим, стараясь не ухмыляться слишком уж откровенно. - Хотя едва там ещё осталось, чем меня удивить. 

- Просто в кино все обычно в простынях, - припомнил Вальтер пьяных патрициев из без конца повторяющегося в новогодние праздники фильма о превратностях судьбы. 

- Потому что баня общественная, а здесь никто не подглядывает, - заверил Исаев, подавая личный пример обнажения. - И вообще, какой-то ты у меня стеснительный для европейца. 

- Не всем европейцам по нраву сверкать частями тела на нудистских пляжах и в публичных купальнях, - опроверг все же начавший раздеваться Вальтер. - К тому же я католик, - добавил он со значением, - меня воспитывали в любви к скромности и прививали консервативные нравственные ценности.  

Максиму впору было бы уточнить, куда же периодически пропадает его целомудренная сдержанность, причем испаряется будто отродясь не было. Хотя он бы слукавил сам, если бы принялся порицать этакие метаморфозы, едва ли бывая особенно против.  

- Действительно, - согласился он, нахлобучив на застенчивого ревностного католика войлочную шапку-колокольчик, - как это я позабыл. 

Подозревая плохо маскируемый сарказм, Шелленберг наградил его недовольным взглядом. Но едва Максим сам надел войлочную будёновку, уголки его губ предательски дрогнули. Воспринимать Исаева всерьёз с огромной красной звездой во лбу было совершенно невозможно. 

- Ты как этот… как Чапаев, - выдал Вальтер, припомнив изображения обессмерченого в анекдотах культового русского. 

- Угу, - только лишь хмыкнул Макс, решив не вдаваться в подробности о том, что Чапай предпочитал папаху и в чем собственно разница. Очень уж хотелось поскорее перейти к банным процедурам непосредственно. 

- А можно фото? - взмолился Шелленберг. - Для личного пользования. 

- Ты же знаешь, что нет, - неумолимо отозвался Исаев, гостеприимно открывая перед ним дверь в парную. 

Конечно он ничего не имел против фотографирования в принципе, но в силу врожденной скромности и специфики работы не особенно любил это дело. И к тому же лично не одобрял  нездоровую страсть современных поколений к самолюбованию и пустому бахвальству в соцсетях. Он предпочитал не запечатлевать моменты для кого-то, а проживать их, или преодолевать, в зависимости от обстоятельств. Впрочем он готов был простить её молодым людям, подверженным влиянию модных тенденций, так как и сам бывал юн и не сразу стал мудрым господином Исаевым. Вальтеру же он с самого начала прощал многое, чего не простил бы ни себе, ни кому-то другому, так как тот прекрасно знал “с чем едят” социальные сети и держал аккаунт закрытым для посторонних неодобренных глаз, просто тоже был внушаемым детищем культуры потребления. В довершение, телефон - вещь потенциально теряемая, а посему совершенно не подходящий носитель для хранения пикантных фотографии.  Даже ради сугубо личного пользования. 

- Зануда, - фыркнул Шелленберг, перешагивая порог парилки и немедленно оказываясь в её жарких объятиях. 

В целом Максим ничуть не слукавил, заметив днём, что баню ни в коем случае нельзя сравнить ни с сауной, ни с хамамом, вообще ни с чем, с чем Вальтер сталкивался ранее. В цивилизованных фитнес-центрах и спа-комплексах сауны как правило просторны и светлы.  Парилка старенькой деревенской баньки отличалась скромными размерами и низким потолком, а из-за переполняющего её тепла казалась ещё теснее. Две лампочки по углам, прикрытые деревянными абажурами, и единсвенное крошечное двойное окошко создавали более чем интимное сумеречное освещение. И сей душный липкий полумрак насыщен был непривычными звуками гудящего в недрах печи пламени, бульканьем воды и ароматами чего-то древесно-лесного. Шелленберг ощущал себя неофитом, спущенным в сакральную пещеру для прохождения дикарского испытания перед посвящением в некую тайну, тайну русской души. 

