Actions

Work Header

Ветер приходит в Цинхэ

Work Text:

Горошина в ночном саду

 

В ту пору ее еще звали не по имени, а по детскому прозвищу — Горошиной. Лет ей было столько, что, когда о том спрашивали, она гордо показывала две раскрытые пятерни, и тогда кто-нибудь из старших — сестра, или отец, или его молодая жена — пригибали ей два пальца со смехом: «На два года торопишься? Не спеши, успеешь повзрослеть». Торопиться она, однако, не переставала: когда просили идти чинно и медленно, неслась вприпрыжку, задыхаясь и забывая глядеть под ноги. Синяков давно уже не боялась — ни тех, что расцветали от падений, ни тех, что проступали, если за непослушание ее ставили на сушеный горох.

В прежние годы, как приходило время осеннего урожая карамболы, она первой в деревне хватала пару маленьких бубнов, чтобы отогнать от фруктовых деревьев прожорливых птиц, и неслась впереди других детей. Шум до небес стоял по три дня, пока старики-соседи не начинали ворчать, что от звучных ударов в их седых головах так и звенит. Последние собранные плоды Горошина всегда тайком вытаскивала у мачехи из корзины и рассовывала по рукавам: одну для себя, одну для сестры и еще для ее жениха.

В этом же году шуметь никто не решался, собирать урожай никто не спешил. Детей вдруг перестали выпускать по вечерам. Даже взрослые не задерживались на улице надолго. Жених сестры куда-то пропал, сама она ходила белая и еще белее становилась, стоило предложить ей выбраться ночью в сады. За считаные дни птицы наверняка склевали почти все.

Чтобы посмотреть, что творится снаружи после захода солнца, в женской спальне Горошина тайком продырявила в одном уголке окно, поглядывала во внутренний дворик и про себя вздыхала, представляя, как хорошо, должно быть, сейчас в саду. От одной мысли о карамболе во рту копилась слюна. Вот бы вонзить зубы в хрустящую кисловатую мякоть! Даже если удастся выскользнуть в сад, как достать до веток? Своего роста не хватит, лестницу в одиночку не дотащить, та слишком тяжелая, а если сбивать спелые плоды палкой, можно их повредить. Довисят ли до утра? Птиц ночью можно не опасаться, но вот люди… Как знать, не заберется ли в сад какой-нибудь проголодавшийся бродяга? Заберется, и снимет последние желтые звезды с веток, и вымажется в их соке, а потом перелезет через стену и будет таков. Нет, так не пойдет.

Пол холодил Горошине босые ступни. Тихо-тихо, лишь бы не разбудить сестру, она покралась во тьме спальни к двери, но тут за шиворот ее схватила рука.

— Почему не спишь?
— Но сестрица, они сожрут все фрукты до последнего семечка, а как же мы…

Сестра ее то ли не слышала, то ли слышала, но и не подумала отпускать.

— За порог ни ногой, поняла? Не то скажу отцу, и он высечет.
— Но почему, — надулась Горошина. — Ты же тоже их любишь? Вот в прошлом году, помнишь...

Лицо сестры в полумраке вдруг нависло над Горошиной так низко, что они едва не столкнулись носами. Ухо сжали пальцы, да так крепко, что подумалось: не вселился ли в сестру злобный дух? Та продолжала:

— Не смей выходить из дома. Ты что, не слушала матушку? Говорят, с месяц уже в округе шатается какая-то тварь. Внешне будто мужчина, очень высокий, только голова на шее едва держится. Попадешься ему, и конец.
— Ладно, ладно, — захныкала Горошина больше для вида: ухо наконец оказалось на свободе, и боль тут же прошла, но вот обида — нет. От нее сделать по-своему захотелось только сильнее. Разве бывает такое в самом деле — чтобы голова едва держалась на шее? Сказкам пусть верят старухи, суеверные невесты вроде сестры и малышня.
— Ложись-ка. Завтра поговорим. — Смягчившись, сестра устроилась с ней бок о бок, для верности положив руку Горошине поперек груди, и уснула почти сразу.

Подождав, насколько хватило терпения, Горошина выбралась из-под ее руки, на свое место положила свернутое в несколько раз покрывало, а сама крадучись отправилась к сад. И надо же, вот удача! На глаза ей попалась плетеная корзина, большая, легкая и крепкая. Можно перевернуть ее дном вверх, приставить к дереву и, придерживаясь за шершавые выступы в коре, дотянуться до звездных плодов.

В третью стражу на ветру было зябко, да и сад казался больше, чем днем, а уж небо — небо и вовсе было глубоким и необъятным, наступало на землю со всех сторон. Если бы у Горошины было много-много корзин, составив их одна на другую, она бы, наверное, смогла взобраться на самый верх: посмотреть, как среди настоящих звезд живут ее родная матушка, Волопас и Ткачиха, лунная богиня Чанъэ...

За спиной что-то хрустнуло. Покачнувшись, Горошина едва устояла на корзине, так и не донеся руку до первого плода. Деревня располагалась далеко от горной гряды. У них здесь, конечно, не водилось ни тигров-людоедов, ни странных обезьяноподобных существ, которых порой встречал в ущельях Цинхэ на охоте отец, и все же сердце в груди дрогнуло. И тут же успокоилось: да ведь это всего лишь лисица! Притом самая обычная. Вот ее узкая остроносая морда, серая при свете луны, вот ее поблескивающие темные глаза — у лисиц-оборотней, как слышала Горошина, они непременно горят красным или желтым. Не отводя взгляда, лисица потопталась на месте пару мгновений, потом повела ушами, оскалившись, и поскакала прочь, все оглядываясь — но не на Горошину. На кого-то за ее покрывшейся мурашками спиной.

Забыв мечты о запахе и вкусе звездных плодов, которые ее сюда привели, Горошина приготовилась бежать так быстро, насколько хватит духу, но, неловко передвинув ступню, не удержала равновесия и оказалась на земле, пребольно ткнувшись в собственные руки подбородком.

Перед ней была трава, холодная от ночной влаги. Дальше — откатившаяся в сторону корзина. Еще дальше — носки чьих-то сапог. Душа Горошины вмиг оледенела: неужто и впрямь голодное чудовище? Когда она не вернется домой, больше всех огорчится, конечно, старшая сестрица. Отец и мачеха погорюют и утешатся — гадатель предсказал, что к лету у них родится первый сын…

Обмерев, Горошина подняла взгляд. Выше сапог были плотные одежды, длиннее, чем носили в их деревне, и мерцающий красивыми камнями пояс, и длинные волосы, растрепанные так, будто днями напролет господин шатался по лесам, нигде не находя покоя.

Ворот одежд был распахнут и не скрывал белую шею — голова держалась на ней вполне хорошо. Вот только глаза у Горошины были такие зоркие, что мачеха, подшивая что-либо, частенько поручала ей проверять, ровно ли легли строчки. Она сразу заметила: стежки вокруг шеи господина были грубые. Совсем неумелые, но старательные стежки.

 

Резная маска

 

Стежки были слишком грубыми, покрой — слишком простым; из дешевой ткани тут и там торчали нитки, да и сам человек, облаченный в эти одежды, хоть и притворялся великим воином, был всего лишь подделкой: ниже прошлого главы Цинхэ Не на пару цуней и уже в плечах, — но в толпе все глазели с открытыми ртами. Никто ничего не заметил, никто и слова не сказал.

Хватало и других отличий. Первое — резная маска Зверя Цинхэ Не на актере, хотя старший брат, пока был жив, ни от кого не прятал лицо. Второе — странная, почти смешная дерганность движений лицедея, будто изображаемый им Не Минцзюэ никак не мог совладать не только с саблей, но и с собственными руками. Даже когда душа настоящего Не Минцзюэ помутнела от смятения и гнева, таким он не был; тело оставалось ему не менее послушным оружием, чем Бася, только разум его подводил.

Люди на рынке, впрочем, были довольны: одобрительно вопили каждый раз, как человек на помостках сносил головы бумажным куклам в одеждах Вэней — первой, и второй, и третьей, и четвертой. Потом он поднял деревянную саблю, испачканную красным, высоко над головой и победно закричал. После этого, сладко улыбаясь, на сцене вперед выступил низкорослый мальчишка в черной шапке, как у Мэн Яо, с пионом, приколотым к груди, и киноварной точкой во лбу. Не Хуайсан отвернулся, как только в того полетели листья капусты. Увиденного было довольно.

Как раз когда он медленно пробирался сквозь ряды зрителей к тихому переулку, который вел к постоялому двору, за его спиной, перебиваемый хохотом, третий актер тонким голосом бормотал: «Не знаю, не знаю, ничего не знаю» — умолкая, чтобы дождаться, пока в толпе чуть стихнет смех.

На постоялом дворе было не столь людно. Только слуги, хозяин, богатый торговец в соседних покоях, Не Хуайсан и пара преданных ему человек — двор он выбрал из тех, что подороже. Бродячие заклинатели и крестьяне, приехавшие в город по короткому делу, останавливались в других. Готовили и убирали тут вполне сносно. Утром в комнатах разливался чистый свет, при котором хорошо было бы рисовать, вот только принадлежности для росписи он с собой не взял — после церемонии запечатывания гроба с телами Мэн Яо и брата кисть не ложились в руку, да и в голове клубился плотный, как в городе И, туман: все былое, знакомое кончилось, а новое не началось. Отомстив, Не Хуайсан затосковал еще сильнее. Пусть бы наорал, пусть бы запер в комнате, пусть бы гонял по всему тренировочному полю. От живого Не Минцзюэ он снес бы все.

— Принести господину вина?
— Я подожду своего гостя.
— Как пожелаете, — склонившись и пятясь, хозяин вышел и сдвинул за собой створки двери.

Впервые увидев Не Хуайсана в запылившемся дорожном платье, хозяин, должно быть, принял его за обычного молодого бездельника, у которого серебро оттягивает карманы, а в мыслях гуляет ветер. Не Хуайсан не стал его поправлять. В лицо его здесь не узнавали — до Нечистой Юдоли было двести ли пути, — и для дел так было даже лучше. За день он увидел больше, чем ему показали бы за год, появись он в паланкине, в парадных одеждах изнеженного главы ордена и со свитой слуг.

Опоздавший гость вошел с недовольной гримасой, но, взглянув на Не Хуайсана и веер в его руках внимательнее, обомлел, а затем начал отвешивать поклоны один за другим.

— Глава ордена Не! Как же так, мы не ждали вас лично!
— Неужели мне не рады? — чуть опустив веки, протянул Не Хуайсан, лениво обмахиваясь. — Прошу, не расстраивайте меня. Я приехал бы раньше, но по пути, видите ли, попались горячие источники в таком живописном местечке, где я еще не бывал, а от путешествия у меня ныла каждая косточка, и… Так что вы хотели сказать, господин…
— Ван.
— Право, разве мог я забыть ваше имя? В том году вы клялись служить мне с верностью, какой ждешь не от человека, а от собаки. Нет, что же я говорю, — с резким хлопком сложив веер, он протянул вперед ладонь, придал лицу выражение смущения и вины. — Поверьте, я бы никогда не оскорбил вас столь непочтительным сравнением. Садитесь, садитесь!

Прошелестев расшитыми одеждами, надеть которые было бы не зазорно даже придворному Желтого императора, торговец Ван, не переставая бросать на Не Хуайсана растерянные взгляды, еще раз поклонился и неловко сел. Хозяин постоялого двора бесшумно внес закуски, фрукты и кувшин вина.

— Я совсем не помню, — собственноручно подавая торговцу чашу с вином, начал Не Хуайсан легким тоном, — что было в вашем письме. Напомните, досточтимый?
— Что вы, что вы, глава ордена Не, — быстро проглотив вино и раскрасневшись, пробормотал тот. — Нет нужды в таком обхождении, я всего лишь покорный слуга…
— Ага, погодите-ка, — перебил его Не Хуайсан с радостью в голосе. — Вспомнил! Дело было, кажется, в том, что крестьяне отдают зерно неохотно, так что повозки в Нечистую Юдоль задерживаются, и вам не хватает серебра, чтобы их переубедить?

Тот кивнул.

— Тогда не стоит беспокоиться. В серебре нет недостатка, да и крестьян, упомянутых вами, я видел, говорил с ними — милые люди, хоть и простые, конечно. И со счетом, похоже, не ладят. Так удивились, когда мой помощник спросил у них, какова будет новая цена.

Когда Не Хуайсан наконец отпустил от себя торговца Вана, тот был словно вареный рак, волосы на его висках увлажнились потом. Прощаясь, на пути к двери он чуть не сшиб подставку со свечами.

— Доброго вам пути. В зерне я ровным счетом ничего не смыслю и полагаюсь только на вас, дражайший Ван!

Как только стихли торопливые шаги торговца, Не Хуайсан позвал хозяйского слугу.

— Скажи, не знаешь ли ты лицедеев, которые разыгрывают победу над Вэнями на рынке поблизости?
— Господин, должно быть, говорит о Гао Юньцане, — отозвался тот. — Он и его люди обыкновенно не задерживаются у нас надолго. Обычные бродяжки.
— Нельзя ли позвать его сюда?
— Прямо сюда? — вытаращил глаза слуга. Должно быть, никак не мог взять в толк: за отдельную плату гости порой просили позвать на постоялый двор певичек, но кому понадобится нищий актер? — Хозяин не дозволяет пускать сюда таких. Говорит, после них не досчитаемся ни курительниц, ни шелковых покрывал.
— Я увидел у него одну интересную вещицу, — с деланным равнодушием махнул рукой Не Хуайсан. — Хочу спросить, не согласится ли продать.
— Наверное, можно, — все еще сомневаясь, ответил слуга, потом, масляным взглядом скользнув по невзначай выкатившейся из рукава Не Хуайсана монете, спохватился: — Будет сделано, господин!

Гао Юньцань тоже не узнал Не Хуайсана. Держался хмуро, хотя наверняка понимал, что встретиться с ним захотел небедный человек. Вблизи и без маски он выглядел почти старым. Плечи были сгорбленными, и рост — да, с первого взгляда Не Хуайсан угадал верно. Около двух цуней не хватало ему до Не Минцзюэ, а лицом он не был и на четверть так же красив.

— Сегодня на рынке ты изображал моего старшего брата.

Глаза Гао Юньцаня заметались, словно он тщетно пытался обнаружить в Не Хуайсане признаки родства.

— Ты на него совсем не похож, но не беспокойся, я не вижу в этом оскорбления. На тебе была резная маска довольно изящной работы. Если согласишься, дам за нее слиток серебра.
— Маску я вам продам, хоть она столько не стоит, — ответил тот после долгой заминки. — Только при себе ее у меня ее нет.
— Заберу завтра. Заодно досмотрю ваше представление. Интересно ведь, чем кончится.

Склонившись, Гао Юньцань тряхнул головой; верно, так и не смог убедиться в том, кого видит перед собой.

Во второй раз Не Хуайсан отправился на рынок со слугами, в богатом паланкине, хоть и без знаков рода. Выходить из него не стал, только приподнял легкий занавес, закрывавший оконце. Низкое небо стемнело так быстро, что было ясно: к ночи грянет страшная гроза поздней осени. Повсюду раньше обыкновенного зажгли цепочки фонарей.

Вокруг паланкина теснились зеваки; пахло специями, ароматическими палочками и лекарственными притирками, свежевыкрашенной тканью, полежавшей на воздухе рыбой и готовившейся здесь же едой. Сквозь тонкие стенки было слышно, о чем говорят люди. Под бой барабана ненастоящий Не Минцзюэ вновь рубил головы ненастоящим вэньским псам, а рядом с паланкином кто-то громко болтал:

— Ох и страшно! Говорят, в гневе он едва не убил единокровного брата, нынешнего главу ордена Не… Представь себе…
— Это еще что! Пока был живой, с ним еще можно было сладить, а вот когда стал лютым мертвецом…
— Я слышал, будто гроб с ним и его убийцей, этим омерзительным Цзинь Гуанъяо, закопали так глубоко, чтобы не достали даже черви.
— А я — будто их бросили в кованом ящике на морское дно!
— А я — будто заклинатели четырех орденов свершили грех, размолотив трупы на мелкие клочки, потому что только так и можно было их удержать. Чистая правда, чем хочешь клянусь!
— Среди лютых мертвецов Чифэн-цзюнь прежде был самым сильным, сильнее даже, чем Призрачный Генерал...
— Ты разве не слышал? На границе Цинхэ и Ланьлиня недавно объявилось чудовище похуже. Безголовый, огромный! Пришел в одну деревню и живьем пожрал всех. Вот он-то и есть самый сильный, ему в подметки не годятся ни Генерал, ни Чифэн-цзюнь.
— Не рассказывай таких страстей на ночь!.. А что, в самом деле безголовый?
— Ну, может, голова у него и есть, только то и дело слетает с плеч. И столько в нем злобы, что непонятно, как слух еще не дошел до великих орденов, а не то бы они…

Маска с ликом Зверя, тяжелая и холодная, лежала у Не Хуайсана на коленях; он получил ее от лицедея сразу, как прибыл на рынок, и теперь бездумно водил пальцами по крытой черным лаком резьбе. Что толку вспоминать о потерянном? Впрочем, не вспоминать он не мог: живого Не Минцзюэ и самого себя — каким беззаботным и счастливым был при нем, как желал быть к нему ближе, как мало ценил, что имел.

Представление вскоре кончилось, и флаги с распустившим щупальцы солнцем Вэней сорвали с копий и бросили под ноги толпе. По крыше паланкина застучали капли. Гао Юньцань, когда кланялся зрителям, посмотрел прямо на Не Хуайсана, и тот опустил полог, стукнул два раза костяшками в переднюю стенку, спеша убраться с улиц, пока не разошелся ливень.

 

Вечерний рис

 

Дождь продолжался до темноты и только тогда начал понемногу смолкать. Вечерний рис для тихого братства в тот день варил суеверный олух Чэнь Ю, неповоротливый, туповатый и совершенно не пригодный на роль повара. В мисках плескалось что-то белесое и жидкое, на вкус ужин был пресен, и все бранились вполголоса: даже скотину кормят лучше. Как взрослым мужчинам идти на дело стылой осенней ночью, если вместо еды в животах болтается безвкусная дрянь? Возражать вслух, однако, не решались: Чэнь Ю приходился троюродным племянником самому главарю.

Чжао Вэнь долго морщился, но все-таки вылакал из миски все до последней капли; в деревне, конечно, будет чем поживиться — девицы, и вино, и еда, — но до того нужно сперва дотерпеть. Да и кто знает, вдруг одолеть крестьян окажется тяжелее, чем обещал главарь?

— Дороги развезло, уходить придется по колено в грязи, — зябко потирая руки, невесело пробормотал сидевший рядом человек.

О прошлом в их тихом братстве открыто не говорили, но, судя по одеждам, это был сбежавший из Мэйшаня слуга. К веселым разбойникам он прибился недавно и парнем был неприметным, только слишком уж любил жевать одну дикую траву, от которой в мыслях поселялось желание взобраться на самый высокий горный пик и ступить оттуда вниз.

— Жаль, мы не летаем на мечах, как эти гордецы-заклинатели, — ухмыляясь, вступил в разговор бывший мясник из Ланьлиня, развалившийся под навесом по правую руку от Чжао Вэня. Заклинателей он и побаивался, и ненавидел, и всегда у него находилось, что о них сказать.
— И правда, братец, жаль. Хорошо было бы также уметь разводить пожар без кресала…
— Однако вытрясти из деревенских дуралеев серебро мы сможем и без того, — возразил Чжао Вэнь, вспоминая, как уже наведывался, прикинувшись странником, в эту деревню, чтобы определить, есть ли стража и где расположены самые богатые дома.

Ничего особенного он сперва не почуял, но, присмотревшись, увидел, что ворота каждого двора оклеены бумажками с мазней для изгнания духов, какой на каждом шагу торгуют шарлатаны. Покупать такую — все равно что бросать монеты в реку: от нее ни пользы, ни зла.

— Верно, верно. Они ведь и так напуганы сказками про чудовище, как малые дети, зачем нам заклинания? Хватит пары искорок в стога их сена, пары приставленных к их шеям ножей, чтобы как следует нажиться.

