Actions

Work Header

от края до края зари

Chapter Text

в жарком свете золотой итальянской сиесты, который тягучим желтком растекся по стенам и полу комнаты, по столу и книжным полкам, который жадно забрал себе почти все дневные часы, в этом удушливом сиянии шелленберг протянул к задремавшему на кровати штирлицу руку — все равно что цветок или подарок, все равно что журавлиное крыло, — огладил его по абрису щеки, скользнул большим пальцем по тонкому шраму, похожему на обглоданный серп месяца — если не знать, то и не найти — и тихо позвал:

— отто, — убрал выбившуюся седую прядь, — час уже прошел. вставайте, спящая красавица.

штирлиц на это заворочался и усмехнулся — тихо, мягко, как песок с дюны сошел. перевернулся — легкое покрывало сползло с плеча. приоткрыл затуманенные глаза. коротко зевнул и лениво поймал шелленберга за запястье. потянул на себя, одновременно сам подаваясь ближе.

— спящая красавица? а вы, стало быть, принц? — голос был сонным и хриплым, но на шелленберга штирлиц щурился хитро и тепло, как кошка на хозяина дома.

в тихом солнце, в воздухе, еле-еле отдающем морем и чем-то пряным, все сияло, и шелленберг, смотрящий на него сверху вниз, был окружен острым ореолом медно-золотистого.

а серебро тебе идет больше.

— кронпринц, — то ли поддразнил, то ли поправил небрежно шелленберг. и полушутливо вскинул подбородок в горделивом жесте правителя, таком правдивом, что оставалось лишь увенчать его голову шапкой мономаха.

— вот как? — штирлиц перекатился, почти роняя шелленберга на себя. — о, тогда это замечательно. просто волшебно. вам никогда не хотелось повторить сценарий сказки со мной? м?

— ну уж нет, — шелленберг выпрямился, сел рядом, сминая и откидывая в сторону край и без того сбившейся простыни. постель была совсем теплой. — тем более, для роли принцессы вы слишком чутко спите. могу лишь предложить украсить вашу спальню цветами. или перенести вашу кровать прямо в оранжерею. если хотите? — ненавязчиво скользнул к шее, погладил короткие волосы, задел череду родинок.

поцеловал в затылок и легким движением заставил перевернуться, подставить голую спину.

— у меня нет оранжереи. только розовые кусты и яблоня.

— значит — будет. оранжерея, собака и два теннисных корта. будет там, где тепло, — улыбался. совершенно точно улыбался хитро-умной улыбкой фейри, поймавшей непутевого смертного.

о господи.

помолчи, умоляю. хватит, еще одно твое слово, еще одна твоя мысль о счастье — и я сломаюсь.

штирлиц зажмурился.

все еще не отошедший от дремоты, за все эти месяцы отвыкший от знойного солнца, а оттого теперь разморенный и податливый, как нагретый алюминий, он подставился под тяжелые, тянущие прикосновения рук, которые обычно казались ему слишком легкими.

— хорошо. если обещаете, то хорошо, — выгнулся немного, когда шелленберг стянул покрывало до поясницы. — вы же вставать велели…

— так уж и быть — лежите. все равно вечером пойдем.

— весь режим собьется. и планы тоже.

шелленберг не ответил, только замер пальцами — удивительно прохладными, словно хрустальными — у ребер, а потом прочертил длинную дорожку до правой лопатки. странным вывернутым жестом обвел тонкий, узкий шрам, бледный, как лепесток лилии или кинжальное лезвие.

он часто это делал — медленно пересчитывал шрамы штирлица, пока тот подставлялся под касания, трепеща ресницами и пряча вновь краснеющее лицо в подушку или просто в ладони.

следующим всегда был косой росчерк по позвоночнику, небрежный, розовее всех остальных, цвета персика и герани.

семнадцатый год — мутный, снежный, пороховой и разгоряченный был.

штирлиц так и не придумал ни одной правдоподобной легенды ни одному шраму, а шелленберг никогда и не спрашивал, только трогал-трогал-трогал, бесконечно ласково и до одури точно повторяя изгибы, и целовал узоры оставленных укусов и заботился о том, чтобы синяков не было видно под воротником рубашки, но за это иногда сжимал под боками или кадыком слишком сильно.

— так вот, про оранжерею и собаку, — повторил, пока оголял все больше и больше кожи, пока гладил тыльной стороной ладони по икрам. — какую собаку хотите-то?

штирлиц поудобнее улегся на подушке, подставил ногу там, где под коленом виднелся маленький отпечаток, расползшийся звездочкой.

— грейхаунда. и назвать портосом.

— грейхаунд — это арамис. если уж и называть кого портосом, то алабая.

а потом — задеть по чистом бедру, лишенному отметин, просто потому что это было хорошо, это нравилось обоим.

здесь здесь здесь

— тогда двоих сразу, — ощутить пекущее солнце на голых ногах и заглушить стон, почувствовав касание к щиколоткам.

— а оранжерея?

— на ваш вкус. но без нарциссов.

шелленберг окончил свой обычный подсчет на идеальном в своей распоротой симметрии, широком шраме, перетекающем на пятку горным ручьем.

про этот штирлиц помнил лучше всего, с ним же получилось и глупее всех остальных, но от этого только приятней делалось — двенадцатилетним мальчишкой напороться на стеклянный осколок было приятней, чем в семнадцать на чей-то штык.

вернул раскрытую ладонь ровно между лопатками и заключил, и тон у него был спокойнее моря в штиль, а рука тяжелее холодных камней на дне.

— славно. а теперь у вас четыре с половиной часа. спите, красавица. я задерну шторы.