Ибо поначалу, сидя в миниатюрной рукотворной преисподней, он всеми фибрами пытался уловить, в чем собственно “соль”, в чем “изюминка” подвергать организм столь экстремальному воздействию. Кроме того что “раскрываются поры”, хотя при тех температурах вполне могут начать раскупориваться и чакры. Впрочем глядя на явно блаженствующего Максима, Вальтер расслабился, следуя его примеру, и пришёл к заключению, что в целом сей культурный феномен можно объяснить чисто географическими причинами. В конце концов, финны и норвежцы тоже больные до сидения в сауне и, может статься, помешаны на том не меньше русских, холодный климат неизбежно накладывает отпечаток на традиции. 

Когда он уже начал проникаться, со второго захода, Максим от души плеснул на раскаленные камни, зло зашипевшие в каменке, и взялся за заблаговременно замоченный в кипятке веник - здоровый пучок сухих березовых веток, любезно предоставленный Татьяной Георгиевной из собственных запасов. Последовавшее предложение прилечь на полок Вальтеру показалось угрожающим вдвойне ввиду совета лечь “лицом в ковш с холодной водой”.  Со слов опытного банщика так должно было “легче дышаться”.  Стараясь не думать как выглядит со стороны, Шелленберг смиренно следовал инструкциям. Надо отдать должное, над ковшом действительно дышать было куда приятнее. Однако едва Макс провел над ним веником, не коснувшись пока, и кожу шершаво лизнула волна жара, Вальтер встревоженно приподнялся на локтях. 

- Так, а какое у нас стоп-слово? - оглянувшись, обратился он к Исаеву.

- Его нет, - безжалостно улыбнулся Максим, с садистской нежностью надавив ему на плечо и уложив обратно. - Потерпишь немножко. 

- Не хочу быть атаманом, - только и успел пробурчать из ковша Вальтер, прежде чем его знатно отходили веником. 

- Вы точно чокнутые, - комментировал он после в предбаннике между жадными глотками воды, - как есть... все поголовно... Это же надо до такого додуматься!.. Изобрести!.. Лупцевать друг дружку мочеными розгами!

Расслабленно откинувшись спиной на бревенчатую стену, Исаев переводил дух, сидя на старенькой тахте. Стенания напаренного немца он слушал с улыбкой. Он кажется тысячу лет не был в бане, скучал по правильной парилке в Германии и радовался уже тому, что наконец-то оказался тут. Соприсутствие Вальтера, его эмоциональные реакции лишь добавляли удовольствия. Потянувшись, Максим снял с его настрадавшейся ягодицы прилипший березовый листочек. Замолчав, тот вопросительно оглянулся. 

- Помнишь, ты про “банный лист” спрашивал? - отозвался Макс, продолжая крутить листочек в пальцах.

Подчеркнутое равнодушие к его возмущению пробудило в Вальтере задор и мстительность. Впрочем задор могла пробудить вальяжная, ужасно сексуальная поза Максима, к сожалению Шелленбергу было слишком жарко, потно и обидно, чтобы осознать собственное возбуждение целиком. К тому же та тахта, кроме того что скрипела, еще и на ладан дышала. Зато после порки, считающейся здесь сродни массажу, злости для вендетты у него было хоть отбавляй: 

- Можно я тебя тоже отхлестаю?

Почему-то вопрос совсем не показался Исаеву грозным, и эффект возымел совершенно противоположный:

- О, пожалуйста, я буду тебе очень признателен, - искренне обрадовался Максим. 

Вальтер очень старался заставить русского медведя просить пощады, но судя по тому как заразительно Исаев смеялся под веником, он был ещё слишком неопытен в банных извращениях. Но черт возьми, он был достаточно опытен в извращениях иного рода, пусть обстановка и не располагала к чему-то существенному.   