Беглый мэйшанец, привстав, подложил себе еще бурды из общего котла, не обращая внимания на то, как скривились остальные, потом сказал:

— А, эти россказни о безголовой твари, пожирающей детей? Вот дурачье, как можно верить такому…

Чжао Вэнь только плечами пожал — сам-то он, хоть и был уже взрослым мужчиной, который смог бы одолеть даже тигра на горной тропе, в существование тварей, пожалуй, все-таки верил. Как-то раз в детстве его едва не утянул на дно утопленник.

— Верь во что хочешь, а я думаю, такое вполне может быть, — вдруг подал голос Чэнь Ю. — Тут в деревнях то и дело пропадают люди…

Над ним все захохотали:

— Сразу видно, твоя матушка часто роняла тебя оземь, да так и оставляла лежать! Половину тех пропавших можно отыскать по канавам!
— И неглубоким могилам в полях!
— Или в реке!
— Ага, а другая половина наверняка постаралась унести ноги из этой дыры сама.
— Но вот одна девочка, — не сдавался Чэнь Ю, не замечая грубых насмешек, — я слышал, местная старуха на рынке говорила, будто девчонка повстречала ту тварь в саду, и с тех пор…
— А я слыхал, будто это был мальчишка, так он помер от ужаса прямо на месте.
— Нет, девочка! — громко настаивал Чэнь Ю, но внезапно умолк, и остальные тоже притихли: к ним подошел главарь, каждому протянул по маленькому коробку.
— Хватит чесать языками, лучше намажьте-ка это на свои мерзкие рожи. И не забудьте снять с себя все, что бренчит.
— Да мы-то как раз не болтаем! Просто Чэнь Ю несет околесицу. Хочет, чтобы мы поверили, будто тут и правда водится нечисть.
— Ну, сегодня нечисть тут водится точно, — оскалился главарь, втирая в щеки густую темную краску. — Призраки, и демоны, и оборотни. Сегодня глупые крестьяне увидят, что все твари сбежали из Преисподней в деревню, словно гонимые хлыстом.

Через несколько мгновений тихих братьев было уже не узнать. Как и другие, Чжао Вэнь выкрасил себе скулы, нос, лоб и подбородок и начал злобно толкать увальня Чэнь Ю локтем:

— Чего встал? Немедленно малюй свою харю, остолоп! Или не видать тебе сегодня ни мяса, ни хорошенькой девицы. Когда отбиваются, они становятся только краше, щечки у них так и горят... Хотя хорошенькой девицы тебе, я боюсь, не видать хоть этак, хоть так. Всех заберу себе!

К деревне они подобрались в безмолвии: Чжао Вэнь загодя подбросил цепным псам отравленные кости, и те остались лежать неподвижно, даже когда мимо них проходили чужаки. В сторожевой башне на холме царил покой: в последние ночи стражники, видимо, вымотались и уснули прямо на посту. Главарь подал знак, и тихое братство разожгло факелы. Чжао Вэнь уже примеривался, в какой дом идти сперва, когда Чэнь Ю вдруг задергал его за рукав. Вот бы завести его в горы да столкнуть в какое-нибудь ущелье. Жаль, нельзя!

— Что мне делать?
— Отвяжись, слабоумный.
— Я… Прости, я не знаю! Забыл, что приказал троюродный дядя. Можно пойти с тобой?

Сплюнув, Чжао Вэнь нехотя кивнул:

— Будешь отставать — я за себя не ручаюсь. И где этот проклятый мэйшанец? Нам сюда.

В первом доме при помощи Чэнь Ю и мэйшаньца он быстро повязал всех по рукам и ногам, сорвал с пожилой хозяйки серьги, вырвал из тугой прически красивые спицы и как следует стукнул каждого домочадца по затылку, чтобы не очнулись, даже когда солнце осветит окружавшие деревню сады. Во втором вышло медленнее: хозяином был высокий и крепкий, хоть и худой мужик, и мэйшанец пришлось сильно его порезать, чтобы успокоить, однако под полом нашлось завернутое в тряпицу серебро, так что плевать — чужой кровью Чжао Вэнь никогда не дорожил. В третьем доме хозяин и его жена держались стойко и холодно до тех пор, пока он за волосы не втащил двух верещавших девок, прятавшихся в саду среди карамболовых деревьев.

— Ворота запер?

Чэнь Ю помотал своей бестолковой башкой.

— Так иди и запри!

Пока тот ходил, Чжао Вэнь рассматривал добычу. Хозяина убить. Хозяйка не в его вкусе, брюхатая — зато, наверное, понравится главарю. Одну девку, конечно, хорошо бы оставить себе, ту, что постарше, хоть она и кажется болезной. Какая разница, если промеж ног у нее то же, что у всех баб? Мелкую, с глазами круглыми, будто горошины, можно отдать Чэнь Ю и мэйшаньцу, этим сгодится и недозрелый плод.

— Вот твоя награда, — он с силой оторвал девку помладше от сестры и собирался уже толкнуть к мэйшаньцу, когда она вдруг впилась зубами ему в пальцы, точно бешеная шавка.

От его вопля проклятый Чэнь Ю затрясся всем крупным безмозглым телом и выпустил факел из рук. Не успев оправиться от резкой боли, Чжао Вэнь опустил взгляд и увидел, как огонь от факела растекается по полу, широким обжигающим языком лижет ноги незваным гостям и хозяевам, перекидывается на ширмы и занавес.

— Уходим! — завопил мэйшанец.

У выхода Чжао Вэнь понял, что Чэнь Ю — пусть Небо обрушит на него все свои молнии! — послушался его и запечатал ворота намертво, на все замки, чтоб никто не сбежал. А пожар наступал.

 

Ветер поднимается в Цинхэ

 

— Ах, опять эта болтовня про бесовщину! Слух, не более того. Гроб с телами моего брата и Мэн Яо заперт намертво, я… Я почти в том уверен, сам все видел, — сказал Не Хуайсан и, понизив голос до доверительного шепота, прибавил: — Ведь не может же быть, будто Старейшина Илина забыл запечатать замки.

Его посетитель, назвавшися Ляо Мином, продолжил заискивающе улыбаться. От него за десять ли разило дурным: под тяжелым ароматом благовоний, исходившим от платья, чувствовалось что-то еще, свой мерзкий природный запах он изо всех сил старался прятать под другим.

— Возможно, что и запечатал, все возможно, Старейшине виднее! И все же с тех пор, как к нам пожаловали господа заклинатели, у нас неспокойно. То пожар, то слухи о лютом мертвеце недалеко от могилы вашего досточтимого брата. Мы о том, конечно, почем зря и абы кому не болтаем! Глава ордена Не, воистину щедрый, наверняка оценит, что с тревожной вестью я пришел именно к нему. Что нам, простым людям, делать? Угол глухой. В такую погоду, кроме как на своих двоих, если ты обычный человек, туда не доберешься, помощи ждать неоткуда. А вы, господа заклинатели, — что ж, все знают, что в вашем мире многое случилось, вам наверняка не до того...

Не Хуайсан приподнял брови. Ляо Мин, решив, очевидно, что бестолковому главе Цинхэ Не даже сплетни о соседях неоткуда узнать, услужливо подсказал:

— Главу ордена Лань уже давно никто не видел. Глава ордена Цзинь — мальчишка, едва держится на своем месте. Да и дядя его занят больше тем, что происходит в Ланьлине, разве ему есть дело…

Для глуповатого старика, каким он пытался казаться, Ляо Мин был поразительно хорошо осведомлен, чем живет заклинательский мир. Не Хуайсан смотрел на него и гадал: сколько еще тот будет ходить вокруг да около, прежде чем скажет прямо, чего хочет за рассказанное — серебра? Продвижения для родственника? Или, быть может, теплого местечка для своих старых костей? Разговор, однако, затягивался и начинал надоедать.

— И чего вы хотите от меня? — устав от слезливых жалоб, Не Хуайсан всплеснул руками. — Я в таких делах несведущ.
— Мой господин, вы могли бы посмотреть и убедиться, что с гробницей вашего брата все в порядке, — с удовольствием подсказал Ляо Мин, но в конце немного стушевался: — Разумеется, я счел бы за честь вас сопровождать, но человек я трусливый и слабый, даже под вашей защитой не рискну приблизиться к тому месту. Однако вы можете на меня полагаться, о нашем разговоре не узнает никто. Вот только, понимаете ли, мой племянник...
— Я? — перебивая его, воскликнул Не Хуайсан и сделал слугам знак. — Туда? В такую погоду? Не знаю, не знаю… Смогу ли? Дни стали такие холодные, что я совсем разбит. Но вы, конечно, не беспокойтесь. О том, чтобы вам было где спать сегодня, позаботятся.
— Премного благодарен! Господин мой, вы так милостивы. Однако что же мой бедный племянник? — попытался вставить хоть словечко Ляо Мин, но его уже с почтением выводили из Главного зала. Дурной запах он, к огромному облегчению Не Хуайсана, забрал с собой.

До сумерек Не Хуайсан оставался в своих покоях, а к ужину вышел, только чтобы показаться людям. После того, как чашники по кругу обнесли его и старейшин вином, выскользнул из-за стола.

На крепостной стене дул такой ветер, будто все бури решили устроить в Нечистой Юдоли пир. Поприветствовав Не Хуайсана, вечерний стражник выпрямился и вновь уставился за стену, где темнота все скорее заливала горы и холмы. В полумраке Не Хуайсан разглядел не до конца, но ему показалось, что лет тому больше тридцати и выправка у него еще старая. После смерти Не Минцзюэ людей, разумеется, тренировали, своей правой рукой Не Хуайсан назначил Не Шу, отлично владевшего саблей, однако даже лучшие его заклинатели не шли в сравнение с теми, которых муштровал старший брат. Он это умел.

А вот ходить бесшумнее лесного кота брат не умел — в отличие от Не Шу.

— Глава ордена, принести вам теплый плащ?
— Пожалуй, — Не Хуайсан повел плечами. — А на обратном пути загляни в конюшни. Лошади застоялись, пора вывести их ненадолго. И не забудь зимние попоны, стылая грядет ночь. — Он подождал, пока Не Шу завершит поклон, поймал его взгляд, чтобы удостовериться, что его поняли. — Да, вот еще что: проследи, чтобы мой гость, этот Ляо Мин, прибывший сегодня с вестями, выпил успокаивающий отвар перед сном. Пусть лишние воспоминания и думы не тревожат его понапрасну. Теперь иди.

Вихри взялись за Нечистую Юдоль еще крепче, но покидать стену Не Хуайсан не спешил. Мыслям как раз недоставало холодности, да и для того, чтобы забыть вонь Ляо Мина, стоило постоять на ветру.

Если неподалеку от места, где покоился Не Минцзюэ, рассуждал он, что-то и правда творится, вины брата в этом быть не может. В прошлый раз одна его рука принесла столько бед, что о ней за считаные дни прослышал весь свет, а сейчас только домыслы тут и там — и ничего похожего на правду, если не считать правдой сказку Ляо Мина про детей, повстречавших безголового мертвеца. Да и тревожные флаги от нечисти, которые Вэй Усянь развесил повсюду вокруг гробницы, ни разу не вспыхивали алым, а охрана, собранная из заклинателей четырех орденов, как докладывали Не Хуайсану, только скучала и проводила время за игрой на серебро.

И все-таки, что бы ни болтал Ляо Мин — а болтал тот довольно, вначале все нес чепуху про то, что волшебная дева во снах предрекла ему не то семь лет засухи, не то три года мора, — в одном он был прав: проведать могилу следовало лично. Еще пол-луны назад, наблюдая за представлением бродячих лицедеев на рынке, Не Хуайсан решил: только дожди поутихнут, земля высохнет или смерзнется настолько, чтобы в рыхлой почве не увязали конские ноги, и он отправится в путь. Если выяснится что-нибудь странное, проверить сперва следует самому, не беспокоя другие ордены.

Спускаясь со стены по лестнице, он придерживался за каменные перила, и среди мыслей мелькнула одна, от которой между лопаток точно легла большая ледяная ладонь: холод ли чувствует Не Минцзюэ? Или даже в каменном гробу для него существует только жаркий гнев? Не Хуайсан сделал что мог, чтобы его притушить, но как может обрести покой душа, когда тело убитого соседствует с трупом убийцы? Даже Вэй Усянь не знал, как их разделить, не навлекая ярость мертвецов на себя. Будь такой способ, Не Хуайсан бы даже не задумался, чего это будет стоить. Лишь бы брату больше не приходилось чувствовать подле себя кости того, кто его предал.

Он собрался быстрее, чем когда-либо: облачился в неприметную теплую одежду, взял небольшую сумку и в обход ночной стражи вышел на задворки тренировочного поля. Не Шу был готов и подвел ему смирного серого коня.

— Куда, мой господин? — Точного направления Не Хуайсан прежде не называл даже ему, только заранее приказал готовиться к поездке.
— Навестим моего брата. Убедимся, что его могилу ничто не тревожит, а все, что болтал сегодняшний гость, — вздор.

Месяц был маленький и красноватый, в лицо хлестал мелкий быстро таявший снег.

Езду верхом он так и не полюбил, но путь по небу был не для него, в повозке трясло, а пешком он добирался бы до мест, где похоронили Не Минцзюэ, целую луну.

Не Шу, ведший свою лошадь чуть впереди и левее, молчал, и три заклинателя по трем сторонам от Не Хуайсана тоже молчали. Ему вдруг вспомнилось: в похожем безмолвии, мучаясь от боли в растянутых с непривычки мышцах, он путешествовал, когда брату вздумалось взять его с собой в некрополь сабель. Отличие было одно: тогда перед глазами всегда был знакомый силуэт. Плащ, отблескивающий, будто его соткали из жидкого металла, и темные волосы, забранные косами с обеих сторон, и несгибаемая спина, за которой широким ремнем удерживалась Бася. За всю дорогу брат ни разу не обернулся, да и Не Хуайсан делал вид, что не будет говорить с ним еще год, а потом… Да, потом.

Позже Не Шу зажег талисман, чтобы свериться с картой.

— Завтра днем или к вечеру будем там.

Как они ночевали в шатре и что ему снилось под утро, Не Хуайсан вспомнить не смог — ветер все унес. Без охоты съев лепешку, успевшую зачерстветь, он вновь вскарабкался при помощи Не Шу в седло, ощущая, что ноги задеревенели, а руки так и не отогрелись даже у костра.

— Мне поискать жилище, где вы могли бы отдохнуть и погреться?
— Не нужно. Я готов.

Небо взбаламутил быстрый ход низких облаков, солнце сквозь них едва пробивалось. Кони ступали неуверенно, жухлую траву под копытами покрывал иней. Если бы Не Хуайсан прежде не видел, какими бывают весна и лето в Цинхэ, решил бы, что жить здесь нельзя. За долгие часы им повстречалось лишь несколько крестьян; едва завидев конных, те спешили убраться с дороги.

За десять ли до нужного места они спешились, и Не Шу привязал лошадей в сосновом лесу, начертав круг, чтобы никто не тронул животных.

— Дальше охрана, мой господин.
— Лучше пусть не знают, что мы здесь.
— Тогда стражников можно усыпить, но после них будет защитный барьер, и я не знаю, как пройти через него…

Не Хуайсан покачал головой:

— Им займусь сам. Его сплели под присмотром Вэй Усяня, и сделан он так, чтобы наружу не смогла пробраться ни одна мертвая, а внутрь — ни одна живая душа. Мне недавно доставили одно средство, которое обхитрит защиту, но будет неприятно. И вы со мной не пойдете.
— Повинуюсь.

Не Шу кинул по ветру горсть порошка, и взвесь отнесло в сторону стражников. Лица у мгновенно заснувших стали такие, будто им снились кошмары один хуже другого: глаза у каждого плотно закрыты, зубы стиснуты, лоб наморщен, тело напряжено. Они были одеты в цвета всех четырех великих орденов. Не Шу пожал плечами, кивнув на троих в сером:

— Они не вспомнят об этом.

Не Хуайсан прошел мимо них.

— Ждите здесь.

При себе у него были талисманы, чувствительный к темной энергии амулет и тяжелый серебряный пузырек. Несмотря на крохотные размеры, тот сильно оттягивал рукав. По пути сюда Не Хуайсан то и дело находил его пальцами, ощупывал, чтобы удостовериться: нигде не потерял, не обронил. С каким трудом он его достал! Одна капля из пузырька на язык, и его сердце остановится, на время он будет все равно что мертв. Нужно подгадать и ровно в этот миг переступить защитную черту, перехитрив барьер. Зелье было верное: прежде чем платить заклинателю, который его варил, Не Хуайсан настоял, чтобы тот опробовал зеленовато-черную дрянь на себе. Признаки действия зелья он знал заранее. Сперва его окатило ледяным потом, затем — волной нестерпимой духоты. Потом сердце с силой уколола невидимая спица, в глазах потемнело, и горло сперло — не сделать ни выдох, ни вдох.

Когда в голове прояснилось, он обнаружил, что лежит на земле, распластавшись, по ту сторону границы, а деревья, оставшиеся за спиной, ярче, чем те, что впереди: заклинания, наложенные на гробницу, вытягивали из них жизнь.

Поблуждав, он не сразу нашел вход в гробницу, хотя однажды был здесь. Страха он не чувствовал, и сердце, отошедшее после зелья, билось теперь ровно: бояться было некого. Не Минцзюэ любил его так, что не тронул даже мертвым, под взором Гуаньинь, значит, не навредит и теперь. Что же до духа Мэн Яо — если тот попробует напасть, Не Минцзюэ не даст причинить ему вред. Да и не будет такого, Вэй Усянь свое дело знает. Еще с дюжину шагов вниз, в холодное подземелье, и Не Хуайсан найдет надежно запечатанный гроб.

Разве не странно, подумалось ему внезапно: обычного человека, будь он хоть заклинателем, хоть простолюдином, хоронят лишь единожды, но брата хоронили дважды, и во второй раз Не Хуайсан горевал по нему не меньше.

Он наконец сошел с последней высокой ступени. Факелы по обе стороны от него вспыхнули сами собой только сейчас, хотя на лестнице тоже откуда-то шел тусклый свет, позволявший идти, не зажигая талисманы. Ничего особенного Не Хуайсан не заметил; амулет, который мог бы предупредить, что не все ладно, тоже молчал. Не доносилось ни звука— а ведь когда Вэй Усянь запирал усыпальницу, стены ходили ходуном, и очень хотелось зажать уши, лишь бы не слышать, как от силы, с которой бушует лютый мертвец, на гробе трещат цепи.

Чем ближе подходил, тем меньше Не Хуайсан понимал, что хочет увидеть. В глубине усыпальницы его ждала все та же тишина, однако заклятий больше не было. Замки с цепями, разбитые вдребезги, лежали у подножья гроба, и каменная крышка была сдвинута с такой силой, что по рисунку пролегли трещины. Не Хуайсан не чувствовал тошноты, даже когда держал голову брата на коленях и клал вокруг разрубленной шеи стежки, однако сейчас подступила дурнота.

Он заглянул внутрь. Не Минцзюэ там не было, да и Мэн Яо, каким тот был в их последнюю встречу, — тоже. Только запятнанные одежды с пионом на груди говорили, что иссушенный труп в гробу некогда принадлежит именно ему. Тигриной печати при нем не было видно, но на дне гроба, в ногах скрюченного тела, лежал странный серый прах.

Не Хуайсан прижал рукав ко рту, простоял на месте столько, что заныли ноги, потом, придерживась за стены, стал подниматься наверх. Неужели Небо гневалось на него настолько, чтобы не оставить даже тела брата — во второй раз? Не мог ведь тот уйти сам. А если в этом кто-то виноват, если кто-то украл его или выпустил, то кто же? Хоть живым, хоть мертвым Не Минцзюэ был слишком силен, совладать с ним смогли бы немногие. Тем, которые могли, Не Хуайсан не доверял, однако непонятно было: какой им прок?

— Мой господин?

На слова Не Шу он лишь помотал головой и согнулся, держась за живот, но все-таки удержал в себе скудный завтрак. Чтобы отогнать новый приступ тошноты, запрокинул голову: от ветра на высоте сосновые верхушки так и ходили из стороны в сторону. Грудь начал предупреждающе жечь амулет. Тот оставался прохладным, пока Не Хуайсан оставался в гробнице, где еще недавно лежал лютый мертвец, а сейчас вдруг раскалился, хотя поблизости не было видно никого и ничего, кроме самого Не Хуайсана, его свиты и охранников, которые по-прежнему спали беспокойным, но крепким сном.

