Actions

Work Header

Русская прогулка

Work Text:

Выходные вечера выпадали редко, если не сказать никогда. Дело, над которым работал Штирлиц, распуталось буквально сегодня с утра, задание из Центра было невыполнимым в данный момент, это значило, что он мог не волноваться попусту. Поэтому, закрыв папку с документами в три часа дня, Штирлиц решил направиться домой, перед этим сообщив о своем уходе шефу.

Последний был в ужасном настроении, если можно было судить по испуганному лицу адъютанта, который выскользнул из-за двери кабинета, ошалело смотря на штандартенфюрера Отто фон Штирлица. Наверное, адъютант, если бы мог говорить, сейчас настоятельно посоветовал бы Штирлицу не заходить, по крайней мере, пока шеф не успокоится. "Либо мне удастся склонить его к чуть более благожелательному состоянию, либо придётся корректно и спокойно перетерпеть," — подумал Штирлиц.

Шелленберг действительно был в раздражённом состоянии, нервно меряя шагами кабинет от шкафа к окну и вокруг стола и то и дело перекладывая вещи, скорее, машинально, чем с какой-то идеей.

— Хайль Гитлер.

— Штирлиц? Не ожидал видеть вас так рано, — когда он поднял взгляд, морщина между бровями (чуднó выглядящая на юношески аккуратном лице) слегка разгладилась, а поджатые губы сложились в кривую усмешку, блеклую тень улыбки, которой он обычно приветствовал Штирлица.

— По делу провокатора — он найден, оказался чистым немцем, из благих побуждений неумело искал связи с иностранными службами, пришлось передать его Мюллеру.

— Видимо, не такой уж он и чистый немец... Почему вы его не оставили нам, Штирлиц? Его можно было бы использовать, — горький смешок настроения Шелленбергу не поднял, и сейчас он продолжал дырявить Штирлица взглядом, присев на край стола и сложив руки на груди.

— К сожалению, гестапо тоже вышло на его след, а поскольку выездов за границу и известных связей с иностранцами у Кройца не было, у меня не было достаточно убедительных причин, чтобы его удержать. Прошу прощения, — Штирлиц кратко опустил голову в знак сожаления.

Он не был обязан извиняться, но Шелленберг любил такое выражение чувства и добросовестного отношения к своей работе, а уж искреннее признание своей вины не могло его не прельстить. И конечно же, сам Шелленберг это прекрасно знал.

— Ладно, ладно, Штирлиц, вы не в театре, нечего из этого драму разводить, не удержал, так не удержал, — вот сорвался с места, недовольно фыркая, но звучал на тон привычнее к своему обычному расположению духа — хитрому, ловкому и упрямому.

— Вас понял.

— Будьте добры, откройте окно, из-за всех этих неурядиц у меня от духоты начинает болеть голова, — Шелленберг упал на стул в развязно-усталой манере.

— Я бы предложил вам выйти на улицу проветрить голову, если у вас, конечно, есть такая возможность. Мне это обычно помогает собраться с мыслями.

Штирлиц, с присущей ему внимательностью оглядев улицу из окна, приоткрыл его так, чтобы в кабинет задувал лёгкий ветер, после чего снова повернулся к Шелленбергу, придирчиво его оглядывающего.

— Скажите, у вас ещё остались дела на сегодня? Хотя что я спрашиваю, даже если остались, я могу их отменить, — настроение у шефа всё-таки поднималось, и Штирлиц уже представил, каким красноречивым взглядом его отблагодарит адъютант. — Желаете ли присоединиться к прогулке, проветрить голову, чтобы думалось легче?

Вот этот Шелленберг уже был в рамках нормы.

— У меня свободный вечер, — едва заметно кивнул Штирлиц.

— Чудесно. Как выйдем, скажу этому дубоголовому, что меня не будет какое-то время.

* * *

— Штирлиц, послушайте... Вы уже определились, куда мы идём?

Они петляли по улицам Берлина, казалось, безо всякого точного плана, однако Штирлиц лишь пожимал плечами, нисколько не обеспокоенный.

— Это всего лишь прогулка. Мне кажется, иногда стоит просто пошагать, не думая о точке назначения, иначе это превращается в очередное дело, которое нужно выполнить.

— Интересное умозаключение. И часто вы так шагаете?

— В последнее время реже. Работа, знаете ли, — черты его лица на секунду смягчились, как бывает у людей, которые вспоминают нечто хорошее. Значит, до "последнего времени" он гулял много...

— Знаю. Кому, как не мне, знать о вашей работе, дорогой Отто, — засмеялся Шелленберг.

В таких лёгких разговорах и проходило время, пока они всё шли в неизвестном направлении, куда ноги несли Штирлица. Тот то молчал, то рассказывал забавные истории, что с ним случались на той или иной улице, которую они проходили, Шелленберг, заметив даму, выгуливающую нескольких такс, не преминул спросить, любит ли Штирлиц собак (тот ответил, что любит животных практически всех, Шелленберг же сказал, что любит собак больше кошек, но последних уважает за их характер, Штирлиц поднял одну бровь так, будто ему пришла в голову интересная мысль, которую он решил не высказывать; что ж, ладно).

Вскоре через шоссе они вышли к лесу, к Грюневальду, а небо стало потихоньку окрашиваться в цвета вечерние, с фиолетовыми и рыжими тонами.

— Такими темпами мы вернёмся в город уже затемно, — отстраненно прокомментировал Шелленберг, начиная едва заметно отставать от Штирлица, который все шёл неторопливым и по-армейски чётким шагом.

— До озера осталось всего ничего, а там можно будет подышать.

— Так вы меня к озеру ведёте! А я уж думал, вы решили вернуться в юность, снова прожить "Годы странствий", — воскликнул Шелленберг, почти останавливаясь.

— Конечно, к озеру... В городе слишком шумно и грязно, да и кто знает, может, Мюллеру опять бы пришло в голову посадить кого-нибудь нам на хвост, — Штирлиц будто и вовсе не замечал удивления в голосе, хоть и остановившись, поджидая собеседника.

— И правда, пешком за вами мало кто сможет угнаться, а на машине будет уж очень заметно, — Вальтер, уже смирившись со своей ситуацией, в открытую смеялся. У него уже примерно час как устали ноги, но надо отдать должное — головная боль прошла.

Слежка это не то, о чем обычно думал Штирлиц, сам часто уходя на долгие прогулки, однако рациональное зерно в том было.

— Ну, тогда отправляемся к озеру, хоть я уже достаточно надышался. Неудивительно, что фрау Заубер ездит с вами сюда только раз в год, — воспользовавшись заминкой, чтобы немного передохнуть, Шелленберг восстановил шаг, стараясь не думать о том, что им ещё предстоит возвращаться обратно в город. — Иногда я вам поражаюсь, Штирлиц.

— Я польщён. Но, надо сказать, вы поражаете меня чаще.

— Шутите, Отто?

— Шучу.

В каждой шутке есть доля правды.