 

    Отмытые до скрипа они вывалились из бани лишь через несколько часов, о чем им не преминула сообщить тётя Таня, сказав что успела решить, будто они там - кто с непривычки, а кто с отвычки - оба перегрелись и отключились.  Как главный виновник задержки, Вальтер неловко улыбался, глядя в сторону, Максим, ничем себя не выдав, отправился разжигать мангал.  Стол в чисто выметенной беседке уже был накрыт и буквально ломился под тяжестью тазика салата и всевозможных закусок. Если бы Шелленберг не пожил в России какое-то время, он спросил бы сколько народу ещё ожидается. Но он успел свыкнуться с русским гостеприимством и любовью обильно кушать в праздники или даже без повода.  Пока доходили угли, Татьяна Георгиевна сама сходила в баню помыться. Вернулась она посвежевшей, в явно новом, еще ни разу не ношеном легком платье с сырыми, рассыпанными по плечам волосами. Когда нанизанное на шампуры вместе с овощами мясо отправилось жариться, она призвала к первому тосту. Традиционно выпили за то, “что все мы здесь сегодня собрались”. 

      Видимо аромат от мангала шёл очень интенсивный и далеко распространился по деревне, впрочем по версии тёти Тани дух шел не от мяса, а от наливки, но вскоре за забором замаячил засаленный картуз. Громко постучав посохом в калитку, Николаич нарисовался у беседки. Естественно не пригласить пожилого человека к столу было бы верхом бестактности. И словно не хватало народу для некоего деревенского кворума, вскорости появилась благоухающая Светлана при параде, неизвестно посредством каких органов чувств угадавшая повод зайти на огонёк. Возможно шла он на удачу. Не сказать, чтобы хозяин дома рад был её видеть, хоть и не выказал этого внешне, зато Вальтер внезапно проявил сердечное радушие вместо него, позвав её присоединиться.  Как и положено, немного поломавшись и поотказывавшись, притворяясь совершенно случайно шедшей мимо, Светлана согласилась присоединиться к честной компании.  Однако усесться рядом с Исаевым у нее не получилось: по одну сторону от него сидела тётя Таня, а по другую Вальтер. Просить кого-то поменяться местами она постеснялась, да и Шелленберг никуда бы не сдвинулся, как и достаточно осведомленная Татьяна Георгиевна. К людям стали прибиваться и звери, учуявшие подачки. Матроскин притопал с огорода и устроился на перилах позади Вальтера, щекоча ему затылок хвостищем. Дуралей же Полкан забегал непрестанно, покуда ему не кинули кусок шашлыка. 

    Летние вечера летят быстро и незаметно перетекают в ясные звездные ночи. В беседке зажгли лампу, ставшую центром притяжения пары загипнотизированных светом мотыльков и другой мелкой мошкары.  Разговоры текли оживленно: о России, о загранице, о прошлом, чуть-чуть о политике. Максим с Вальтером сидели очень близко, то и дело соприкасаясь, и никого из присутствующих это не смущало. Хотя бы потому, что Исаев работал синхронным переводчиком и тихо переводил сказанное,  склоняясь к уху немца.  К тому же бутылка наливки быстро опустела, как и бутылка вина, предоставленная в распоряжение не употреблявшей крепкие напитки Светланы. То ли с досады, то ли из-за хорошей компании она приговорила её удивительно оперативно. Впрочем на свежем воздухе пилось легко, Вальтер и сам не заметил, как вошел в приятное состояние воздушной легкости. Идеально сбалансированное захмеление, когда становишься восприимчив к красоте окружающего мира и ко всякому прекрасному в принципе. К прекрасным искренним людям, незамысловатой пище, по совести способной затмить вкусом блюда многих изысканных ресторанов.  