— Что охрана?
— Не проснется до первой стражи.
— Хорошо. А далеко до деревни, о которой бормотал Ляо Мин? Где творятся странности и видели лютого мертвеца?
— Совсем недалеко.
— Едем туда.
— Вы давно на ногах. Можем вернуться в Нечистую Юдоль, и после...

Под его взглядом Не Шу умолк и тронулся с места первым.

Через некоторое время конь под ним заржал так громко, что напугал самого себя.

— Берегитесь, — успел проговорить Не Шу, прежде чем волнами на них хлынули взявшиеся невесть откуда твари.

Первый мертвец в лохмотьях, бывших некогда крестьянскими курткой и штанами, ухватил Не Шу когтями за колено, пуская кровь, другие, навалившись, опрокинули коня и потопили его и всадника под собой. Не Хуайсан едва успел спрыгнуть со своей лошади: во весь опор та понеслась прочь, однако наткнулась на новых мертвецов.

Не так уж и много их было, в прошлом Не Хуайсан видел гораздо больше тварей, но для того, чтобы свернуть человеку шею или порвать живот, хватило бы и одной. Слева раздался громкий вопль и тут же оборвался, сменившись нечленораздельным рычанием и треском, с которым человеческая плоть раздиралась когтями и зубами мертвецов. В лицо Не Хуайсану, заливая глаза, брызнуло горячим, и непослушные пальцы не сразу сумели нащупать нужный талисман.

Пару раз Не Шу еще выныривал из моря мертвых, отталкивал их головы от себя, но зубы тварей никак не разжимались, челюсти продолжали перемалывать мясо и кости.

Защитных заклинаний Не Хуайсана едва хватало на него самого, но, ухватив за плечо одного из своих людей, он подтянул того к себе. Ладонью тот пытался зажать рану на горле, из которой бурными толчками выходит кровь. Нет, бесполезно, все бесполезно! Такое не излечишь, даже если перелить ци десяти здоровых мужчин. Раненый осел у Не Хуайсана за спиной, и из головы никак не шел его пустеющий взгляд.

Другого человека, крепко дернув несколько раз в разные стороны, мертвецы на его глазах разорвали на части — все равно что самое жестокое на свете четвертование. Бывало, палач проявлял милосердие, подрезая казнимому жилы, чтобы конечности поскорее отделились от тела, но от бездушных мертвецов не приходилось ждать и капли доброты.

Небольшая золотистая охранная сфера, которая не давала тварям добраться до Не Хуайсана, становилась меньше и меньше, свежая добыча кончалась, и мертвецы начинали все ожесточеннее драться за каждый клочок. От ужаса не чувствуя больше даже тошноты, Не Хуайсан заметил, как живой труп страстно заталкивает в пасть нечто, отдаленно напоминавшее человеческую кисть, а затем, не утолившись, начинает глодать свои руки. Свежее мясо явно нравилось ему больше собственного, и, оставив руки в покое, он закрутил уродливой головой в поисках новой жертвы.

Золотистая сфера сжалась еще сильнее, готова была лопнуть, точно плохо сработанная чаша, в которую налили слишком горячий чай. И вот ее не стало. Не Хуайсан попробовал разжечь все оставшиеся талисманы разом, но краткой передышки, которую те подарили, оказалось слишком мало: на ногах от мертвецов не сбежишь, а лошадей уберечь не удалось.

Не Хуайсан подхватил оброненную погибшим заклинателем саблю, выставил ее перед собой. До чего же быстро это будет, зажмурившись, подумал он. Но так даже лучше, гораздо лучше, чем ждать смерть неделями, как ждал ее старший брат. К тому же, когда Не Хуайсан уйдет держать ответ перед предками, на земле горевать никто не станет. Рык становился все громче, нарастая вокруг него, как вихри в бурю, затем неожиданно спал, напомнил жалобный скулеж. Для верности Не Хуайсан не раскрывал глаза еще несколько мгновений, пока все до конца не утихло.

Гадать о своей участи вслепую было слишком страшно; кое-как утеревшись от крови, он отнял ладони от лица.

Чего он только ни представлял когда-то в приступах несбыточных мечтаний, прежде чем отчаяние и ненависть к Мэн Яо вновь брали в нем верх.

Что их встреча случится так: однажды Не Хуайсан проснется в покоях второго молодого господина, осмотрится вокруг себя, сглотнет мерзкий привкус во рту и даст разгневанному — живому, живому! — Не Минцзюэ непреложный обет впредь никогда не подливать себе тайком вина.

Или вот так: он откроет глаза в Гусу, посреди большой стройки, кипящей на месте, где недавно гулял начатый Вэнями пожар. А Лань Сичэнь, мягко улыбаясь, скажет: «Хуайсан, ты что, задремал на ходу? Старший брат в порядке. Шлет саблю, которую ты забыл, наказывает заниматься не меньше четырех часов в день. Если удастся, сам проведает тебя на днях».

Или вот так: впервые в жизни Не Хуайсан ощутит отсутствие границ собственного тела, очутится там, куда забирают всех, кто еще не получил приговор Небес, и среди душ найдет ту, которая задержалась после смерти, чтобы о многом поговорить с его душой.

Или вот так: свое тело Не Хуайсан чувствовать не перестанет, даже наоборот — только острее ощутит собственные слабости и изъяны, сравнивая его с другим. То, другое, сильное тело будет усталым после битвы, обнаженным после купальни. Что ж, в сравнении с братом не стыдно и проиграть. «Хуайсан?» — «Мы давно не виделись. Не мешай, я тебя вспоминаю. А если это сон, то лучше не буди» — «Должно быть, спим мы оба. Иди ко мне».

Или даже так: Не Хуайсан почувствует прикосновение к своим щекам и вспомнит, что еще не вырос, еще ничего не узнал, никого не потерял — это ему лишь почудилось, когда он заигрался в летний полдень. «Что с ним?» — «Ничего непоправимого, Минцзюэ. У твоего брата всего-то солнечный удар. Принеси-ка льда».

Этого он не представлял никогда: темная вонючая жидкость, заменявшая мертвецам кровь, покрывала лицо, и волосы, и грудь, и скрюченные пальцы Не Минцзюэ, однако Не Хуайсан узнал его сразу. Разве он мог его не узнать?

— Дагэ.

Из раскрытого рта брата не донеслось ни звука. Не Хуайсан приготовился к тому, что все-таки умрет именно от этой руки, пообещал себе не отводить взгляда, даже если брат станет рвать его на куски, когда вдруг осознал: все тело у Не Минцзюэ мелко-мелко дрожит.

 

Брат Безмятежность и демоненок

 

В Гусу на его вкус было холодно и скучно, в теплом Юньмэне плут быстро пообвыкся, но там его вскоре начали узнавать в лицо. В Ланьлине в прежнее время можно было неплохо нажиться на богатеньких хвастливых дураках, однако после смены прежнего главы ордена на мальчишку стало неспокойно. Он поспешил убраться оттуда, направился на север, примеряя на себя шкуру то бродячего монаха, то гадателя, то крестьянина — смотря какое было настроение, — чтобы раздобыть еду и пару монет тут и там.

В этот раз чутье, безошибочно подсказывавшее ему, с кем можно немного поиграться, а с кем никак нельзя, подвело. За шиворот задувало, синяки, оставленные одним недобрым знакомым, страшно ныли. Сапог проносился, так что плут совсем не врал, когда жаловался хозяину крохотной харчевни на окраине Цинхэ — похоже, единственной на сто ли вокруг:

— Видите, как я промерз в дороге? Все тело так и трясется. Пожалели бы вы меня, добрый господин, пустили бы на порог, а? Чем-нибудь отплачу!
— Вали отсюда, пока я тебя дубинкой не отходил!
— Понял, понял! Зачем же гневаться? А все-таки зря вы меня обидели. Я бродячий заклинатель, не какой-нибудь дурак. Плюну на вашу тень, и черствой душе не видать счастья на десять лет вперед…
— А ну пошел с моего двора, твою породу я знаю! Только и горазд болтать!

Растирая руки, плут с досадой побрел прочь, кутаясь в одежду, оставшуюся с прошлого маскарада: тогда он прикидывался нищим, и шло все весьма недурно, пока глава гильдии нищих не выгнал его взашеи за то, что посмел просить милостыню, не явившись перед этим на поклон.

Со злости плут начал распинывать мелкие камни, попадавшиеся на дороге, и так неудачно ударился большим пальцем, торчавшим из дыры в сапоге, что искры посыпались из глаз. Ни сна в постели, ни горячего риса вот уже полторы луны! Будто кто-то плюнул на его собственную тень! А ведь он никому не причинял зла, так, ерунда — где умыкнет со стола в питейной одну-две монеты, где немного приукрасит свои познания в гадательском искусстве и наобещает ревнивой госпоже, что еще три, самое большое четыре луны, и ее муженек остынет к дуре-наложнице и станет приходить к первой жене. Словом, никого не убил и не покалечил, да и говорил лишь то, что причиняло радость. И вот теперь Небеса наказывают его за что-то, только за что?

Плут добрел до поворота дороги, с осуждением поглядывая наверх — кажется, в тяжелых облаках скрывалось ненастье, уж не первый ли в году снегопад? — когда его окликнули: «Эй, эй, проходимец! Вернись!»

Может, и не стоило идти на голос, который зовет на перекрестке, однако в нечисть плут никогда не верил. Знал, что если кого и стоит бояться, то страшнее человека врага не найти. Сгорбившись, чтобы выглядеть совершенно неопасным, он засеменил назад. Увидев окликнувшего, про себя плут подумал: «Эге! Видимо, Небеса воистину милостивы к нуждающемуся. Сегодня будет где переждать снегопад».

Хозяин харчевни, насупившись, нехотя процедил:

— Ты это… Болтал, будто можешь проклясть душу, плюнув на тень. А если в обратную сторону?
— Плюнув на душу, проклясть тень?
— Не шути со мной, умник! — Крепкая ладонь взлетела было, чтобы отвесить затрещину, но остановилась у самого лица плута. Хозяин, похожий на переминающегося на месте туповатого буйвола, тяжко вздохнул. — Придержи язык. Идем. Не будь у меня пугливой жены, я бы тебя на порог не пустил, но она велела выяснить, не будет ли от тебя прока в одном деле.
— А что за дело? — мысленно потирая руки уже не он холода, а от предвкушения какой-нибудь платы, справился плут.
— Сперва ответь: в самом деле умеешь колдовать или нет?

Внутри себя плут возликовал: с этого все и начиналось! Сейчас ему предложат проверить один заброшенный храм какого-нибудь никому не нужного божка, где по ночам загораются огни и слышится шум, и за это дадут миску риса и отдых на хозяйской соломе, а утром он уже будет таков, прихватив у хозяев вместе с серебром что-нибудь съестное, чтобы не так грустно было в пути. Важно заложив руки за спину, он напустил на себя скорбный вид:

— А то как же. Видел, достопочтенный, я многое. Такому путнику, как я, без подобных умений никак… — И ведь и здесь плут почти не соврал: ловкость, с которой он умел выуживать кошельки у людей в толпе, и правда можно было назвать колдовством.

Когда его покормили, настроение стало еще лучше. Облизав палочки, он развалился на циновке под взглядами хозяина харчевни и его неприметной жены.

— Как звать? — буркнул хозяин.
— Можете звать меня братом Безмятежностью, — блаженно улыбаясь, ответил плут.

Да и было чему улыбаться: в окна бился ветер, а он сидел в тепле и сухости, и грозило ему лишь то, что вновь придется изображать из себя многомудрого заклинателя, которому противостоит какой-нибудь несуществующий в действительности злой дух.

— Вот что: сейчас пересидим снегопад, и я отведу тебя куда надо. Посмотри, что за тварь забилась в старую беседку на нашем пруду. Я и сам ходил, да никого не видел, а жена моя говорит, будто за ней кто-то наблюдает, уже три дня не может спать… — Хозяин снова вздохнул, покачал головой. — Если изгонишь, одарю рисом. Не изгонишь, — и он многозначительно погрозил весомым, как молот кузнеца, кулаком.
— А вы что же, добросердечный хозяин, пойдете со мной? — С тревогой встрепенувшись, плут приоткрыл начавший было закрываться от сытости глаз. Если этот увалень пойдет с ним, сбежать будет труднее, да и прихватить с собой ничего не удастся.
— А то, — ухмыльнулся тот. — Думаешь, нашел простака?

Снегопад утих раньше, чем можно было ожидать, и, выйдя из харчевни вместе с хозяином, следовавшим по его пятам, плут в первое мгновение прикрыл глаза: при луне свежий снег слепил. Было его достаточно, чтобы большой палец в дырке сапога быстро онемел.

— Холодно ведь, досточтимый, — заскулил плут.
— Иди, иди.

Доковыляв до старой беседки, он понял, что сбежать не удастся никак — та стояла на маленьком островке посреди озера, и с берегом ее соединял узкий длинный мостик, а лед, достаточно толстый, чтобы выдержать вес беглеца, еще не встал. Хозяин остался на другом конце:

— При мне тварь точно не выйдет, так что подожду тебя здесь.

Плут с тоской посмотрел на теплую куртку, в которой тот был.

— Ну давай же, брат Безмятежность. Сам сказал, что ведаешь, как обращаться с нечистью, так давай.

Делать было нечего, пришлось устроить маленькое представление: он обошел беседку трижды в одну сторону и трижды в другую, затем шагнул внутрь. По низу между колоннами некогда шла красивая резная решетка, но теперь она наполовину сгнила, наполовину была выломана. Скамья-полумесяц была опрокинута, только потемневшие от сырости ножки торчали навстречу плуту. Как он и думал: никаких духов и бесов — но хозяин на той стороне моста ждал, когда брат Безмятежность покажет ему свое мастерство. Покопавшись в рукавах своего платья, кое-где продранных насквозь, плут извлек из них маленький мешочек с чудодейственным порошком, который вспыхивал, стоило уронить в него хоть искру, а потом еще два камушка, которые при трении высекали огонь. Мешочек загорелся, зашипел, задымил — было слышно, как хозяин на берегу озера коротко вскрикнул от удивления. Плут довольно ухмыльнулся и закричал:

— Я поймаю тебя и собственноручно подпалю тебе ноздри и уши, если не перестанешь беспокоить почтенных людей, мерзкая тварь!

И тут нечто маленькое и отчаянно сильное выскочило откуда-то из-за скамейки в полном молчании понеслось прямо на него и сбило с ног. При луне и в дыму плуту померещилось, будто это из Преисподней вырвался черноликий демоненок, и душа его мгновенно ушла в пятки, но тело не растеряло ловкости: он прижал барахтавшегося демоненка к себе, затем перекатился, вдавливая того ничком в снег, и, удерживая коленом, перетянул существу локти при помощи веревки, которая служила ему поясом. Лицо черное, глаза красные, маленькие зубки кажутся острыми-острыми. Неужто и правда демон? Столько лет плут провел в странствиях, столько раз встречал заклинателей, но всегда был уверен, что нечисть придумали именно они, чтобы брать дань за ее изгнание, а сейчас…

— Что у тебя там? — взволнованно загромыхал хозяин.
— Веду собственноручно изловленного коварного демона вам в дар, мой гостеприимный господин!

Демоненок сопротивлялся, упирался ногами в мостик. Пришлось закинуть его на плечо и терпеть молотившие по спине кулачки. Плуту подумалось: ладно синяки, только бы не укусил!

— Вот.

Хозяин приблизился, свет его фонаря скользнул по добыче, которую плут свалил прямо на землю. Он поднес фонарь еще ближе.

— Да это же… Это же просто дитя, ах ты слепой тупица! — Хозяин прибавил еще пару крепких слов. — А ну развяжи его!
— Не может быть, — пробормотал плут. — Дитя?

Всмотревшись, он понял: то, что он принял за черную кожу, на самом деле была кожа обычная, светлая, просто ее покрывала гарь. Уворачиваясь от пинков маленьких ног, плут склонился, чтобы развязать ребенка, и понял кое-что еще. В самом деле в беседке пряталось дитя — только не мужского пола, а женского.

 

Резиденция Цветов

 

Иногда Не Хуайсану казалось, что только он один и помнит, как это бывало — их ссоры при людях или наедине. Вначале Не Минцзюэ рычал: «Хватит вести себя как дитя!» — а в конце приказывал целыми днями оттачивать движения с саблей, вес которой был для Не Хуайсана непереносим. Он и правда часто вел себя как дитя, обидчивое и расчетливое: топал ногами, кричал, зная, что этим сильнее выведет брата из себя. Перестал лишь тогда, когда брату стало хуже, и малейшая тень раздражения вырождалась в припадки гнева, все скорее приближая его смерть.

Как только Не Минцзюэ похоронили (тогда все еще верили, будто его тело было в гробу), старейшины ордена, устроив церемонию возведения в титул нового главы, заглядывали ему в глаза со странным вниманием. Не Хуайсан не сразу понял: им казалось, будто без брата он должен свободнее дышать. По лицам легко было прочитать общую мысль: бремя ушло, все закончилось, и больше не нужно думать о том, как уберечься от ярости Не Минцзюэ.

Табличке с его именем, которую разместили в храме предков, старейшины кланялись с большим подобострастием, чем живому человеку. Не Хуайсан же, глядя на нее, видел лишь темную древесину. А уж когда узнал, что тело брата по кускам разбросано в разных землях, и вовсе испытал страстное желание разбить лживую доску в труху. Тогда он сразу понял, что нужно делать. Но что ему делать теперь?

Возвращаться в Нечистую Юдоль сразу, пожалуй, не стоило: сперва нужно было придумать, что он станет говорить людям о том, кого нашел в сосновом лесу неподалеку от границы Цинхэ. Да и говорить ли вообще?

В лицо ему, конечно, станут отвешивать угодливые поклоны: хвала, мол, Небесам за чудо, не каждый день те возвращают жизнь! А за спиной начнут шептаться: с какими бесами сговорился этот младший Не? Сколько заплатил Старейшине Илина? Какой омерзительный ритуал устроил, чтобы вернуть брата, который еще недавно, будучи мертвецом, наводил ужас на заклинательский мир? Поверят ли Не Хуайсану, если он прямо признается, что сам не знает, как это вышло? Случись это с кем-то другим, он бы не поверил. Вот и нечего об этом мечтать. Хотя и скрывать слишком долго, конечно, не выйдет...

Пока он размышлял, Не Минцзюэ шагал рядом, поступь его была нетвердой. Не Хуайсан то ли придерживал его за локоть, то ли держался за его локоть сам. Под порванными рукавами он ощущал теплую, столь схожую с живой плоть, но вначале...

Вначале он отвернулся.

Повернулся к Не Минцзюэ спиной, зажал уши ладонями, зажмурился плотно, как никогда, и стал считать — в надежде, что призрак рассеется, жестокое наваждение уйдет и перестанет показывать Не Хуайсану того, кого он уже не надеялся повстречать. Пусть в память об истинном облике брата остается лишь пара набросков, которые он, скучая, выводил ленивой кистью в беззаботной юности. Пусть этот образ, окровавленный и немой, перестанет являться ему наяву.

А может, сам Не Хуайсан его и придумал? Может, воздух, которым он дышит, отравлен безумием. Или это демон надел чужую личину? Или демон тут ни при чем, и так проявило себя искажение ци, которого, по-видимому, никак не избежать ни одному из их рода? Или это в самом деле вырвавшийся из усыпальницы лютый мертвец. Веки Не Хуайсана были плотно закрыты, видеть он этого не мог, только почувствовал: высокая фигура оказалась вблизи — и он все-таки моргнул. Призрак брата медленно, очень медленно шагнул еще раз вперед и протянул к нему руки — казалось, будто колеблется, не хочет испачкать его в крови.

Не Хуайсан дважды сглотнул вязкую слюну. В голове и в груди понемногу возникло притворное подобие покоя. Его рассудок, был ли он отравлен или нет, отчего-то считал, что перед ним в самом деле живое существо, да и амулет замолк. Темной энергии от тела брата не исходило; рядом с собой Не Хуайсан ощущал мерное, хоть и слабое течение ци. Ощущалась она почти такой же, как ци Не Минцзюэ — и все таки не до конца. Чем бы оно ни было, он во всем разберется, нужно только не дать себе…

Липкие от мертвой черной крови пальцы, подрагивая, протянулись и дотронулись до его скулы. Их дрожь передалась Не Хуайсану; вдруг он оказался вжат лицом в чужую грудь.

