Actions

Work Header

сердцу не прикажешь

Work Text:

такая вежливость, пропитанная елеем, мёдом, да только мёд настолько сахарный, что аж на зубах хрустит. такое у него было ощущение каждый раз, когда шелленберг говорил с кем-то в его присутствии. речь была построена блестяще, складывалась экспромтом, а может, его шеф просто предпочитал делать вид, что его посещают спонтанные озарения, воплощавшиеся в жизнь с блеском и скоростью фортепианных пассажей, сыгранных каким-нибудь парижским виртуозом. пускай, это могла быть личина, но зато сделанная с таким мастерством, которому первоклассный ювелир мог бы только позавидовать.

а потом, положив телефонную трубку, шелленберг поднимал глаза на него, на штирлица. весь ослепляющий блеск спадал, оставляя во взгляде только спокойствие, искрящуюся хитрость, и невероятную тяжесть доверия. то доверие, которое ощущаешь и на которое не поднимается рука не то, чтобы его уничтожить, но даже дотронуться. этот взгляд ложился ему на плечи, почти не позволяя дышать, этот взгляд дублировался руками, нет-нет да дотрагивающимися, будто напоминая об этом самом тяжёлом, неприподъёмном доверии.

 

треклятое доверие, хотя, казалось бы, вальтер шелленберг, такой ловкий, невероятно расчетливый, не доверяет никому — и правильно делает, доверие может стоить жизни. жизни этого холёного принца, с мягкими, нежными руками и в шелковых халатах. штирлиц ощутил укол совести, однако тут же попытался его отогнать. стоит ли ему чувствовать вину перед своими, по сути, врагами, пусть они относятся к нему хорошо (слишком хорошо)?

но есть такая русская фраза, родная фраза, сердцу не прикажешь.

жаль только, что отто фон штирлиц теперь стал частью этого мира, и у него появились знакомые и почти друзья, насколько человек может быть другом в этой эпохе; и шеф относился к штирлицу по-особому, с особой терпкой, ревнивой и неуловимой лаской, ему присущей, которой не пристало проявляться в государственном учреждении. от этой ласки штирлица пробивает холодный пот рука об руку с пугающей негой.

во всякой лжи должна быть крупица правды, чтобы ложь была более достоверной, чтобы легче было жить ею, заменив собственные воспоминания. это самое первое правило, когда он продумывает очередную сеть вранья и обмана на выгоду своему делу. где же заканчивалась и где начиналась ложь в том, кто такой отто фон штирлиц, когда он не образцовой штандартенфюрер нордического характера, служащий в разведке? кто он, когда к нему подбираются так близко, разглядывают каждую деталь и каждую ресницу? которого раскрывают хирургически точно, когда он заходит в чужой кабинет, одним словом, жестом, прикосновением?

актёру во время исполнения думать нельзя, так и он запрещает себе свои мысли, когда играет, они все перечеркнутые, заваленные тысячью слоёв, и по-другому нельзя. но он знает, что они есть. знает, что если его довести до изнеможения, они будут стоять как кость в горле, так близко к тому, чтобы упасть с языка. шелленберг умел его мучать — словами, взглядами, жестами, комбинацией всего перечисленного, и хоть штирлиц умел держать себя даже перед таким противником, что страшнее смерти, мысли, мысли становились навязчивее, а внимание — избирательнее, замечая совсем не то, что нужно делу, а на что падал взгляд; штирлиц мог поклясться, что на последнее влиял шелленберг, подворачивая манжеты и одёргивая галстук с насмешливо-вызывающим прищуром. что вы мне сделаете, штирлиц? что вам хочется сделать: взвести курок или выбросить пистолет мне на стол с чистосердечным признанием? а если же первое, то на чьё сердце вы всё-таки нацелите этот пистолет?

противник страшнее смерти. если штирлиц хоть шелохнется, доверие, на него взваленное, его раздавит, жестоко и бесчеловечно.

в его жизни он постоянно ходил по краю пропасти. та игра, которую они плели с вальтером шелленбергом, каждый со своей стороны, исключением не была.