    Игнат Николаевич взялся развлекать их байками, больше Вальтера конечно, другие слушатели были менее внимательны, им было не впервой. А вот в немца старик вцепился взглядом, благо сидел напротив, и живописал ему в лицах одну легенду за другой. И про меч, и про змей гигантских, а покончив с историями, почерпнутыми из телевизора, перешёл к байкам местечковым: и про ведьму, ещё при Советах жившую в теперь заброшенном доме, и про то, как она извела семью председателя колхоза проклятьем, и про Петьку-пастуха, которого в девяностые в Омуте утопила русалка. Исаев даже не особенно пытался поспевать с переводом, передавая самую суть в коротких фразах. Шелленберг с расширенным домашней настойкой сознанием, захваченный мимикой и жестами старика, начал воспринимать информацию на каком-то подсознательном уровне, и замолчи Максим совсем, даже не заметил бы.

- Ты звал меня купаться к Омуту, - уловив знакомое название, возмутился Вальтер, повернувшись к нему, - а там русалка людей топит. 

- Имя той русалки водка, Вальтер, - скептически хмыкнул Максим, в отличие от немца знавший, что в каждом прибрежном селе должно быть свое гиблое место, свой гигантский сом, а если не сом, то русалка, на чью совесть вешают каждого незадачливого утопленника. 

- Вот не прав ты, Максим Максимыч, - сердечно обиделся Николаич, разобравший знакомое слово в его ответе. - Петька в завязке был, на тот момент уже с полгода как. 

- В завязке, как же, - фыркнула Татьяна Георгиевна, - его отродясь-то трезвым не видал никто. Сколько бед на селе по пьяни понаделал, окаянный, дверь мне вышиб, когда жена его от побоев у нас пряталась. 

- Злопамятная ты женщина, Танька, - осуждающе покачал головой старик, - о покойничках либо хорошо, либо … а давайте за усопших?

             Выпили за усопших торжественно, молча, не чокаясь, отчего взгрустнулось всем присутствующим без исключения. Беседа замерла на неловкой теме и застопорилась. Угли постепенно умирали на дне мангала, отбрасывая алый отблик. Беседку обнимала тихая светлая ночь. Вальтер почувствовал завершение банкета в затягивающемся тягостном молчании.  И вдруг Татьяна Георгиевна запела, тихонько так, несмело, не уверенная, поддержат ли её.  Николаич подхватил за ней со второй строчки, протяжно и щемяще, придав голосу тёти Тани силы и громкости. Русская душа стремилась выразить себя в песне, во всяком случае душа определённого, ещё не испорченного и не тронутого распадом, будь то экономическим, политическим или культурным, поколения. Через песню душа это изливала в мир избыток тоски, любви, горя, счастья, избыток эмоций, какие вырабатывала в объёмах, не умещающихся даже на её необхватных широтах. Шелленберг уже сталкивался с подобным.  Однажды они с Максимом лежали в постели в полутьме, лежали молча, насытившись любовь, довольные и уставшие, и невероятный русский затянул вполголоса песню про коня.  Вальтер не понимал ни слов, ни какого хрена вообще, сначала решил, будто у Исаева от хорошего секса крыша поехала.  Но тот так проникновенно пел, словно не было ничего более естественного, чем петь, если охота, если душа поет, если любишь, если счастлив, что Вальтер был буквально зачарован. Наверное в тот вечер он окончательно и бесповоротно решил следовать за Исаевым, куда бы тот ни позвал. Поэтому Вальтер обожал, когда русские начинали петь свои народные песни на разрыв. Пусть и не понимая толком содержания, он их чувствовал. 

- Эх жаль, Максим, нету у тебя теперь баяна, - закончив одну растрогавшую Светлану до слез песню, посетовала тётя Таня. Максим, извиняясь, пожал плечом. 

- “Баяна”? - уточнил Вальтер, прищурившись. 

- Да, гармонь такая, на ней играют, - любезно подсказала ему Татьяна Георгиевна, примерно изобразив технику игры. 

- Ага, - сообразил немец, испытующе уставившись на любимого. - Ты играешь на аккордеоне? 

- На баяне, - поправил Исаев, - и очень плохо.

- Так же скверно, как ты пишешь стихи?

- Немного лучше, - ухмыльнулся Максим.

Вальтер закатил глаза и отвернулся от него к затянувшей очередную народную страдательную Татьяне Гергиевне. 