«В гробу тела не оказалось, — сказал он себе, — и Тигриной печати тоже не было, хотя Мэн Яо, вероятно, до последнего вдоха держал ее при себе. Вместо нее один лишь серый, металлического отблеска прах. Могло ли случиться так, что брат каким-то образом вернул себе жизнь и ускользнул из гробницы незаметно для охраны? Десять лет прошло — нет, даже больше, — но…»

Не Хуайсан сделал шаг назад, отстраняясь, и тот его не остановил. Глаза его были странными, но не мертвыми. Не Минцзюэ выглядел как человек, которого долго мучила болезнь, а теперь он пытается вспомнить, где оказался и кем был до нее.

Вода из фляжки немного отрезвила Не Хуайсана, смыла с его кожи кровь.

Первым делом стоило поскорее убраться отсюда на случай, если вокруг еще полно нечисти, только вот как? Лошадей нет, на чужих саблях не долетишь. В заклятиях перемещения Не Хуайсан был и прежде недостаточно силен, да и к тому же разве сможет он перенести двоих? А оставлять Не Минцзюэ здесь никак нельзя.

При Не Шу, как ему помнилось, была карта. Преодолевая брезгливость и жалость, Не Хуайсан ощупал еще теплые обезображенные останки и нашел ее за пазухой, каким-то чудом почти не порванную. Про себя он дал своему старшему заклинателю клятву вернуться за его телом и телами других.

— Идем.

До чего же странно это было — идти вровень с Не Минцзюэ, а не следовать за ним в суетливой попытке догнать широкий шаг. Сверяясь с картой, Не Хуайсан то наблюдал за ним, запрещая себе слишком погружаться в мысли, то посматривал наверх. Тучи вот-вот обещали разродиться снегом — не тем слабым, какой обычно выпадал в последние дни осени, а настоящим. Пробраться по нему будет сложнее.

— Вот бы нам немного повезло, — как только он проговорил это, небесное брюхо немедленно вскрылось, выпуская буран.

Буря оказалась недолгой, но ее хватило, чтобы он перестал чувствовать руки и ноги. Идти было тяжело. Ресницы, казалось, вмерзли в щеки. Под холмом, на вершину которого они выбрались, едва утих ветер, показалось жилье: один двор с несколькими одноэтажными строениями, чуть поодаль — то ли загон для животных, то ли сарай, да еще полуразваленная беседка на островке посреди пруда.

— Поглядим, нет ли лошадей, — произнес он, ощущая себя глупо: говорит с Не Минцзюэ, будто с ребенком. Хотя еще неизвестно, понимает ли тот его в самом деле.

Змеями в голове вновь заскользили мысли: что, если это правда он — вернулся телом, но не душой? Жить без души — страшная участь. Все равно что дом без людей или ножны без меча.

Снег под ногами громко скрипел и наверняка выдал бы их присутствие хозяевам в главном доме, если бы те не были заняты перебранкой. Доносились два мужских голоса и изредка — женский. Один из мужчин бранил второго на чем свет стоит, называя плутом, которого мало повесить на суку. Будь с Не Хуайсаном его обычная свита, он предпочел бы вмешаться в ссору, лишь бы было где переждать ночь, но незнакомцам при встрече один на один он не верил, да и брат, хотя и почистил кое-как снегом лицо и одежду, когда Не Хуайсан ему приказал, выглядел подозрительно. Что делать, если распаленные хозяева примут их за разбойников или, наоборот, легкую добычу? Без оружия, без талисманов лучше им не попадаться.

Лошадь в загоне оказалась только одна, зато очень крепкая с виду, должно быть, владелец у нее был человеком едва ли не больше Не Минцзюэ. Седло висело на стене. Не Хуайсан шепнул:

— Домой пока нельзя, но я знаю место, где мы сможем передохнуть. Понимаешь меня?

Тот, кажется, кивнул, а может, просто тряхнул головой и быстро оказался верхом. Не Хуайсан, оставив в сарае на видном месте небольшой слиток серебра, сел верхом впереди и взял поводья; кобыла всхрапнула, почуяв на себе двойную тяжесть, но все-таки послушалась и пошла рысцой.

Время от времени Не Хуайсан оборачивался, нет ли погони, но, обнаружив пропажу, хозяин должен был найти также и серебро. К тому же, если серебро не примирит его с потерей, догнать всадников пешим ходом вряд ли сможет даже разозленный силач.

Руки Не Минцзюэ держали Не Хуайсана за пояс крепко. Прежде ему снилось такое: мерный ход лошади, отголоски дыхания на затылке, ладони, согревающие его живот через одежды. Однажды это в самом деле было. Брат был не старше двадцати одного, лошадью правил именно он, а Не Хуайсан, пылавший первыми желаниями юности, которые тогда еще понимал не до конца, жаловался, что ехать один боится: в одиночку, мол, никак не усидеть в седле. Каким нелепым он был тогда! И все-таки Не Минцзюэ ни разу ему не отказал.

Хоть он и думал, что после увиденного за день перестанет спать вовсе, от мерного движения голова так и клонилась к груди, но дремать было нельзя. К рассвету он начал узнавать места. Кобыла шла теперь по ровной дороге.

Обнесенный невысокой каменной оградой, впереди возник дом с заснеженным садом.

— Ты, должно быть, помнишь. Резиденция Цветов, — спешившись и указательным пальцем рисуя на воротах невидимый знак, сказал Не Хуайсан. Звук собственного голоса немного успокоил. Он дунул на древесину, и теплое дыхание проявило символы.

Дом с садом вдали от суеты были подарком отца для матери Не Хуайсана, а той, наверное, не слишком понравилось — здесь она почти не жила. Сам он тоже не бывал тут до недавней поры.

Пока Не Минцзюэ не вошел в ворота первым, Не Хуайсан внимательно за ним смотрел. По обе стороны от входа стояли привратники — две отлитые из бронзы фигуры воинов, они мигом преградили бы дорогу любой нечисти, однако Не Минцзюэ пропустили без промедлений.

В нескольких чжанах от первых ворот были вторые, с еще одним защитным заклинанием, но уже без стражи, а за ними крытые переходы вели в саму Резиденцию Цветов. От всего, что строили в Нечистой Юдоли, она отличалась утонченностью. Даже изображения Зверя тут были изящнее, чем где-либо в Цинхэ. О матери Не Хуайсан помнил что-либо смутно, но порой думал: вдруг именно поэтому ей здесь не понравилось? Отец перестарался, когда хотел угодить младшей жене. Оказалось, той больше по нраву плотные серые флаги, темное дерево и мрачные просторные залы Нечистой Юдоли. К чему ей были мелководные пруды, в которых мельтешили золотые карпы, или парчовые занавесы, или кадки с чересчур пышными цветами на каждом шагу?

Если и правда так, то на свою мать Не Хуайсан был не похож: в Резиденции Цветов, вдали от сотен слуг, просителей и совета старейшин, ему нравилось даже сейчас, когда ее приготовили к зиме: убрали до весны рыбок, спустили воду в прудах, уложили тончайшие занавесы в сундуки и укутали многолетние цветы тканью, чтобы те пережили холода.

Он хотел было попросить Не Минцзюэ подождать поодаль, но тот остановился сам. Поднявшись по невысоким ступеням, Не Хуайсан тронул серебряный колокольчик, и из глубины дома раздались шаркающие шаги. Двери открылись, выпуская на холод сонного слугу, который следил за Резиденцией с девятой до третьей луны. Увидев главу Цинхэ Не, тот немедленно проснулся и начал бить поклоны.

— Повелитель...
— Неси еду и одежду, воду для омовения, угли для жаровни, подогретое вино, — стал загибать пальцы Не Хуайсан. — Мой гость также останется до завтра. И пусть из Нечистой Юдоли приведут лошадей с крытой повозкой. Только без шума.

Прежде чем отправиться исполнять приказы, старик задержал взгляд на Не Минцзюэ, но либо не узнал, либо не показал виду, либо был подслеповат. Против воли Не Хуайсан подумал: «Очень хорошо, значит, его вижу не я один».

— Мой господин.
— И ко мне не заходи, оставь все у дверей.

Стылый запертый воздух внутренних покоев, отведенных когда-то младшей госпоже Не, сразу выдавал, что тут давно никого не принимали, хотя внутри было чисто. Первым делом Не Хуайсан разворошил угли в жаровне. Вторым — передвинул легчайшую ширму, расписанную видами северных небес и сосновых ветвей, на которых сидели птицы, чтобы та отгораживала большую часть комнаты от входа. Хотя в остальном старому слуге можно было верить, обычное любопытство было ему не менее свойственно, чем людям вообще.

Озноб пробегал по плечам, шее, рукам, и Не Хуайсан с радостью отметил, что горячее пряное вино принесли не в одном кувшине, а в двух, налил в чашу и замешкался. В прежние времена вначале он поднес бы вина старшему брату, а уже затем себе. Но станет ли тот пить? Будет ли есть? Мерзнет ли он? Хочет ли спать после долгого пути?

Тот послушно взял чашу из рук, медленно поднес к губам, не отрывая от Не Хуайсана взгляда, и осушил, следуя его примеру — не морщась, но и не проявляя удовольствия. Впрочем, ему и раньше часто бывало все равно, что ему подают: «Улыбку Императора» или самое дешевое вино, изысканное блюдо или остывший рис. Из-за этого многим казалось, будто Не Минцзюэ не питает страсти ни к чему человеческому, кроме разве что войны. Иногда так думал и Не Хуайсан. Всякий раз это делало его более отчаянным, заставляло вдвое усерднее выводить брата из себя, проверять, из чего тот сделан: даже у самой закаленной плоти должен быть предел.

Воды в деревянной кадке для мытья было немного, но Не Хуайсан и не собирался нежиться, этому придется подождать до Нечистой Юдоли. К тому же мыться в присутствии брата он не был готов, а выпускать его из вида, чтобы как следует искупаться за ширмой, не хотелось. Это вначале он упрашивал наваждение исчезнуть, а сейчас стал бояться: вдруг так и случится, вдруг он откроет глаза, и Не Шу — живой Не Шу, нетронутый нечистью Не Шу — скажет с поклоном: «Как хорошо, что вы пришли в себя, глава ордена. Ваши верные слуги беспокоились. Лихорадка терзала вас неделю, и в бреду вам казалось, будто… Будто вернулся ваш брат».

Смочив полотенце в душистой воде, от которой шел пар, Не Хуайсан обтерся и быстро переоделся в чистое. Прополоскав то же полотенце в той же воде и чувствуя непростительное смущение от их близости, протянул его Не Минцзюэ. Нужно было кое-что проверить.

— Замри.

Тот остановился, едва поднеся ткань к лицу.

— Брось его на пол. Нет, лучше порви на лоскуты.

Второй и третий приказы брат выполнять не спешил, замер и смотрел то на Не Хуайсана, то на полотенце в своих руках. Не Хуайсан задышал свободнее: значит, бессловесной марионеткой он не был и собственной воли не потерял. Сколько он помнил брата, воли в том было столько, что куда там святым с Небес. Без нее Не Минцзюэ вряд ли мог быть собой.

— Прошу меня простить. Продолжай.

Тот не сводил с него глаз еще пару мгновений. С волосами ему явно нужна была помощь. Не Хуайсан сам вычесал из них ветки и хвойные иглы, как мог, сполоснул кровь. Перекидывая пряди с одного плеча Не Минцзюэ на другое, открыл его шею сзади. Линия, по которой некогда прошел меч, была все еще заметна: выше самого выступающего позвонка примерно на цунь. Сшивать мертвую плоть в этом месте было непросто. От иглы, очень толстой, очень острой, у Не Хуайсана еще долго болели пальцы — вот и сейчас они задрожали, и он отдернул руки, сделав вид, что закончил.

— Все. Одежда, наверное, будет мала, зато чистая. Однако сперва позволь проверить кое-что еще.

Усилием воли — о, как он гордился когда-то, что в упрямстве не уступает Не Минцзюэ и при желании способен убедить в чем угодно даже себя! — он приказал своим пальцам перестать дрожать.

На запястье брата пульс был мерным, небыстрым. Хоть он и не был лекарем, Не Хуайсан прислушался к течению ци, которую то узнавал, то не узнавал. Совсем чужой она не была, но от той, которая бурлила в Не Минцзюэ прежде, отличалась. В памяти всплыло иссушенное тело Мэн Яо: вот в ком не осталось и призрака жизни. Даже после смерти от сильного заклинателя всегда остается какой-то след… Неужто ци убийцы и остатки Тигриной печати воскресили мертвого брата? Не Хуайсан прежде не слышал, что такое возможно, да и Вэй Усянь, видимо, тоже, иначе наверняка использовал бы это в своих целях, так что ответов было два, и оба — равноценные: конечно, могло. Конечно, не могло.

Не Хуайсан понял, что уже долгое время просто держит запястье брата, а тот ему позволяет. Отпускать Не Минцзюэ вовремя он не умел ни прежде, ни сейчас.

— Скажи, ты можешь... Впрочем, нет, забудь. — Не стоило и спрашивать: если бы тот способен был говорить, уже давно сделал бы это.

Ел Не Минцзюэ мало и неуверенно, с тем же измученным, отсутствующим выражением; Не Хуайсану и самому кусок не лез в горло. Мысли набрякали, стали такими же тяжелыми, как снеговые облака над Цинхэ — маленьким он верил, будто в тех облаках прячутся верткие непослушные драконы, от чьих безудержных игр небесное полотно рвется и из него летят белые хлопья.

Во сне, сморившем Не Хуайсана, все осталось как до сна. От углей шло тепло, сухая одежда после омерзительно-потной дорожной особенно приятно льнула к коже. В желудке хоть и было пустовато, первый голод он уже утолил супом. От пряного вина конечности налились усталой расслабленностью. Немного шумело в ушах. Вместо того, чтобы лечь — да и можно ли лечь спать внутри сна? — Не Хуайсан не без труда поднялся. Брата нигде не было видно, но это не тревожило. Он откуда-то знал, что найдет того во внутреннем дворике Резиденции Цветов.

Лето, осень, зима и весна там словно решили наступить в один момент: на выложенные камнем дорожки падал снег, но в маленьком пруду, наполненном незамерзающей водой, то и дело мелькали золотые рыбьи хвосты, а по сторонам от пруда одновременно расцветали сливы, вишни и тутовник и облетал алый клен.

Не Минцзюэ стоял к нему спиной, подставив лицо небу. Сердце укололо узнаванием: вместо темной одежды, выданной из запасов в Резиденции Цветов, тот был в полном облачении главы ордена, не хватало разве что сабли, но Не Хуайсану всегда больше нравилось видеть его без нее. Не говоря ни слова, он встал рядом с братом, запрокинул голову, стараясь рассмотреть, куда устремлен его взгляд.

Чешуя драконов была серой, с серебряным отблеском. Если бы зрение Не Хуайсана было менее острым, он вряд ли смог бы разглядеть, как в облаках, вытрясая из них снег, извивается то одно, то другое длинное гибкое тело; как драконы то сходятся, с силой, но без злобы прикусывая друг друга за бока, то без какого-либо усилия расплетают свой клубок.

— Минцзюэ, посмотри на меня, — позвал Не Хуайсан.

Если вдуматься, в жизни он хотел многого, но этого — сильнее и чаще всего: чтобы Не Минцзюэ смотрел на него. Лишь на него. В действительности этим всегда и кончалось, но сейчас тот не желал подчиняться: смотрел в небо, молчал и молчал. Выражения лица его было не разобрать, и Не Хуайсан не сразу осознал, что повысил голос до крика. Плевать, если брат отругает, плевать, если зарычит: «Опять ведешь себя как дитя?»

Криком он разбудил сам себя, а Не Минцзюэ, другой, чем во сне, но такой же немой, был неподалеку: на самом краю кровати, поверх покрывала и без подушки. Не Хуайсан не помнил, чтобы ложился в постель. Впрочем, он сейчас многого не помнил — лишь начинал вспоминать. Например, то, как во время его детских болезней брат ночевал рядом, занимая удивительно мало места для такого крупного человека. Слезы покатились на валик, который Не Хуайсан мял в руках. Он пытался быть тихим, но всхлипы так и рвались из груди.

«Что такое?» — спросил бы брат раньше. Сейчас же уставился широко раскрытыми глазами, резко сел и, крепко дернув Не Хуайсана вперед за плечи, принудил сесть и его. Зрение заволакивало туманом, тело заколотило, и Не Хуайсан попытался вырваться, но безуспешно. Пришлось смириться. Не Минцзюэ, самую малость ослабив хватку, потянул за запястье, поднес его ладонь к своему горлу — она легла прямо там, где виднелся полузатянувшийся шрам — и заставил сжать пальцы.

Горло сокращалось. Кадык Не Минцзюэ под его ладонью ходил вверх и вниз. Не Хуайсан бросил помутневший взгляд выше, на губы: те двигались, и, хотя звуков по-прежнему не было, свое имя он прочитать смог.

 

Два великана

 

Первого великана, как рассказывала Горошина хозяйке харчевни много позже, она повстречала во фруктовом саду.

Ни читать, ни писать она в ту пору еще не умела, а вот считать ее научили, и жена отца, бывало, называла ее смышленой, когда не сердилась из-за проказ. Горошина сосчитала быстро-быстро: из сада до женских покоев бежать ближе всего, но с ее коротким детским шагом это шагов двести. У огромного господина с со штопаной шеей ноги длинные, раньше него ей не управиться. Мысли неслись скорее, чем она успевала их думать. Луна светила все так же ярко, и умирать совсем не хотелось, даже если после этого она воссоединится с матушкой и сможет вместе с ней гулять в волшебных садах, где карамболы, сливы, вишня — все поспевает одномоментно.

Отец на ее месте стал бы отбиваться от чудовища, но у Горошины не было его силы. Сестра звала бы на помощь, но услышит ли кто-нибудь? Горошине вдруг стало особенно страшно и горько, она представила, как чудовище сожрет ее, а недоеденное положат в гроб, и горло раскрылось в диком вопле. От крика по всей фигуре господина с заштопанной шеей словно прошла волна, и с нечеловеческой быстротой он дернулся вперед. Вот сейчас, сказала себе Горошина, и память вдруг подкинула ей картинку: как ловко и быстро жена отца сворачивает одной рукой голову молодому петушку, прежде чем ощипать.

Впрочем, смерть, если та с ней и случилась, ощущалась странно: Горошину рвануло вверх, подвесило в воздухе, казалось, совсем близко к звездам. Затем ее руки освободились, коснулись чего-то знакомого, шершавого — переплетения прутьев корзины — и теперь она сидела на твердой земле. Раздался ужасный грохот; перед глазами, когда она решилась их открыть, оказалось сваленное дерево, у корня разнесенное в щепки. Звездные плоды лежали у самых ее ног, только дотянись, а чудовищный господин исчез.

Конечно, дома ей поверили не сразу. За то, что ночью, не послушавшись запретов, пошла в сад, Горошине здорово попало, но дерево в саду было и правда свалено кем-то сильным. Никогда в жизни с этим не справиться восьмилетней девчонке. Это доказывало ее правоту.

— А правда, что у мертвеца были клыки по пять цуней каждый?
— И огонь из глаз?
— И голова висела на одной нитке?
— И ты махнула на него палкой, а он уже собирался тебя сожрать, и если бы не лай наших псов…

Еще никогда соседские дети не слушали ее так внимательно, но на все вопросы Горошина лишь важно кивала или презрительно хмыкала. После обеда ее перестали выпускать из дома совсем, и сестра все дулась, а отец переставил вилы так, чтобы всегда были под рукой — и зачем? Чудовище, которое она встретила, показалось ей очень страшным только вначале. Кроме испуга оно не причинило никакого вреда. Так Горошина размышляла, штопая одежду, и нося воду для кухни, и разглядывай тайком украшения, которые оставила сестре родная матушка.

Однажды вечером сестра, застав ее за этим занятием, вопреки ожиданиям не рассердилась, а шепнула: «Хватай шкатулку, бежим сейчас же. Ни звука, поняла?»

Горошина не успела даже пикнуть, как они вдвоем бесшумно пробрались в сад и, держась за деревьями, спрятались от кого-то в самом дальнем углу, у стены. От камня веяло могильным холодом, и Горошина начала всхлипывать, но сестра зажала ей ладонью рот, снова зашептала: «Молчи!»

