Actions

Work Header

Пандора

Work Text:

А если мы остаёмся предельно честны,

К чему телефон доверия?

 


Владимир Жарков проснулся. Так, как будто бы его откуда-то выкинули, отключили от системы жизнеобеспечения, сбросили телефонную трубку, прервали песню на половине строки. Иронично — поэтому он и не любил иронию. Без очков вселенная казалась такой же нечеткой, как фильм в плохом качестве, но он смог понять, что сейчас где-то четыре часа утра, он лёг спать в одежде и совсем, совсем, совсем не хотел просыпаться.

Он посмотрел в темноту.

Темнота посмотрела в него в ответ, и у темноты были глаза Соболева.

Соболев — разновидность триггера, видимо. Все мысли о Соболеве должны быть спрятаны-удалены-выброшены.

Оператор поймал себя на мысли о том, что даже не знает, какого цвета у Соболева (были) глаза, и понял, что уже пора встать с постели.

Чай получился неестественно красным. Похожим на кровь. Жарков успел пожалеть о том, что сделал не кофе. Кофе — всегда кофе. Даже когда его называют в среднем роде. Кофе просто не может получиться красным. Кофе — не триггер.

Когда чай выпит, остаётся ничего. Как будто кто-то убрал все помехи, но вместо чистого звука — чистая тишина.

Тишина давит на уши, и он невольно включает телевизор. По телевизору — научный канал. По телевизору говорят про нейробиологию. Нейробиология — это триггер. Все, что связано с триггером — триггеры. Триггеры, триггеры, триггеры.

Из Жаркова никудышный король драмы — он просто выключает телевизор.

Он не знает, сколько дней пройдёт, прежде чем это закончится. Этим надо переболеть, а потом — пройдёт, затянется, перестанет дергать сердце. Это больше, чем любая существующая мантра.

Доктор Соболев, Иван Евгеньевич, нейробиолог, сотрудник отдела «Б»: заражённые ткани, специальная подготовка отсутствует, навыки выживания в чрезвычайных ситуациях отсутствуют.

Мантра с послевкусием панихиды. Некролог — только если бы было фото в чёрной рамке, можно было бы узнать, какого цвета (были) его глаза.

Это так не работает — незачем избавляться от триггеров, если используешь весь их список молитвой для атеиста. Пандора — всем дарованная, о эгоизм, имеющая все и вечно желающая большего — до смерти, буквально. Он, Оператор (иногда кажется, он недостоин своего настоящего имени, так часто оно засекречено-спрятано-утаено), тоже эгоист — обменявший чужую жизнь на свою собственную. Тот тип эгоистов, которых так много в мыслях и книгах, кто с ласковой улыбкой отведёт тебя на смерть, продаст за тридцать серебряных монет, заботливо подведёт к пыточному креслу во имя высшего правителя.

Когда сосуд Пандоры (ящик — излишество перевода, раздражающая мелочь, там был чертов сосуд с чёртовой пробкой) открыт, уже поздно прекращать игру в кошки-мышки, потому что боль уже на свободе; когда сосуд Пандоры захлопнут в панике, слишком много и слишком мало остаётся внутри.

Кто-то, кто придумывал названия для операций, думает Оператор, был слишком проницателен. Болезненно проницателен.

Все на своих местах. Соболев, должно быть, мертв в закупоренной лаборатории. Оператор 5 — здесь, в полном одиночестве, наедине со своей виной. Надежда — на дне слишком рано захлопнутого сосуда.

Надежда на чужое спасение исчезает на рассвете вместе с надеждой на собственное — снова этот чудовищный эгоизм. Может ли надежда принадлежать каменной стене с таким же каменным сердцем? У него была надежда однажды, чьё-то дарованное доверие, искренняя вера, восхищение им. Как он потратил все это? И достоин ли хоть чего-то теперь?

Жизнь продолжает свой ход, как будто сосуд запечатан, а надежды никогда не существовало.