Поперебирав застольный репертуар, они наконец-то волевым решением собрались расходиться.  По ощущениям Шелленберга уже светало. Оставив в беседке всё как есть, Татьяна Георгиевна пообещала прибраться завтра, то есть уже сегодня, но потом.  Игнат Николаевич вызвался проводить Светлану, им было в одну сторону, и они ушли под ручку. Едва встав из-за стола, Вальтер осознал насколько основательно его развезло. Баня, обильные возлияния и кислород сделали коварное своё дело, кости у него стали будто ватные. Максим отвел, дотащил ли - Шелленберг не очень отчетливо помнил - до постели.

- Я как-то что-то… - повинился он потолку, оказавшись в горизонтальном состоянии, - всё.

- Ничего страшного, - утешил его Макс, помогая выпутаться из лишней одежды, - просто засыпай. 

Впрочем тот уже сладко и глубоко спал. Пока Исаев складывал его вещи, из неглубокого кармана толстовки выскользнул телефон. Едва успев поймать айфон, он “разбудил” его, задев кнопку. Уставившись на экран, Максим глубоко задумался, нахмурив брови. Смартфон был запаролен, но комбинация была ему известна. Вальтер набирал её особо не таясь, хватило и пары мимолетных взглядов. Пароль от телефона Исаева, скорее всего, Шелленберг тоже давно подглядел, но у них вроде не было проблем с  доверием. Однако перед ним ещё стояла дневная сцена с разгневанным Вальтером и неким “козлом” на том конце провода. Нечто в поведении любимого насторожило бдительного Исаева. Он знал одного конкретного “козла”. Однажды Шелленберг рассказывал ему, что в партии так за глаза величают Гейдриха, за голос, немного высокий для его атлетического сложения и становящийся комично звонким, если грозный лидер перестает себя контролировать.  Но один лишь Вальтер знал, насколько сильно задевало гордого Гейдриха данное прозвище. 

Максим мог ошибаться в собственных предположениях, но он уже неоднократно ловил себя на мысли, что ничего толком не знает об отношениях Шелленберга с бывшим. Кроме существования этих самых отношений. Со слов Вальтера они носили исключительно взаимовыгодный характер и с ними было покончено раз и навсегда. Но Исаев не был настолько наивен, в любых даже корыстных отношениях стороны всегда две. И если одна желает порвать связь, есть вероятность, что другая придерживается противоположного мнения.  Неизвестно как эти двое в конечном итоге расстались, не осталось ли у Гейдриха нитей, за какие он ещё может дергать. Максим здраво оценивал свои предложения, особенно по отношению к оставленным Вальтером в Германии, и по-прежнему порой терзался сомнениями, не сбежит ли Шелленберг в конечном итоге обратно? Не станет ли для него слишком, через край экзотики? Не устанет ли он жертвовать? Не надоест ли ему сам Максим?

Проверить свои опасения можно было легко и просто, четыре цифры и поверхностный анализ последних активностей. Скучно и никакой шпионской интриги, обыкновенная рутина отношений. 

Положив потухший айфон на привычное место на столе, Максим аккуратно сложил вещи и разделся сам.  В конце концов он делал ставку на благоразумие Вальтера, на все то лучшее, что рассмотрел в нем в Берлине и что любил. Укладываясь рядом, он потеснил Шелленберга, от чего тот издал недовольное урчание и, не просыпаясь, повернулся к нему спиной. Правда через несколько минут завозился и снова перевернулся. Иногда Максим ругал себя за то, что ослабил оборону и позволил этому хитрому немцу войти в его жизнь, в сердце, поставить там всё с ног на голову и обосноваться. Он ругал себя за чувства на старости лет, так как хлопот и последствий было слишком много с обеих сторон. И все же спроси его кто, Исаев ни за что бы уже не согласился отмотать назад, настолько быстро прирос он к своему немцу. Да и разбираясь строго, их роман был неизбежен как наступление утра нового дня.