Сколько они сидели, вжавшись друг в друга, она не запомнила. Потом пришли люди с факелами, поволокли обеих куда-то, вырывая шкатулку из рук. В ушах стояли крики. Оказавшись дома, в тепле, рядом с родителями, Горошина впервые в жизни была этому не рада. Злые незнакомцы пугали ее до ужаса, и еще больше пугало то, что даже отец ничего не мог с ними сделать. При первой возможности Горошина вонзила зубы в руку мужчины, который ее тащил. Потом от оброненного факела разгорелся пожар, крики стали только громче, к ним добавились кашель и треск, с которым незнакомцы принялись ломать двери и окна. Про тайный лаз для любимой мачехиной кошки в одной из стен они явно не знали, да и если бы знали, протиснуться через него не смог бы ни один взрослый человек. В дыму Горошина не слышала уже ничего, только разобрала по губам мачехи: «Беги» — и впервые в жизни послушалась сразу, на локтях поползла вперед.

Дом вспыхнул от основания до крыши за ее спиной.

Горошина бежала, и бежала, и бежала, не разбирая, бежит ли по дороге, через густой лес или по холмам. Время не шло, а скачками неслось по ее пятам. Луну сменило солнце. По пути Горошина, вероятно, воровала у кого-то еду и забывалась в полях коротким сном, но едва это замечала, продолжая бежать.

Силы оставили ее на незнакомом холме. Вокруг не было почти ничего, только посреди дороги виднелся один жилой двор. Она подкралась поближе и спряталась в жидких кустах, наблюдая. Спустя время, когда онемевшие от усталости руки и ноги у нее немного отошли, за ворота вышел огромный мужчина, настоящий великан — чуть ли не больше того, который при ней свалил дерево карамболы. Не зная, чего от него ждать, Горошина ужом отползла подальше.

За домом был еще пруд, а посреди пруда — обветшалая беседка, где она смогла найти приют на пару ночей. Порой в харчевню к великану заходили усталые путники, но никто не задерживался надолго. Хозяина она видела часто, тот выходил в стойло задать лошади корм, пару раз выезжал на ней куда-то, и всякий раз Горошина пугалась: вот сейчас он решит проверить беседку, найдет ее и поволочет куда-нибудь за волосы, как те злые незнакомцы. Крики, только недавно утихшие, вернутся и станут, словно подбитые птицы, кружить над ней.

Порой выходила жена великана, маленькая и с виду неопасная. Пару раз Горошина пробовала с ней заговорить, но та, высоко завизжав, скрывалась в доме. В третий раз она так и не показалась. Чтобы не умереть с голоду, Горошине снова пришлось воровать.

Вечером следующего дня к великану пожаловал странный гость: Горошина слышала его из своего укрытия за лавкой в беседке. Голоса приближались, потом некоторое время скрипел свежевыпавший снег, будто беседку кто-то обходил по кругу, затем заскрипели уже подгнившие доски пола, что-то вспыхнуло — огня не было, но от дыма Горошине представилось, будто она опять в горящем доме, и мачеха, протягивая руки, говорит: «Беги». Горошина бросилась вперед, но ее уронили на землю, локти больно завернули за спину и чем-то связали. Двое огромных мужчин — хозяин харчевни и его гость — нависли над ней.

Долго-долго было так, точно она плывет в теплой реке с закрытыми глазами, и уши, погруженные в воду, улавливают звуки искаженными, а человеческая речь напоминает биение волны.

— А ну хватит спорить! Кричите друг на друга весь день, устала вас слушать! Вы опять ее напугали до ужаса. Бедная девочка. Подумать только, два слепых дурака! Приняли несчастного ребенка за беса!
— Да ведь ты и сама, милая, приняла ее за…
— Вот так, девочка, не слушай их, выпей. До самого дна.
— Госпожа моя, разве я виноват!
— Это не я, все этот плут! Мало тебя повесить на суку, ах ты нищая гнусь. На что хочешь спорю, это твои дружки увели мою кобылу! Только что зашел в стойло, а ее нет. Все беды сыплются на меня сегодня! И не смей отпираться, не то я заткну тебе глотку навсегда!
— Тс-с, чего разорался! Она все еще вас боится.

Руки, придерживавшие для нее чашу, были маленькие, женские. Ласковые, хотя и не мягкие — они явно знали труд. Горошина встретилась взглядом с женой великана.

— Как тебя звать? Не беспокойся, маленькая, больше никто не причинит тебе зла.

Она сглотнула горьковатый привкус, который остался во рту от снадобья. Дома ее все звали Горошиной: и отец, и мачеха, и сестра, и соседские мальчишки, и жадный старик, у которого были самые сладкие персики в округе. Если всех их не стало, если всех погубили дурные люди и страшный пожар, она больше не хотела откликаться на это имя. Так Горошина стала Фань Юй.

Жена великана была к ней добра. Да и сам он, хоть и напоминал огромного ворчливого зверя, больше бранился, но ни разу не поднимал на нее руку, даже когда она по случайности пролила на постояльца кувшин доброго вина. О прошлом ее спрашивать перестали, потому что каждый раз она принималась громко плакать, вспоминая родную деревню. Постояльцев в харчевне никогда не бывало слишком много, но работы хватало: постирать, помочь хозяйке с готовкой. Фань Юй быстро привыкла. И странный плутоватый гость хозяина, называвший себя братом Безмятежность, тоже прибился к ним и отчего-то не спешил уходить.

Днем ей тут нравилось: тишина, холмы, сосновые леса — только по ночам становилось не по себе. Что, если все ее близкие так и не нашли покоя: отец, мачеха, сестра? Соседские мальчишки? И даже жадный соседский старик. Что, если их души остались бродить по пожарищу в ее поисках? Что, если кроме них Горошину ищут души разбойников, также погибших в том доме?

Что, если ее найдут?

 

Уголь и нож

 

Крытая повозка из Нечистой Юдоли прибыла рано и обратно шла по успевшему прилежаться снегу гладко, оставляя Резиденцию Цветов далеко позади. Не Минцзюэ сидел напротив, беспокойно сжимая и разжимая ладони — ему и прежде было в тягость путешествовать так, если можно было ехать верхом, направляя коня собственной рукой.

— Нужен момент, чтобы объявить об этом, — говорил ему Не Хуайсан вчера ночью. — Вэй Усяня, когда он вернулся, встретили не слишком ласково. Конечно, Старейшина Илина, повелевающий мертвецами, — дело особое, но, пока ты был иным, произошло многое. Люди могут испугаться, а когда они боятся, можно ожидать чего угодно…

Не Минцзюэ слушал внимательно, взгляд у него был чистым. Не соглашаясь, он хмурился и упрямо мотал головой — если бы мог, наверняка бы спорил в голос. Не Хуайсан каждое мгновение ждал, что вот сейчас тот станет мерить покои широкими шагами, а то и ударит кулаком ни в чем не повинную стену, однако в конце концов, поддавшись на уговоры, тот замкнуто кивнул. Быть рядом с ним, живым, но безмолвным, было странно и больно, однако в своем сердце Не Хуайсан больше не сомневался в том, что это брат.

В повозку Не Минцзюэ усаживался, накрыв голову капюшоном, и, вылезая из нее в Нечистой Юдоли у входа для слуг, снова его накинул — это в отдаленной деревне никто его не вспомнит, а тут остались еще люди, у которых он рос на глазах. Через порог они переступили по очереди: сперва он, затем Не Хуайсан, хотя ход для слуг был широким, к торжественным приемам через него носили и широкие подносы, и огромные котлы.

— Со мной заклинатель, которому нездоровится. Это он спас меня на ночной охоте. Не беспокойте его пока. Тела Не Шу и остальных уже доставили? Позаботьтесь о семьях.
— Да, господин.

Как только дошли до перехода, ведшего в хозяйские покои, Не Минцзюэ замедлил шаг, рукой коснулся резной колонны. Когда-то он мог с завязанными глазами пройти из одного конца дома в другой, по пути не всколыхнув ни одного занавеса. Теперь же от невысоких потолков ему словно стало тесно. Он был как чужак, которому нужно показать, где что находится, и следить, чтобы не заблудился. Не Хуайсан себя одернул: не надо ни помогать, ни мешать — характер брата был ему известен. Тот принимал помощь, лишь если не было иного пути. Лучше пусть вспомнит все сам.

Дорога к главным покоям вышла в три раза дольше обычного, и все-таки Не Минцзюэ нашел их — может, наудачу, а может, воспоминания и правда возвращались.

Не Хуайсан, ощущая волнение, окинул комнату взглядом, стараясь представить, какие перемены будут заметны брату спустя годы отсутствия. Те же ширмы, те же бамбуковые полки, та же тяжелая кованая стойка для сабли в дальнем углу. Бася была заперта в некрополе сабель десять лет; Не Хуайсан жил здесь столько же и собственной саблей не пользовался, но стойку убрать так и не позволил. Лишь приказал перенести в господские покои вееры, бумагу, ящики с разноцветной тушью и углем. Теперь те лежали поверх темного деревянного стола, за которым некогда сидел Не Минцзюэ, и ему вдруг стало стыдно: то ли из-за того, что, став главой ордена, он так и не сделал покои своими, то ли из-за того, что вообще осмелился их занять.

Не Минцзюэ смотрел на него прямо, разобрать, о чем он думает, было трудно, и беспокойство все сильнее ворочалось в груди. Раньше (а может, ему просто нравилось так об этом помнить?) Не Хуайсан всегда знал, что заставляет брата кривить уголки рта или морщить лоб. Гнев, раздражение, забота, любовь — Не Минцзюэ не умел их скрывать и не считал нужным этому учиться. Либо смерть его изменила, либо память Не Хуайсана оказалась не столь крепка.

— Мне надо проверить, устроили ли траур по погибшим как нужно. Останься здесь. Сюда никто не должен войти. — Закрыв за собой двери, он почувствовал себя мнительным вором, который перепрятывает нечто опасное и драгоценное в новом тайнике.

Вернулся он к вечеру и на короткий миг забыл, кто его ждет. Даже и мысли не мелькнуло сперва дать о себе знать. Зачем, когда он привык бывать в этих комнатах в одиночестве, если не считать старика Ляна, который прибирался тут уже при третьем по счету главе ордена Не? Лезвие, острое и короткое, то самое, каким Не Хуайсан срезал печати с посланий, почти коснулось его кожи. Шеей он ощутил холодок. Стараясь держаться как можно ровнее, с расстановкой произнес:

— Это я. — И вновь, как и день назад, обхватил за запястье, передавая часть своей ци, не зная, сработает ли это — успокоит брата или еще быстрее выведет из себя?

Нож упал со стуком. Тяжелая рука Не Минцзюэ, давившая на плечи, тут же исчезла.

Чуть приоткрыв рот, тот с ужасом не сводил взгляда с места на его горле, по которому только что собирался резать. «Нужно найти способ с ним говорить», — чувствуя, как голова идет кругом, подумал Не Хуайсан. Таких заклинаний, чтобы при их помощи можно было читать в чужих душах, по-видимому, не существовало, иначе о них стало бы известно. Заклинаний, излечивающих последствия смерти и воскрешения, он тоже не знал, а заклятья расспроса предназначались для иных целей, они не действовали на души, пребывающие в сознании и в собственных телах.

— Вот, — сказал он, поколебавшись, и протянул уголь и бумагу. — Если ты что-то помнишь...

Сперва Не Минцзюэ сжал уголь в пальцах так крепко, что тот начал крошиться. С бумагой на коленях, в позе нерадивого ученика, он был не на своем месте, до нелепости напоминал дикого буйвола из сказки, которого нерадивый пастух загнал в стадо, ожидая, что тот начнет послушно давать молоко.

Немного ослабив давление на уголь, Не Минцзюэ медленно стал выводить что-то, замазал сверху жирными черными пятнами, затем принялся писать вновь. Сделав вид, что не смотрит, Не Хуайсан, придерживая рукава домашнего платья, налил чай, прислушался к тому, что творится за окном. Кажется, ветра вернулись. Наступил первый месяц зимы.

В детстве он обожал это время: снег еще не наскучил, едкий морозец легко покусывает лицо. Вместе с учителем и стариком Ляном, который был весьма стар уже тогда, Не Хуайсан частенько дожидался отца и брата на крепостной стене. С охоты — самой обычной, дневной зимней охоты — те привозили битых зверей: пушистых лисиц, клыкастых кабанов, красиво оперенных хищных птиц.

В своей юности, когда не стало уже ни отца, ни учителя, брат уезжал на охоту один, и дожидаться его отчего-то тоже хотелось в одиночку. На последней охоте перед смертью Не Минцзюэ подстрелил соболя и показывал его с гордостью, перед тем смерив Не Хуайсана долгим тягучим взглядом: «На воротник плаща. Тебе пойдет». Ладонь его лежала там, где в будущем горло должен был греть шелковистый мех. На него тогда часто находило. Невыносимую скупую ласку он дарил щедрее, чем когда-либо — словно обещал то, чего в здравом уме обещать никак не мог. Не Хуайсан делал вид, что не замечает. Времени вместе им оставалось совсем мало, скажи он хоть слово, брат бы страшно вспылил или и того хуже: совсем перестал подпускать к себе. Тратить последние дни на ссору было нельзя.

Похоронив Не Минцзюэ, плащ с соболиным воротником он не надевал ни разу, сам на охоту не ездил, и ждать на стене ему было некого — за десять лет звери, должно быть, расплодились в лесах Цинхэ.

Чай в чашке кончился, терпение тоже кончалось. Не Хуайсан почувствовал, что им завладела мрачность. Не Минцзюэ, ища взглядом, чем бы очистить испачканные черным пальцы, вытер их об оторванный от бумаги клочок, а остальное протянул ему.

«Помню, как Мэн Яо и выродок Сюэ Ян убили меня, и потому я убил Мэн Яо, а его жизнь в последний момент перетекла в меня. Были другие люди, их я не помню. Был странный ребенок. Сразу после нее помню тебя».

Почерк Не Минцзюэ остался прежним: слишком небрежным, будто человек, выводивший иероглифы, отказывался тратить даже самую малость сил на то, чтобы делать это хоть сколько-нибудь красиво. За всю жизнь брат писал Не Хуайсану лишь дважды: когда отправил учиться в Гусу и когда оставил под защитой Лань Сичэня, чтобы вести войну с Вэнями без него.

Бумагу Не Хуайсан отложил в сторону, подошел ближе. Нужно было убедиться, что плечо Не Минцзюэ под его рукой будет твердым, и это будет твердость живых мышц, а не закостенелость мертвых. От места, в котором он касался брата, до шрама на шее оставалось совсем недалеко. Одним пальцем, легко он вынудил Не Минцзюэ чуть приподнять подбородок, чтобы лучше было видно при свечах: шрам становился все менее заметен. Только полоса, выступая над здоровой кожей, выдавала, что именно тут прошел меч, начисто отделивший голову от тела. Ни один целитель не догадался бы, что смерть обладала этим телом целых десять лет. Но больше брат ей не принадлежал — с трудом Не Хуайсан от себя темную мысль: «Желаю, чтобы принадлежал лишь мне».

— Ладно, — заговаривая самого себя, произнес он, отстраняясь. — Про Вэй Усяня ты уже слышал, и про Призрачного генерала, и про Ханьгуан-цзюня, о чем еще прикажешь поведать?..

Не шелохнувшись, Не Минцзюэ слушал его болтовню, и он рассказывал обо всем, умолчав только о собственной роли в произошедшем. Ненависть к Мэн Яо брат был понял, но вряд ли одобрил бы способ, которым Не Хуайсан исполнил свою месть.

Наконец в двери негромко стукнули: готова была дальняя гостевая спальня, но оставлять Не Минцзюэ одного он не решался.

— Дай мне свои сапоги.

В видимом замешательстве брат подчинился. Дождавшись, пока слуги удалятся к себе, Не Хуайсан выскользнул в гостевое крыло, чтобы смять там постель и откинуть одеяло в спальне на случай, если утром кому-нибудь вздумается проверить, как ночевал гость. Сапоги он поставил рядом с изножьем, в изголовье положил свернутый плащ и задул свечу.

Тому, что ночевать они будут снова в одних покоях, Не Минцзюэ будто бы не удивился, но раздеваться почти не стал. Постель в спальне главы ордена впервые показалась маленькой. Зимой Не Хуайсан опускал плотный полог, чтобы не выходило тепло, но делать это сейчас не осмелился: не доверял себе. Сердце еще не улеглось, и он опасался того, как это будет — они вдвоем под одним пологом, на одной кровати, словно Не Минцзюэ пятнадцать, а ему семь, и они лишь вчера похоронили отца — только в этот раз они взрослые, и память об отце и других общих предках кажется далекой-далекой.

Брат отвернулся почти сразу, оставалось только смотреть ему в спину. Слова прожигали Не Хуайсану язык, острой спицей кололи сердце, и все-таки он молчал: как рассказать о том, что изводило больше десяти лет? Под пуховым одеялом было жарко и беспокойно, на ум приходили бессонные летние ночи, когда самые тонкие шелковые одежды липли к телу, самые тонкие шелковые простыни казались чересчур плотными. Посреди пятой стражи становилось светло, как днем, и вино пьянило особенно сильно, а пробуждение бывало горестным и стыдным. Во снах Не Хуайсан видел не то, что дозволено: будто старший брат, никогда его не покидавший, брал с собой на охоту, ставил шатер и расстегивал ему пряжку на подаренном воротнике, подавал воду для омовения, помогал расплести волосы, а затем не отказывал ни в чем, чего бы Не Хуайсан ни просил — дозволял себя разоблачить, разминать мышцы. Стоило отстраниться, и он тянулся к Не Хуайсану сам, чтобы усадить к себе на бедра, как на одной из весенних картинок. Мысли вспыхивали, граница между сном, воспоминанием и явью все тончала. Настоящий Не Минцзюэ рядом все-таки уснул — дыхание стало поверхностным, плечи расслабились. Не дотрагиваясь, Не Хуайсан придвинулся ближе, уговаривая себя остыть, но ворочался до утра.

Утренний рис он принес брату сам, в этот раз сперва коротко постучав костяшками по двери, но есть с ним не остался. Следовало отослать письмо в Гусу, Лань Сичэню, деликатное и правдивое лишь наполовину — чтобы полную правду можно было сказать потом.

Отсутствовал он не так уж долго, поздний зимний рассвет за окнами едва-едва успел побледнеть. Собираясь переступить через порог покоев главы ордена, Не Хуайсан услышал доносившийся оттуда трескучий старческий голос, хныкавший жалобно и высоко. Согнувшись в три погибели, несчастный Лян, стоя на своих дряхлых коленях, вжимался лбом в пол, а его морщинистые руки были вытянуты вперед и почти касались ног Не Минцзюэ — Не Хуайсан совершенно забыл вернуть ему сапоги.

— О господин, господин, господин!.. Я жег палочки во всех храмах Нечистой Юдоли, в каждом просил богов и богинь за вашу душу! Неужели слепые глаза не подводят этого ничтожного слугу? Вы вернулись? Благословение Небес!

На брате не было лица.

— Встань и вытрись, — громко, чтобы прекратить завывания, приказал Не Хуайсан, мигом оценив обстановку. — Разве я не запретил ходить сюда сегодня?

Лян вздрогнул, услышав его, и подчинился: с кряхтением поднялся и кое-как выпрямился, хоть и не до конца.

— Глава ордена, — потерянно пробормотал он, и взгляд его заметался между Не Хуайсаном и Не Минцзюэ.
— Этот бродячий заклинатель спас мою жизнь, и в благодарность я предложил ему остаться при мне телохранителем. На время.
— Но господин мой! Я ходил за вами обоими, пока вы были детьми, я всегда узнаю вас и вашего брата…
— Посмотри на меня, Лян.

Старческие водянистые глаза уставились на него.

— Знаю, человек ты преданный. С детства заботился обо мне и о Не Минцзюэ. Веришь ли ты мне, когда я говорю: пару дней назад со мной на ночной охоте приключилась дурная история, и прежде незнакомый нам с тобой господин вовремя оказался рядом? О моем брате, который, как ты считаешь, вернулся, говорить незачем. Это раньше нужного взволнует людей. Если ты видел нечто странное сегодня, возможно, тебя подвели глаза?

Старый Лян, хотя не умел ни писать, ни читать, всегда был понятливым, наскоро вытер щеки от слез.

— Дозвольте спросить: как называть сего достойного заклинателя?
— Скажем, — задумался на мгновение Не Хуайсан, — Чжан Моу? И вот еще что: моему спасителю скрывать нечего, однако твари, напавшие на нас, оставили на нем страшные следы, и по своей доброте он не хотел бы смущать чужие взгляды видом подобных шрамов… Недавно я привез с собой искусно вырезанную маску. Подай мне ее.

Забрав маску из рук слуги Ляна, Не Хуайсан подошел к брату и, взглядом упрашивая того потерпеть, зашел ему за спину, привстал на носки и завязал на затылке под тяжелыми волосами две ленты, чтобы держалась как следует.

— Если так говорит мой молодой господин, значит, так и было, я все неверно понял. Я… Этот недостойный слуга, если ему будет позволено сказать, так счастлив и глуп сегодня! — Кланяясь, Лян старался не смотреть на Не Минцзюэ, но взгляд то и дело соскальзывал в его сторону.

Не Хуайсан отпустил его со вздохом облегчения, потом повернулся к брату. В прорезях устрашающего лика Зверя мерцали знакомые глаза. До чего же он скучал.

 

Красное

 

За долгое время, пока они со зверем подстерегали друг друга в этом пустом и странном месте, где все было черно-серым, Чжао Вэнь так ни разу и не видел его толком, но отчего-то был уверен: заглядывать ему в глаза не стоит. Лучше не знать, что это за тварь, даже если в конце концов той суждено его пожрать. Он впервые заметил на себе отголоски ее дыхания так давно, что было уже не упомнить, как именно это началось. Сперва была обыкновенная ночь с тихим братством, от которой он ждал неплохой наживы, потом пожар в проклятой деревне, а после него…

Все люди в один час стали от него далеко, словно за десять тысяч ли: братья-разбойники, с которыми Чжао Вэнь вместе ел рис не первый год, вожак и его безмозглый племянник, веселая девица по имени Пион с цветочной лодки в Ланьлине, к которой было приятно захаживать, сладкая во всех нужных местах, и даже маленькая деревенская чертовка, прокусившая ему палец едва не до кости. Теперь лишь тварь занимала его ум — она и щелкание ее челюстей.

Ни жажды, ни голода Чжао Вэнь не чувствовал, зато ощущал: она голодна за двоих. Единственным ее стремлением было клыками добраться до нежного нутра, попробовать трепет потрохов на языке, раздробить чему-нибудь живому каждую косточку и с урчанием высосать, будто лакомство, костный мозг. От жажды крови у твари низко рокотало в горле, и к этому низкому, глухому, жадному звуку Чжао Вэню пришлось привыкнуть, хотя вначале тот пугал так сильно, что он всерьез думал: сейчас его трусливая душа, не выдержав, покинет тело.

Когда Чжао Вэнь прятался, тварь его находила, не подбираясь слишком близко. Когда пытался обнаружить ее логово, тварь пропадала, но не отходила слишком далеко.

— Если так хочешь моего мяса, почему не сожрешь сразу? Зачем пытать?! — заорал он, когда невмоготу стало ждать, чем кончится эта игра, и не услышал в ответ ничего.

Вонь от нее шла как от лежалого покойника, во вздутых внутренностях которого черви уже прожрали лабиринт новых ходов, — настолько омерзительная, что перебивала даже запах недавнего пожара. Невозможно было представить, как тварь выносит сама себя. Среди опаленных черных остовов, едва прикрытых снегом, они все кружили друг вокруг друга, не различая день и ночь. Если бы Чжао Вэнь вдруг узнал, что во всем мире они с тварью остались вдвоем, то нисколько бы не удивился.

«Может, я это заслужил», — думал он иногда, растянувшись на земле в изнеможении, и в поясницу ему больно упирались обгорелые балки, когда-то державшие кровлю дома. Правда, свой ад он представлял иначе. По справедливости казнить его должен был не безликий зверь, а души загубленных им людей. Собственный папаша, которого он насадил тощим животом на вертел и для верности прокрутил пару раз, — тот был, пожалуй, первым, но сколько было после него? Чжао Вэнь не сознался бы даже под пытками, просто не помнил: может, десятки, может, сотни. Прохожие; бродяга, косо посмотревший в питейной; тихие братья, провинившиеся перед главарем; девица, с которой он никак не мог сговориться насчет цены. Когда брал ее, она была еще теплой, и натекло из нее порядочно. Скользить по крови было приятно — почти никакой разницы, живая или нет.

Совесть Чжао Вэня не мучила, спал он спокойно. Такому человеку, как он, тоже ведь нужно чем-то кормиться. От тигра не ждут, что он вдруг смилостивится и перестанет есть косуль. Сейчас ему казалось, слетись к нему все озлобленные призраки убитых, он был бы рад даже им — любому хоть сколько-нибудь человеческому лицу.

Не выползая из своего убежища, он высунулся по шею и осмотрелся: все те же гарь, пепел и снег. Все без толку. Уйти отсюда он не мог, хотя и пытался. Мимо твари было не пробраться. То ли он держал ее на месте, то ли она его. Унюхав его мысли, она заворочалась где-то неподалеку, и рокот ее глотки влился в уши медленным ядом. Отчаяние прежде не слишком часто посещало Чжао Вэня, но сейчас оно поглотило его целиком. На ногах он оказался раньше, чем сам понял это, все его тело тут же заколотило от ненависти. Он представил, как на нем останавливается острый взгляд звериных глаз.

«Ну, выходи! Вот я, — не утруждая себя тем, чтобы приказывать вслух, произнес он в мыслях. — Выходи или оставайся в своей дыре, паскуда. Или волоки свой хвост обратно в Преисподнюю, там тебе и место! Я тебя не боюсь!»

Он был уверен, что его запах выдаст ложь твари: сердце внутри так и тряслось от страха. Рокот становился все громче, все ближе. Вонь не просто раздражала ноздри, а обволакивала целиком, будто Чжао Вэнь искупался в смрадной свиной крови. Но щелканье челюстей неожиданно прекратилось. Тварь примерзла к месту, и тогда он услышал то же, что заставило ее замереть: голоса людей.

— Это точно было здесь, я видел дым пару дней назад!
— Осторожно, как знать, что там.
— Ай, ветка! Чуть не лишился глаза.
— Вот олух! Осторожнее, я ведь предупреждал.

Их было несколько, и впервые в жизни ему было плевать, кто они — бродячие заклинатели, или другие разбойники, или отряд воинов, посланных по его пятам. Уж лучше пусть его схватят и отволокут к палачу, чтобы медленно отрезать по куску за каждое злодеяние, чем тварь продолжит мучить его и дальше. Сорвавшись с места, думал он лишь о том, чтобы успеть к людям раньше нее. Нужно обогнать ее во что бы то ни стало! Тело казалось деревянным, лишенным гибкости, мышцы поддавались с неохотой. Как он ни старался, тварь успела первой.

В глаза бросилось красное — было его столько, что Чжао Вэнь перестал различать другие цвета. Пошатываясь, он рухнул на землю, на брюхе пополз вперед. Цветом и запахом снег стал как кровь. Звериный рокот твари, утолившей первый голод, раздавался так близко, будто вибрировал в его собственной груди. Во всем мире снова были лишь они вдвоем. Даже если придут новые люди, она убьет их так же, как этих, и продолжит с ним играться. Зажмурившись, с трудом подтягиваясь на локтях, он снова полз, теперь уже подальше от нее. Шагов не было слышно, но чудовищная вонь следовала за ним.

Вскоре путь ему преградил ручей, пока не схватившийся льдом. Протянув пальцы, он коснулся воды, но не смог понять, холодна она или нет, подтягивался еще и еще, пока не уткнулся в воду лицом, стал хватать губами — ему все мерещилось, будто вместе с запахом он теперь чувствует вкус крови: на зубах, на языке. Пролежав так некоторое время, он перекатился на бок и сел, склонился над ручьем. Бросил взгляд на собственные руки. Копоть не отмылась до конца, и пальцы казались скрюченными, чего он прежде не замечал. Под длинными темными ногтями что-то застряло. Стараясь вычистить забившееся, Чжао Вэнь поднес руку к самым глазам и оторопел: кусочки багрового сырого мяса! Как это произошло?

Его затошнило, но, сколько глотка и желудок ни содрогались над ручьем, извергнуть из себя хоть что-то не удавалось. Глазами он поймал в течении отблеск звериных глаз, рваную рану на щеке, сквозь которую белела кость, широко раскрытую пасть. Тварь уставилась на него из отражения, и в горле у нее опять глухо заворчало. Хотя разум Чжао Вэня и был скован ужасом, теперь он точно знал: звук издает он сам.

За спиной хрустнула ветка. Не оборачиваясь, по запаху он мигом представил фигуру живого человека, ощутил, как от предвкушения, которое возникло против воли, с его высунутого языка закапала слюна. Тело ему не подчинялось, рассудок все быстрее мерк. Добраться до нежного человеческого нутра, попробовать его живой трепет, раздробить каждую косточку и с урчанием высосать костный мозг, будто лакомство! Голод, победивший остальные чувства, мигом вытеснил и отвращение, и страх. За один прыжок Чжао Вэнь очутился с человеком рядом, добрался до беззащитной шеи, рванул зубами раз, другой.

Мясо под когтями было плотным, приходилось делать усилия, чтобы как следует разодрать живот. Зато, как только он добрался до внутренностей, слюна полилась еще сильнее: дух, шедший от парных потрохов, показался сладким-сладким. На языке они были нежными, легко скользили в ладонях, пока Чжао Вэнь перебирал их, стараясь ухватить за раз как можно больше, чтобы отправить в пасть. Жадность затмевала в нем остальное, и в конце концов он уткнулся в рану, выгрызая обрывки кишок прямо так. Это придало ему сил. Вкус был восхитителен. Сердце человека еще трепетало, когда он вцепился в него клыками, легкие еще не опали после вдоха. Кровь, которой он никак не мог напиться, лишь немного утолила жажду, ему хотелось еще. Он тщательно вылизал свои руки: пусть не пропадет ни капли.

За собой он чуял других — таких же, голодных — и старался хватать куски как можно больше. Добыча принадлежала ему.

 

Ларец с дарами

 

Дары, собранные в сокровищнице под защитой заклятий и многих замков, не принадлежали никому лично, а переходили от одного правителя Нечистой Юдоли к другому: украшенное драгоценными камнями оружие, нефритовые шкатулки тонкой работы, яшмовые спицы для волос. Одни вещи Не Хуайсан помнил еще по временам, когда ему маленькому нравилось перебирать их под присмотром отца, другие принимал он сам. Кое-что было получено в знак уважения так давно, что только по записям можно было узнать, кто именно и кому вручал тот или иной дар.

Тут же хранились и доспехи Не Минцзюэ. В них он командовал войсками и принимал капитуляцию выживших Вэней: вопреки совету старейшин, заказывать парадный доспех не стал.

Нагрудную пластину Не Хуайсан оставил на месте, а наручи поочередно поднес поближе к свече. Ровный матовый блик лег на темный металл. Даже в самом дорогом воинском убранстве он никогда не видел особого изящества — разве сравнятся по красоте меч и летящая под бумагой кисть? — однако брату оно было к лицу, придавало его силе видимый атрибут. Десять лет старый Лян ухаживал за доспехами, да и сам Не Хуайсан порой спускался сюда с коробком оружейной смазки: ее запах успокаивал знакомостью, хотя в самих прикосновениях к металлу и коже не было ничего приятного.

Подумав мгновение, Не Хуайсан забрал наручи, а с ними прихватил небольшой ларец из самых древних. Впервые он наткнулся на него еще несколько месяцев назад, но все не было случая попробовать — теперь его содержимое придется кстати. Чем больше Не Минцзюэ становился собой, тем больше тяготился и раздражался из-за вынужденной немоты. Вещица, скрытая под крышкой из розового дерева, наверное, могла бы помочь.

За порогом сокровищницы Не Хуайсана поджидали старейшины ордена: мигом слетелись и заклекотали, будто вороны, только, в отличие от птиц, они не были настолько же умны.

— Глава ордена!
— Глава ордена, просим дозволения!
— До нас дошли вести о вашем новом телохранителе. Разве не совет должен сам выбирать наиболее достойного? Испокон веков эта традиция не нарушалась…
— Мой брат, — от досады Не Хуайсан слегка прикусил щеку изнутри, — не имел телохранителя вовсе.
— Но ведь ваш брат, да будут Небеса милостивы к его бедной душе, — дребезжащим голосом отвечал один из старейшин, — был совсем другим человеком, и к тому же…

И к тому же, мысленно продолжил за него Не Хуайсан, когда Не Минцзюэ был в силе и держал саблю близко к себе, никто не смел ему возразить. Иногда было жаль, что сам он внушает людям трепет иного рода — чтобы присматривать за старыми лисами из совета и не давать им вмешиваться в планы, ему вечно приходилось следовать окольным путем.

— Я бесконечно уверен в вашей мудрости, — склонившись еще раз, пробормотал он. — И потому прошу прощения, что не обратился к вам раньше, но… Вы ведь слышали про Старейшину Илина?

Старики закивали, навострив уши. Глаза у них вспыхнули интересом и страхом, и он понизил голос:

— Теперь он бродит по земле со вторым господином ордена Лань, а недалеко от них и Призрачный генерал. Таким людям ведь ни одна граница не станет преградой. Хотя Старейшина Илина спас нас всех от подлеца Мэн Яо, как знать, не затаил ли он злобу на меня и глав других орденов… Что, если он подошлет ко мне шпиона? Вот я и решил, что нужно найти телохранителя без промедлений.

Посмеиваясь про себя, он наблюдал, как от одного имени Вэй Усяня начинают дрожать колени старейшин — казалось, таким образом им можно скормить любую ложь. Даже идея нанять незнакомца не показалась им странной, хотя Не Хуайсан ни за что не предложил бы охранять себя заклинателю, который внезапно пришел ему на помощь во время ночной охоты. Нет ничего подозрительнее случайной встречи — он сам таким образом подсылал людей в дома, куда иначе было не пройти.

— Но, господин мой, не стоит ли тогда усилить охрану и для нас? — Тон у старика был ровным, но Не Хуайсан был готов поспорить: душа в нем так и трясется, будто Вэй Усянь уже пришел к нему с войском мертвых, и Призрачный генерал намотал на кулак его умащенную седую бороду, а Лань Ванцзи приставил к его сытому желудку меч.
— Конечно, конечно, во всем полагаюсь на ваше мнение, — ответил Не Хуайсан, боязливо кивая. — А сейчас прошу меня простить.

Ответного письма от Лань Сичэня все не было — неужто послание еще не дошло? Следующее он собирался отправить Цзян Чэну, доверяя тому самостоятельно решить, как донести историю до племянника. И еще был, конечно, Вэй Усянь. Рассказывать обо всем Вэй Усяню он не спешил — легко предположить, что из-за своего любопытства тот в считаные часы окажется в Цинхэ, а с этой встречей Не Хуайсану хотелось пока повременить. Тайной воскрешения брата по-прежнему не очень-то хотелось делиться. После десяти лет, в которые он молча вынашивал месть, казалось дикостью доверять кому-либо секрет настолько огромный, что до сих пор не умещался у Не Хуайсана в сердце и голове.

Занявшись делом, о старейшинах он быстро забыл.

Вынутая из ларца, курительница казалась меньше, но тяжелее, чем можно было ожидать. Она помещалась на ладони, и благовоний потребовалось немного. Пока он засыпал внутрь ароматный порошок, Не Минцзюэ следил за ним темным раздраженным взглядом: он и прежде доверял лишь тому пути познания, который указывала сабля, а теперь находил еще меньше причин верить странным способам вроде того, который предлагал Не Хуайсан.

— Я подобрал порошок так, чтобы, когда благовония выгорят, до рассвета было еще далеко. А если сон вдруг затянется, я знаю способ его оборвать. Пожалуйста? Так мы сможем поговорить.

Убежденным Не Минцзюэ не выглядел, однако кивнул.

Благодарение Небу, он никогда не питал интереса к древним дарам, за исключением сабель, луков и мечей. Рассказывать ему обо всем, что было написано о курительнице в архиве рода, Не Хуайсан не стал. Выковали ее, судя по всему, первые Вэни, сделав сразу несколько ее сестер-близнецов, чтобы подарить другим орденам. Аккуратные иероглифы, начертанные в свитке благородным давним предком, обещали, что курительница хороша во многих делах. При должном умении с ее помощью будто бы можно подсмотреть в общем сне слабости врага, и наказать обидчика, и поговорить по душам с другом, и заронить зерно привязанности в сердце господина или госпожи… О применении курительницы в любовном деле предок писал с особенной страстью, и Не Хуайсану не сразу удалось отогнать от себя образы сплетающихся тел — не то время, не то место, да и старший брат вряд ли даст ему хоть слово сказать.

Они сели напротив друг друга, колени к коленям, отодвинув свечи подальше. От входа в покои не доносилось ни звука, но Не Хуайсан знал: с другой стороны на страже стоит старый Лян. Прогревалась курительница медленно и начала испускать ароматный дым не сразу. Так же медленно, не сразу, стала кружиться голова.

— Чувствуешь? — борясь с дурнотой, произнес Не Хуайсан, но не договорил.

Бамбуковые полки со свитками, темный стол, постель под балдахином — все сперва истончилось, а затем и вовсе пропало. Его вдруг сильно толкнули острым локтем в спину, в грудь. На сон это совсем не походило, он почувствовал вполне настоящую боль. Кругом толпился народ. От красного и золотого зарябило в глазах, от радостных криков и громкой болтовни захотелось зажать уши.

Опять рынок. Не Хуайсан посмотрел вверх — под плотными зимними навесами лавок, не пропускавшими снег, длинными рядами колыхались нарядные фонари. Он пробовал вспомнить, был ли когда-нибудь среди настолько плотной толпы, и не смог. Стоило остановиться и осмотреться, но двигаться приходилось с той же скоростью, что и остальные, чтобы не очутиться у них под сапогами. Не раз и не два кто-то больно наступал ему на ногу, но его окрики потонули в гуле голосов.

От прилавков с жареной свининой людской поток отнес его к мороженой рыбе, от рыбы — к сладостям, от сладостей — в квартал, где торговали шелками, а там вдруг остановился, будто впереди была плотина. Не имея возможности выбраться, Не Хуайсан начал от скуки разглядывать товар, когда сильная рука вдруг потащила его куда-то и не отпустила, пока они не оказались в дальней части рынка, где торговцев, покупателей и зевак было поменьше. Наконец удалось перевести дух.

— Хорошо тебе с твоим ростом, — буркнул он, с завистью глядя, как Не Минцзюэ возвышается над людским морем — огромный, в маске и в полном воинском облачении. И все-таки ни один человек не задержал на нем взгляд.
— Однажды отец брал нас с собой на празднование, и ты так ныл, что он посадил тебя к себе на плечи, — без улыбки проговорил тот. — Это место похоже на то.

У Не Хуайсана в горле встал воздух. Этот голос! Он не слышал его так долго, что порой, как ни старался, не мог вспомнить, как он звучал. Он потянул за ворот одежд, дотронулся: на шее Не Минцзюэ теперь была только ровная теплая кожа.

— Я был прав, — растеряв остальные слова, сказал Не Хуайсан. — Курительница оказалась полезна, и ты будто…

У него чуть не вырвалось: будто прежний. Они оба поняли это одновременно, но добавить он ничего не успел: крик зазывалы прорезал оживленный шум, и толпа, будто странное текучее существо, начала перемещаться в другую сторону, вновь сдавив их с четырех сторон. С удобного свободного места их вытеснило вперед, к наспех сколоченным из досок помосткам. «Неужели, — подумал Не Хуайсан, — вновь сцены победы над Вэнями? Курительница показывает нам то, что было, или то, что я себе лишь представлял?»

Для обычных актеров помостки были слишком узкими и высокими, а декорации — слишком миниатюрными; за невысокой ширмой хватало пространства лишь для пары человек. Уродливый карлик забил в гонг, и на сцене показались куклы в одеждах, пошитых из шелковых лоскутков, с париками из конского волоса. На блеклых лицах человеческие черты были обозначены столь условно, словно ленивый художник начертал их на скорую руку.

Не Хуайсан, однако, легко всех узнал. Вот отец — сама его фигура, возможно, похожа не слишком, зато на груди эмблема Цинхэ Не, и маленькая сабля выточена точь в точь. Вот его болезненная жена, покойная мать Не Минцзюэ. Вот и сам брат — ребенок, недостаточно взрослый, чтобы носить взрослую прическу. И еще одна женщина, одетая иначе, державшаяся иначе. Дергая за нитки, кукольник сделал ее походку горделивой и быстрой. Вторая жена?

Пипа в руках единственного музыканта немного фальшивила, мелодия была безыскусной. Куклы на сцене зажили своей жизнью: между главой ордена и горделивой девицей сыграли свадьбу. После того первая жена выталкивала мужа из спальни ко второй, а потом, не справившись с ревностью, в одиночестве утирала рукавом слезы. Толпа то смеялась, то разражалась гневными криками. Не Хуайсан развернулся к сцене спиной:

— Уйдем, — но, как они ни пытались протиснуться, всякий раз Не Минцзюэ и он оказывались у сцены, все ближе и ближе к ней.

В представлении тем временем одна сцена сменила другую. Теперь на подмостках оказалось еще больше тряпичных лицедеев, направляемых ловкими руками. Маленькой копией Бася кукла в наплечниках Не Минцзюэ рубила врагов. Затем наступала ночь — на темно-синем шелковом небе вышитое солнце сменяла вышитая луна — и кукла уходила от своих игрушечных воинов в полумрак походного шатра, усаживалась писать письма, но, передумав, комкала в руках чистую бумагу, а исписанные листы жгла. Трудно было поверить, будто Не Минцзюэ станет так делать. Будто в насмешку, пипа заиграла совсем тоскливо.

— Чушь, — чувствуя, что улыбка наделась на лицо криво, сказал Не Хуайсан. — Разве мой брат стал бы тратить время на письма кому-либо, пока идет война?

Предплечье Не Минцзюэ под пальцами вдруг напряглось.

— Хуайсан. — Он указывал на сцену.

Вновь смена декораций и тряпичных актеров. Кукла в траурном белом: вместо глаз — два смазанных росчерка, по щекам пролегли дорожки слез. Она могла изображать кого угодно, но Не Хуайсан узнал в ней себя, отчаявшегося, бестолкового. В первые дни после смерти Не Минцзюэ он таким и был. Притворяться неумехой не приходилось. Оглушенный потерей и любовью, он правда не знал, как поступать. Однако бездействовала кукла недолго. Бросив заламывать руки, она вдруг выпрямилась, и на ее пальцах появились такие же нити, как те, что приводили в движение ее саму. Протянувшись за ширму, они вытащили на сцену кукол поменьше, и те пустились в странный путаный танец, вызывая этим ликование толпы.

Брызнувшая в конце из куклы-Мэн Яо красная краска испачкала ладони куклы-Не Хуайсана. Холодея, настоящий он обернулся, запрокинул голову и увидел, как все сильнее хмурит брови брат. В ноздри ударило тяжелым ароматом благовоний, будто его вновь перенесло в храм Гуаньинь, и Не Хуайсан начал оседать. Не Минцзюэ поддержал его, прижимая спиной к своей груди, иначе он бы опустился на землю прямо посреди толпы. Отстраняться от него совсем не хотелось.

— Говорил, знаешь, как это остановить? Так останови.

Однако все было не тем, чего Не Хуайсан ждал. Сон длился и длился. Отказываясь подчиняться, курительница показывала им совсем не то. Все было напрасно: заклинания, которые он приготовил заранее, не сработали, амулеты обращались в пепел, стоило их зажечь. В глазах вдруг стало двоиться.

Не Хуайсану показалось, будто он находится на сцене: тряпичная кукла с локоть высотой, на которую пялятся сотни лиц. В теле не осталось ни единой твердой кости, мысли разогнала гнетущая пустота, и в груди Не Хуайсан ощутил обрывки ветоши, заменившей внутренности и набитой под самое горло так плотно, что невозможно было и слово сказать. Руки и ноги стали двигаться без его приказа, причиняя боль, тянуть его вверх. Он обернулся к Не Минцзюэ и обнаружил, что того рядом нет: он впереди, ближе к краю сцены, дергается, направляемый ловкой чужой рукой. Со всех сторон брат был окружен куклами-тенями, а под слабыми тряпичными ногами у него вились темные ленты, изображавшие то ли черные водные потоки, то ли клубок бесчисленных змей. Таким кукловод решил изобразить его посмертие? Хуже любого кошмара, который только можно вообразить.

Скомканные лоскутки, бывшие Не Хуайсану вместо сердца, дрогнули, но кукольные руки и ноги остались неподвижными, как он ни напрягался. Кукловод — громадная фигура, равнодушная ко всему — принуждал его наблюдать за происходящим, ни звуком не выдавая себя. Да и мог ли Не Хуайсан закричать? Голоса не осталось, рот был нарисован, как и ноздри. Он понял, что больше не дышит.

Мало-помалу, натягивая нити, он смог чуть поворачивать голову, чтобы оглядеться вокруг себя. До Не Минцзюэ было по-прежнему далеко, зато в нескольких цунях стояла небольшая свеча. Только бы достать! Путы, сковавшие его, сопротивлялись натяжению, все глубже врезались в тряпичную плоть, но Не Хуайсан о них не думал, только о том, как вырваться, убраться отсюда вместе с братом, а затем уничтожить проклятую своевольную курительницу — хоть сбросить в самое узкое ущелье Цинхэ, хоть расплавить в горниле, лишь бы подальше с глаз.

Нити натянулись так, что чудилось: они звенят от дуновений ветра и даже от дыхания взбудораженной толпы. Не Хуайсан ненавидел в ней каждого. Как смеют они вновь, ничем не помогая, смотреть на мучения Не Минцзюэ! Так уже было — тогда он тоже мог лишь смотреть.

Еще десятая доля цуня, еще и еще. Нить едва не оторвала ему ладонь у запястья, но он смог столкнуть свечу вниз так, чтобы пламя успело разгореться прежде, чем это заметили. Тряпичное тело не умело потеть, но чувствовало подступавший жар. Когда на Не Хуайсане занялась одежда и вспыхнули косы из конского волоса, человек за ширмой выронил из пальцев державшие кукол нити, и Не Минцзюэ метнулся навстречу. Первым порывом было отпрянуть, уберечь его от пламени, но другого способа выбраться из навеянного курительницей сна Не Хуайсан придумать не смог. Руки Не Минцзюэ оказались крепко сцеплены у него за спиной. Огонь перешел с Не Хуайсана на него в мгновение ока, превратил их в единый язык пламени. Изнутри того языка ничего не было ни видно, ни слышно.

Холод пришел нежданно, пробрал от затылка до пят. После холода одно за другим вернулись ощущения: как нехотя поднимаются тяжелые после сна веки, как в боку покалывает, а левая нога занемела. Поза, в которой уснул, была неудобной, и провел он в ней — сколько? Через бумагу струился яркий дневной свет, слышен был какой-то шум. К лицу приблизилось лицо в морщинах. Старого Ляна Не Хуайсан признал не сразу.

— Мой господин, молю, простите ничтожного слугу. Вас не было два дня, и я не смог удержать старейшин…

Значит, Лян вошел не один.

Курительница уже потухла, но Не Хуайсан не мог отделаться от чувства, что все это тоже навеяно ею: старики, боязливо сгрудившиеся вокруг него и неподвижного Не Минцзюэ. Маска в какой-то момент слетела с брата и лежала теперь рядом.

Напуганные, старейшины становились слабовольными, будто их тоже сотворил из тряпиц кукловод. В ином случае Не Хуайсан счел бы мысль забавной, но теперь было не до смеха. От резких голосов заныло в голове. В стариковском гвалте он несколько раз разобрал имя Вэй Усяня. Один старик, забывшись, начал размахивать рукавами, почти кричал, не отрывая взгляда от Не Минцзюэ, и взгляд этот был полон ужаса.

Не Хуайсан устало поднял ладонь, склонил голову и произнес:

— Нет, досточтимый старейшина. Я не сговаривался ни с бесами, ни со Старейшиной Илина, ни с другими заклинателями. Вы видите перед собой того, кто он на самом деле. Мой воскресший брат.

Словно услышав его, Не Минцзюэ пошевелился, медленно сел, и старики тут же отхлынули от него, лопатками вжались в стены, стараясь оказаться как можно дальше.

— Дайте немного времени, и я все объясню, а пока… — Его оборвал каркающий кашель брата.

Старейшинам не пришлось повторять дважды: они уже пятились к дверям.

— Ты тоже.

Помешкав, вышел вон и старый Лян.

Вода в кувшине была совершенно безвкусной. Не Хуайсан, подавая чашу Не Минцзюэ, увидел, как в глазах у того собирается темнота. Гнев брата бывал по-настоящему опасен, как буря, заставшая путников высоко в горах, однако в Не Хуайсане он всегда рождал жаркое искристое чувство — не вполне страх, больше предвкушение. Как грозы над Цинхэ, когда смотришь на них, надежно укрывшись за крепостной стеной.

Кадык под истаявшим до невидимости шрамом на шее Не Минцзюэ дернулся, когда он одним глотком осушил свою чашу. За двое суток отросла щетина, ему стоило побриться — у Не Хуайсана закололо пальцы, он мог бы сделать все сам: смочить кожу отваром из трав, тонким лезвием скользнуть вдоль щек брата, не причиняя урона, осторожно снимать волосок за волоском.

— Как ты мог, — с видимым усилием проговорил Не Минцзюэ и сам будто бы удивился тому, что слова одно за другим срывались с языка: сиплые, но связные.

Курительница здесь наверняка ни при чем, подумал Не Хуайсан. Просто двух дней хватило, чтобы горло восстановилось достаточно. Все-таки она оказалась полезной. Не стоит выбрасывать ее в ущелье или топить на металл в печи. Не отвечая, он ждал, что брат скажет дальше. Станет упрекать за позор, который Не Хуайсан навлек на род своими недостойными действиями? Осудит за притворство? Накричит? Нет, кричать он пока, наверное, не сможет, для этого нужно больше времени. Любой упрек не стал бы для Не Хуайсана неожиданностью, любое выражение разочарования он мог заранее вообразить. Столь многое он делал не так: не следовал путем предков, и мстил чужими руками, и взращивал в сердце холодную ненависть, и смотрел на Не Минцзюэ не вполне как следовало — при встрече с таким сыном души родителей отвернутся, отказываясь его признавать.

— Как ты мог, — начав теми же словами, сказал Не Минцзюэ, — делать все один? А если бы Цзинь Гуанъяо узнал о твоем плане раньше, чем нужно? Перед смертью он так тебя ненавидел — я знаю, почувствовал это. В гробнице его злоба перетекала в меня с жизненной силой. Ни за что я бы не принял его проклятую ци, если бы мог это остановить.
— Я рад, что он пригодился, — улыбаясь, проговорил Не Хуайсан. — Знал бы, что его смерть тебя вернет, убил бы его быстрее. Знаешь, все вышло так, будто я принес его тебе в жертву...
— Как ты можешь, Хуайсан! — прогремело имя, и от затылка до поясницы пробежали мурашки.
— Скажи, — мягко, тем тоном, которым всегда расставлял незримые ловушки для собеседников, произнес Не Хуайсан, — что бы ты сделал, если бы он убил меня? Оставил все как есть? Требовал у его отца, чтобы тот выдал преступника? Обратился за помощью к другим орденам, будто им есть дело? Или пошел бы войной против всех?

Бывало, они питались раздражением друг друга; бывало, Не Хуайсан отражал гнев брата, как зеркало, не пропуская его в себя. Бывало, тот откликался в его сердце, пускал в нем корни, как сейчас.

— Мэн Яо забрал тебя, сделал меня своим соучастником, ложью заставил себе верить. Ты не можешь даже представить, как я… Нет, иначе я не мог.
— Ты как дитя, — растерянно пробормотал Не Минцзюэ.

Не Хуайсан даже рассмеялся от облегчения: о, как он ждал именно этого упрека! Это пришло ему в голову впервые, а теперь он никак не мог перестать думать: спустя десять лет они с братом стали равны. Он знал мир знал лучше, чем Не Минцзюэ. Каким Не Хуайсан был бы, если бы тот не умер? Беззаботным, наивным, счастливым? Своим предательством Мэн Яо вряд ли сделал его другим человеком, скорее осветил ему путь, проложенный судьбой.

— Дагэ, а ведь я теперь на два года старше, чем был ты.

Твердый локоть под его ладонью был выточен из камня, словно у храмового бога войны. Когда Не Хуайсан пробежался пальцами до плеча и надавил, направляя, Не Минцзюэ сопротивлялся недолго. Он сгорбился — так его можно было обнять, упереться лбом в шею. Его волосы щекотали щеку, пахли маслом, облегчавшим расчесывание. Не Хуайсан пользовался тем же флаконом и на себе этот запах давно уже не замечал, но на брате тот раскрывался острее, теплее. Тревожнее. Затылок грела широкая ладонь, и дышалось с трудом. Нет, на объятие с камнем это совершенно не походило. Дышал брат рвано, неглубоко, так, словно Не Хуайсан имел над ним именно ту власть, о какой мечтал. Не Минцзюэ любил его так, что не тронул даже мертвым...

— Я сделал все сам. Каждый стежок, — забормотал Не Хуайсан, по-прежнему в него вжимаясь; выходило тихо, но тот услышал и вздрогнул. — Шов лег здесь. И здесь. Вот тут — тоже. Я думал: вдруг твоя душа чувствует прикосновения к телу — как я мог доверить это кому-то? У кого еще было такое право? Лишь у меня.

Нитку, он помнил, никак не удавалось вдеть в иглу, исколол себе все пальцы, стараясь как можно ровнее совместить края там, где горло было рассечено мечом. В детстве, да и в дни учебы в Гусу Не Хуайсан вечно думал: «Нет, ни за что не стану дотрагиваться до мертвеца!» — но это было совсем другое: родная плоть. Вначале смотреть было страшно, затем он долго не мог отвести от тела взгляд. Пряди на его затылке вдруг оказались стиснуты в кулаке. В прошлых жизнях Не Хуайсан, видимо, творил чудеса милосердия, раз Небо вновь одарило его этим. А в следующей он готов был расплатится за содеянное сполна; ничего большего он для себя бы не пожелал.

— Хуайсан. Я…

Где-то в Нечистой Юдоли — далеко или близко? — четырежды ударили в медный гонг: звук протяжно прокатился в застывшем зимнем воздухе до господских покоев, заставил Не Минцзюэ замолчать, опустить руки, выпрямиться и отойти. Стало холодно. Не Хуайсан еще не знал, какие пришли вести, но ждал лишь беды.

 

Война душ, часть 1

 

Ветра не было уже несколько дней, словно Небеса задержали дыхание, и собственное дыхание плута, вырвавшись изо рта, некоторое время висело в стоячем холодном воздухе.

— Ой, что это? Как будто ударили в большую кастрюлю, — спросила вдруг Фань Юй, и плут навострил уши, но, как ни напрягал слух, так ничего и не услыхал.

Он коротко хмыкнул: к Фань Юй он проникся чем-то вроде жалостливого интереса и демоненком ее больше не считал, но воображение у нее было чересчур живое. Это раздражало. То увидит в заснеженном кусте демона, то, таская воду, высмотрит утопленницу в воде. Хозяин харчевни, где плут и девчонка нашли приют, в первое время ходил вместе с ней проверять то двор, то колодец, но настоящих демонов и утопленниц до сих пор так и не нашел.

— Почудилось, наверное. Или ты наелась перед сном? От обжорства, видишь ли, бывают кошмары...

Фань Юй тут же надулась, кутаясь в теплую куртку:

— Вот когда на тебя нападет мертвец, будешь знать, как надо мной смеяться.
— Как скажешь, однако в прошлый раз твой мертвец оказался винным бочонком.

Небольшой кулачок коротко врезался ему в предплечье: кормили в харчевне славно, и изморышем Фань Юй не выглядела, так что и сила у нее была. Плут потер руку, затем приложил ладонь к глазам, чтобы не так слепил снег. Видно было на пару ли вдаль. Между холмами, кажется, кто-то двигался, время от времени чем-то все громче бренча. Показалась цепочка людей с огромными горбами из скарба. Неужели какие-то погорельцы тащатся сюда с уцелевшим имуществом? По привычке плут начал прикидывать: у кого-нибудь в суматохе наверняка удастся что-нибудь умыкнуть. Вот только если хозяин поймает его на воровстве, тем более у несчастных погорельцев, то неровен час и правда повесит на суку. Или того хуже: выгонит прочь. Оседлая жизнь, как выяснил плут, ему чем-то нравилась, и не хотелось бы неожиданно потерять прочную крышу над головой.

— Пойдем-ка обратно. Хватит копаться, бери уже свои ветки.
— Ты сам-то хорош! Твоя вязанка хвороста меньше моей.

Препираясь, они добрались до харчевни, а вскоре после них туда явились первые странники. За спиной у каждого были пожитки; заходя внутрь, они к неудовольствию хозяина сваливали все в одну внушительную гору, тащили за собой на сапогах таявшую грязь. Голодных ртов было столько, что хозяйка с хозяином, Фань Юй и плут в восемь рук едва успевали готовить, подавать еду и питье на столы.

— Что, дядя, согнал вас пожар с насиженного места? — склонившись к одному гостю, заговорил плут. Тот не стеснялся просить добавки, и его толстые щеки уже раскраснелись от близости жаровни и трех чаш подогретого вина.
— Да если бы пожар, — замотал головой гость. — Пожар хоть можно затушить, а тут такое горе, что не у кого просить помощи! Мы идем в Нечистую Юдоль, туда ближе всего, но тамошний глава заклинателей, говорят, совсем неумеха. Нет надежды.
— Так что же случилось? — пододвигая к нему новый кувшин с вином, полюбопытствовал плут. В скитаниях он видел и слышал многое, а оказавшись в глуши, совсем заскучал без свежих сплетен.
— Ох, словами и не описать! — Гость горестно завздыхал, не забывая время от времени прихватывать семечки из маленького блюдца.
— А вы все-таки попытайтесь.
— Что это ты мешаешь посетителям?

Опасаясь, как бы хозяин не выкрутил ему ухо своей огромной лапищей, плут поспешил скрыться с глаз, но тут ему попалась Фань Юй — по-взрослому важная, с подвернутыми, чтобы не мешались, рукавами.

— Эй, демоненок!
— Чего тебе? — В ответ она блеснула таким взглядом, что плут даже усомнился: а все-таки не бесовская ли малышка перед ним?
— Если выведаешь у кого-нибудь из постояльцев, что с ними приключилось, дам тебе сладкое.
— Да откуда у тебя, оборванца, сладкое?
— Ладно, прежде чем дать тебе, я его сворую. Довольна? Стащу для тебя кусочек, пока никто не видит. Ну же, соглашайся! Проси чего хочешь. Только не слишком много, не то хозяйка пожалуется хозяину, и мне не сносить головы.

Фань Юй пару мгновений раздумывала, прищурившись, потом кивнула:

— Так и быть. Достанешь фруктов?
— По рукам.

Когда она вернулась, за пазухой плут уже прятал немного фиников в меду, завернутых в бумагу. Пришлось отдать их, прежде чем Фань Юй согласилась все пересказать. Она ела быстро, заталкивая кусочки за щеки, как маленький грызун, будто боялась, что еду вот-вот отнимут, и глаза у нее отчего-то пугливо бегали.

Услышанное озадачило плута. По всему выходило, что вскорости в харчевне стоило ждать новых беглецов, которые покидали родные места, унося все, что можно закинуть на плечи или погрузить на осла. Виной тому был не пожар, как он решил сперва, а более страшное бедствие. В окрестных деревнях разгулялись неупокоенные мертвецы, и в злобе своей они были настолько чудовищны, что могли погубить много домов за одну ночь. Сам плут в это, конечно, не поверил — не поверит, пока не увидит собственными глазами, — но подобные вести всегда несли с собой полный беспорядок. Могли обернуться для него как наживой, так и злом.

Переночевав в комнатах над харчевней, беглецы двинулись в путь, но хозяин едва успел их проводить, как на пороге, постукивая зубами от холода и голода, возникли новые. Постояльцев стало много, да только почти все — такие несчастные, что лишнего с них не возьмешь. Поднося вино, плут то и дело слышал, как хозяина или хозяйку убеждают все бросить и тоже пуститься в бегство: недолго, мол, уже осталось — беда вот-вот нагрянет и сюда. Хозяйка только растерянно кивала, хозяин все мрачнел. Плут узнал его достаточно, чтобы понять: подобные ему люди покидают свой дом, только когда их выносят хоронить.

— Уходите, а то мертвецы и вас погубят! Пожалейте хоть свою дочку!

Хозяйка не стала говорить, что Фань Юй им не родная, и, поклонившись, ушла за водой. Плут решил улучить момент, пока хозяина не было рядом, и выяснить что-нибудь еще.

— Тетушка, а как они выглядели — эти мертвецы?
— Если бы я их видела, меня бы тут уже не было. — Тряхнув седой головой, тетушка боязливо огляделась, точно ожидала увидеть по страшной твари в каждом углу. — Только мой двоюродный брат их видел — и теперь что он, что вся его семья…

Чтоб успокоить ее рыдания, плуту пришлось принести целебный отвар. Отпив, она смогла продолжить:

— И после смерти каждый, кого они губят, становится таким же. Ах, за что Небеса прогневались на нас? На старости лет приходится бежать из родного дома...
— Куда вы направились?
— В Юньмэн. Моя мать была оттуда, может, заклинатели нам помогут. — По морщинистым щекам вновь заструились слезы. — За что же такая напасть?

Сделав сочувственное лицо, плут медленно отошел от нее, а тетушка продолжала бормотать себе под нос. Люди из другой деревни рассказывали то же. В полчища мертвых он по-прежнему не верил, однако стоило подумать, что взять с собой, если все же придется бежать из харчевни. Кто знает, чем в самом деле окажется напасть? В сапоге у него был схоронен небольшой слиток серебра, найденный однажды в бывшем конском стойле. Сердобольная хозяйка дала ему теплые одежды, которые стали малы ее гигантскому мужу, так что теперь плут был богаче, чем когда только пришел сюда.

К третьему дню людей стало чуть меньше, крестьяне бежали уже без вещей, едва ли не нагишом. На постой они не оставались, только просили еды с собой, а потом уносили ноги. Хозяйка и Фань Юй частенько переглядывались, и хозяин, поймав их за этим, сурово отчитывал: мол, пять поколений его семьи держали эти харчевню — и в засуху, и в мор, и в междоусобицы. Ни один его предок не мог помыслить, чтобы бросить все, поддавшись страху. Заслышав такие разговоры, плут делал вид, что до макушки погружен в дела, а потом тайком ощупывал, на месте ли тканевая сумка с припасами. На всякий случай он держал ее за пазухой даже ночью.

Одного он понять в самом себе никак не мог: отчего не ушел пару дней назад, когда все только началось? Никто бы его не хватился. Перебраться через цепочку холмов — а спустя неделю он мог быть в теплом Юньмэне, осталось бы только стащить у кого-нибудь лодку и отправиться дальше к морю. Он всегда мечтал поглядеть, что это за чудо — столь большая чаша соленой воды, что с одного ее края не увидать другой.

«Ах я тупица, — распекал себя плут. — Привязался к кому-то в такой дыре лишь потому, что меня кормили рисом и не награждали пинками, если для того не было причин!» И все-таки что-то его держало. Хозяин, пусть его рука и была тяжела, не гонял его чаще, чем было нужно. Хозяйка обращалась с ним мягко. Даже этот демоненок Фань Юй бывала забавной — непоседливая, часто печалившаяся девчушка, которая порой будто бы забывала о том, что летами она еще сущее дитя. Сама душа плута уцепилась в харчевне за что-то, застряла, пытаясь выбраться, и на этом утомилась, нашла тут покой. Промучившись от беспокойных мыслей почти всю ночь, он так и не ушел.

В четвертую стражу, незадолго до того, как хозяин обычно выгонял его таскать воду, что-то толкнуло его в бок, и, заозиравшись, он сел в своей крохотной комнатке, растирая ладонями лицо. Угли в жаровне почти остыли. Спать тянуло страшно, но под кожей у него так и щипалось невидимое маленькое существо, которое нашептывало: «Вот закроешь сейчас глаза — а откроешь уже на том свете. Берегись, плут!» Он привык к нему прислушиваться. В предыдущий раз именно так он чудом избежал веревки на шее.

Побродив по дому, ничего особенного плут не заметил: кругом тишина, только из-за хозяйских дверей доносится храп. Ближе к женским спальням он не пошел — кто знает, что придет в голову хозяину, если тот вдруг увидит его недалеко он комнат Фань Юй и его жены?

Плут вышел во двор, потянулся, повел озябшими плечами. Холодало, хотя и до того было нежарко. До Нового года не так уж долго, а потом еще пол-луны, и снег начнет понемногу отступать. Должно быть, весной тут живописно: бурные ручьи, холмы, сплошь покрытые разнотравьем, вершины гор вдалеке, белые шапки на которых не тают даже летом... Красоты природы его прежде не трогали, но вдруг подумалось: может, остаться насовсем? Ему всего-то без малого тридцать два года. Непоздно еще забросить плутовское ремесло, жить честной жизнь. Может, жениться — или просто найти заделье по душе: податься в ученики к ткачу или лекарю, а может, к кузнецу. Целыми днями стучать тяжелым молотом по наковальне…

Для игры воображения стук, который доносился до ушей плута, был чересчур резким и громким, и, встрепенувшись, он сбросил с себя плотную, как одеяло, дремоту. Стучало и справа, и слева, и спереди, и сзади — со всех сторон. Неужто новые постояльцы? В такой час? Ленивое зимнее солнце не поднимется с облачного ложа еще долго. Чтобы проверить, он подошел к воротам. На время все смолкло. Коснулся рукой засова — рука мигом оледенела, словно по ту сторону тяжелых дверей находился источник могильного холода. И стук возобновился, на этот раз став громче.

— Кого принесла нелегкая? — Он крикнул во все горло, надеясь отпугнуть шутников или пьяниц, но ответили ему протяжным нутряным рыком, от которого у самого стойкого человека быстрее побежала бы кровь.

Храбрецом плут себя никогда не мнил, но и трусом не был, и все-таки его прошибло потом. Острые длинные иглы страха впились в тело, словно плут стал добычей, глупой, неповоротливой и обреченной, а на пятки ему наступал зверь. Мелькнула мысль: «Надо всех будить» — и тут над воротами появилась растрепанная голова: в глазах темное пламя, рот весь изувечен, будто голод заставлял тварь глодать и рвать клыками саму себя. Плут видал безумцев, извергов, людей, лишенных души — ни один из них не был похож на это. Человеком оно не было, и ворота его бы не сдержали, тем более что тварь была не одна.

Ноги сами понесли плута к дому, руки сами накрепко заперли за ним дверь. Чувствуя, как цепенеет язык, он пересилил себя и крикнул подоспевшему хозяину: «Мертвецы!» — и скорчился, сел на пол, прикрывая голову трясущимися руками, плотно зажмурив глаза.

Хуже ужаса, выстудившего ему сердце, была только вера, которая обрушилась на него снежной лавиной. «Есть, — думалось ему с холодной отрешенностью. — Все они есть: духи, и призраки, и демоны, и бесы, и лютые мертвецы. Замшелые божки придорожных храмов; десятиглавая птица, крадущая у людей ци; небесные девы; сладострастные лисицы, на ложе перенимающие облик прелестных человеческих девиц. Каждый из них голоден, каждый жаждет крови и подношений, и теперь они пришли».

— А ну вставай! — заорали ему в лицо, рука хозяина привычно выкрутила ухо, и плут, застонав от боли, очнулся. — Найди Фань Юй и прячьтесь!

Еще не поздно было сбежать, но он встал и, спотыкаясь, побрел в сторону женских покоев, затем пошел быстрее, затем и вовсе помчался, выкрикивая имя девчонки, пока стены в доме, пол, крыша, сами небо и земля — все ходило ходуном.

 

Война душ, часть 2

 

Смерзлось все: и небо, и земля. В дороге Не Хуайсана грели талисманы, припрятанные в рукавах, и раздражение, горевшее в нем после разговора со старейшинами. Ах, как строги, как многоречивы стали старые лисы, когда поняли, что воскресший Не Минцзюэ не собирается рвать их на клочки! Мигом припомнили, что в Гусу Не Хуайсан водился с Вэй Усянем — какое скверное влияние! — да и сам прежде шел по извилистой тропинке вместо понятного всем пути. Уж не темное ли заклинательство вернуло его брата в Цинхэ?

Слушать было и смешно, и тошно, и скучно: ко всем их ужимкам и недомолвкам Не Хуайсан давно привык, знал наперед, кто повысит голос, а кто будет отмалчиваться, теребя белые усы. Совет старейшин обещал быть бесконечным, и спасла их с Не Минцзюэ лишь дурная весть. Узнав, что на задворках Цинхэ разбушевалась нечисть, старейшины кто покраснел, кто побледнел, явно представляя, будто мертвецы уже явились в их личные дворцы. Оказавшись меж двух огней, они наперебой поспешили заверить Не Хуайсана, что целиком доверяют его суждениям — не иначе как Небеса воскресили Чифэн-цзюня, чтобы помочь Нечистой Юдоли справиться с бедой! Наверное, надеялись, что они с братом оба сгинут, однако не раньше, чем поборют мертвецов.

Собрался Не Хуайсан наскоро.

Несмотря на сильный ветер, одно за другим им попадались целые семейства. На ранее малолюдных дорогах порой едва хватало места, чтобы разъехаться: в одну сторону двигался поток беглецов, лишь изредка пересыхавший до небольшого ручья. В другую, делая остановки, чтобы перемолвиться с людьми, быстро, как только позволяли силы лошадей, мчалось войско в цветах Цинхэ Не. Путь, на который раньше ушла бы пара дней, они проделывали в такой спешке, что время от них отставало — или так только казалось Не Хуайсану. После кошмара с курительницей он ни на мгновение не сомкнул глаз.

— Небо стало как огонь, вода — как кровь, куры запели петухами, лисицы выбрались из нор, встали на задние лапы и заговорили…
— Ох и язык у тебя, такой длинный, что завязать бы узлом! Хватит брехать. Не слушайте его, господин! Было не так: сперва моя жена, пугливая, что твоя курица, вышла во двор и увидала второго свояка, а того шатало, будто он беспробудно пил уже несколько дней. Раньше, стоило погрозить ему палкой, он всегда убирался, но тут схватил ее и...
— Ну и не верьте, если не хотите, только я сам все видел. Дурные, дурные знаки повсюду! В прошлую луну предсказатель обещал нам беду, и поглядите. Небо гневается на нас!
— Благодарим за помощь. — Новый старший заклинатель Не Цзяо дал каждому из болтунов по масляной лепешке и растерянно замер: разговоры с беглецами не слишком помогали понять, к чему готовиться и что делать.

— Дальше, — приказал Не Хуайсан, глазами находя спину брата. — Раз спрашивать бесполезно, посмотрим сами.

Тот ехал первым; заклинатели придерживали языки, но даже так до ушей долетали испуганные и восторженные шепотки: прежний глава вернулся? Да как это возможно? Почему тогда не он отдает приказы? Ведь это он, а не младший брат — воин, против которого не выстояли даже Вэни. Он герой не хуже Стрелка И, сбившего с неба восемь солнц!

Не Хуайсан прислушивался к себе, ждал, когда поднимет голову уродливая ревность. Столько лет главой ордена был он — и вот заклинатели, пусть и испуганно, радуются воскрешению брата, будто его правление было ношей, которую приятно наконец скинуть с плеч? Однако ревности не было, и дышать стало легче. Перед ним металлом отблескивал наброшенный на широкие плечи плащ — не тот, что раньше, но похожий настолько, что десяти лет словно и не было. Не Минцзюэ не терял себя в приступах ядовитого гнева, не умирал, не оставлял его в одиночестве — сладкая мечта, в которую хотелось верить.

С вечера они не сказали друг другу ни слова. Кругом было столько людей, да и перед отъездом они успели повздорить. Не Минцзюэ не желал отпускал его одного, а Не Хуайсан не мог выбрать, что здесь меньшее зло: оставить его в Нечистой Юдоли, откуда от него не будет помощи, наедине со старейшинами, которые до сих пор не до конца поверили, что это живой человек, а не искусно управляемый лютый мертвец, — или взять с собой, в края неподалеку от гробницы, в точности не зная, в чем причина напасти, из-за которой сотни крестьян спешат укрыться за крепостными стенами ордена Не.

Вскоре вернулись разведчики на узких и быстрых саблях. Не зная, кому кланяться первому, они повернулись к Не Хуайсану. Брат в нетерпении сжал кулаки:

— Что впереди?

Заклинатель постарше докладывал, не поднимая глаз: впереди, мол, сплошь деревни, одна беднее другой. Людей почти нигде нет, но… Тут он немного замялся, прежде чем продолжить: снег везде утоптан сотнями пар ног, не только по дорогам, но и по холмам, в полях, поселениях и в лесах вокруг них. А ведь снегопад был только недавно, и большая часть беглецов к тому времени уже покинула эти места. Тогда откуда бы взяться следам? Так разведчики думали, пока сами не наткнулись на мертвецов.

— Мы заметили… Не знаю, как назвать это, господин. Войском это не было, ведь твари не вооружены ничем, кроме зубов и когтей.
— Сколько?
— Сотни.
— Где они?
— Идут дальше. Пока их замедляют леса.
— Нужно остановить их. — Рука Не Минцзюэ сжалась на сабле и тут же отпустила.

Ему, Не Хуайсан знал, не хватало Бася. Ее замена ощущалась жалким подобием, но можно ли воскрешенному вновь брать в руки оружие, которое когда-то подпитывало искажение его ци? Не у кого было спросить. Во всем мире Не Минцзюэ мог понять разве что Вэй Усянь. Может, им и стоило встретиться когда-нибудь — Не Хуайсан был готов потерпеть его чрезмерное любопытство, если брату это принесет пользу. Кому еще знать о воскрешении, как не человеку, который сам вернулся к жизни спустя годы небытия?

— Что еще вы видели?
— Мой господин…
— Быстрее. Скажи как есть, — оборвал Не Минцзюэ.
— Мертвецы не ладят между собой. Если живых поблизости нет, начинают нападать друг на друга, готовы разодрать на клочки. Странно, как до сих пор не перегрызлись. Никогда о таком не слыхал.

Как и Не Хуайсан. Он подвел кобылу ближе к брату. Конь под Не Минцзюэ, еще не привыкший к седоку, переступал тяжелыми копытами, но тот его сдерживал, натягивая поводья голой рукой. Стылое дыхание зимы его не беспокоило, и Не Хуайсан был уверен: дотронься до него, и окажется, что кожа у него такая же горячая, как под солнцем, после тренировки, в самый разгар весны. Пока сам он мерз и прятал руки в рукавах подбитого мехом плаща, пока сжимал в пальцах греющий амулет, Не Минцзюэ забывал о рукавицах.

— Замерз? Скоро ночь, будет метель, судя по тучам. Останавливаться нельзя.
— Перетерплю, — скрыв улыбку, ответил Не Хуайсан, и они вновь снялись с места.

Тусклое солнце быстро погасил серый закат, но луна после него вышла небывало яркая, и Не Минцзюэ приказал потушить пока факелы. Света хватало, чтобы разобрать дорогу, и это взбодрило не только людей, но и уставших лошадей. Земляные горбы, которые севернее переходили в горы, низины, кое-где перечеркнутые ручьями, сосновые леса — все отблескивало серебряным, и Не Хуайсан успел пожалеть: такая красота, сейчас бы достать кисти, бумагу и тушь. На морозе она застынет, но в юные годы он использовал в похожем случае одно заклинание, чтобы топить жидкость. Наверняка сработало бы и теперь.

Лошади заволновались в пяти ли от места, где по памяти Не Хуайсана располагался хозяйский двор, откуда он увел кобылу. Немного времени прошло с тех пор, но воспоминания о том дне были запрятаны под многими другими, и представлялось, будто он читал об этом, а не пережил сам. Только потеря Не Шу остро колола печалью: он ждал от нового старшего заклинателя послушания с полуслова, однако Не Цзяо, в отличие от предшественника, не всегда понимал, чего от него хотят.

В этот раз он, правда, понял приказ верно и вместе с разведчиками быстро нашел место, где снег был притоптан лучше всего. Опустив талисман ниже, чтобы они с Не Минцзюэ тоже могли рассмотреть, Не Цзяо стал особенно мрачен. Кое-где под плотным белым настилом виднелось темно-красное. Не слишком много крови, отдельные капли. Остальная, очевидно, пролилась где-то впереди.

Теперь все держались ближе друг к другу, и брат не отъезжал дальше, чем на пару чжанов, за что Не Хуайсан был благодарен. Он больше не был мальчишкой, который боится даже самого слабого гуя. Сражаться Не Хуайсан мог — и сражался, если приходилось, — однако ночная охота так и не начала ему нравиться. От тревоги голод, крутивший желудок последние ли, почти отступил, а после того, как до ноздрей долетел запах чего-то смолистого, горелого, есть расхотелось окончательно.

Разведчики слетели вниз ястребами, доложились вновь: впереди жилье, но пробиться к нему будет сложно. Стены вокруг дома обведены полосой горящих кольев, обмазанных смолой. Пламя скоро потухнет, и тогда людям, если они укрылись внутри, не поздоровится. Мертвецов много, лишь огонь останавливает их. Ни боли, ни страха они не ведают и без труда снесут ограду, какой бы прочной та ни была.

— Готовьте ловушки, петли, талисманы, флаги, все, что есть, — скомандовал людям Не Минцзюэ. — Защищайте Не Хуайсана.

Подгоняемые страхом и волнением, люди слушались его беспрекословно. От вчерашней уверенности Не Хуайсана, что они теперь на равных, не осталось и следа, стало даже смешно: как мог он так думать? За десять лет он многому научился, это правда — только этими умениями нельзя было ни хвастаться, ни гордиться, и добра они принесли мало.

В затылок дунуло ледяным. Луна начала мало-помалу меркнуть, тучи шли все плотнее, и в лицо уже летел снег. Пока Не Хуайсан пытался повыше поднять воротник плаща, он на мгновение выпустил поводья и едва не налетел на Не Минцзюэ.

— Чувствуешь? — без усилий перекрикивая ветер, спросил тот, обернувшись.

Не Хуайсан помотал головой, собирался сказать что-нибудь, когда почувствовал и он: до них долетали слабые отголоски тепла, а еще гул, какой, наверное, бывает в горах перед оползнем. Через треть ли они увидели жилье, по периметру очерченное квадратом огня. Смола выгорала, и свора неупокоенных мертвецов, должно быть, тоже это ощущала. Успокоение, усмирение, уничтожение — вспомнилось вдруг; на уроках Лань Цижэня Не Хуайсан или смертельно скучал, или спал, но правило трех «у» само себя вырезало в его памяти. Успокаивать этих мертвецов поздно, усмирять — тоже, они распробовали вкус человечины. От трех оставалось одно «у».

— Надо отвести их от стен, — сказал он, крепко сжав руку на запястье Не Минцзюэ. Из-за наруча оно было холодным, ладонь немела.

Он совсем не ждал, что тот, кивнув, перехватит у Не Цзяо флаг и, увлекая за собой еще с десяток человек, во весь опор понесется прочь. Напоследок брат не сказал ни слова, только смерил обезоруженным взглядом — словно Не Хуайсан легко мог поймать его душу, стоило лишь произнести пару простых и беспощадных слов. В прошлый раз Не Минцзюэ смотрел так накануне смерти. Стараясь остановить путавшиеся мысли, Не Хуайсан представил, будто запирает их на замок, и голова немного остыла, кровь перестала стучать в ушах.

Мертвецы волной устремились за Не Минцзюэ, привлеченные тем, как ветер трепал манивший их флаг, и дорога освободилась. Не Хуайсан поднял руку, подавая знак. Не Цзяо, саблей рубанув по местам креплений, повалил часть ограждения вокруг дома в снег, не гася оставшиеся по сторонам колья, и лошади, боязливо фыркая от близости огня, по две вошли через узкий проход внутрь.

— Поставьте барьер, чтобы пропускал только живых.

По сторонам двора лежали тела. Судя по виду, мертвыми они стали уже давно: вместо ногтей черные когти, тела изуродованы. Головы были у кого размолоты, у кого отсечены. Не успел Не Хуайсан спешиться и приблизиться к ним, чтобы рассмотреть, как на него откуда-то помчался настоящий великан, на ходу размахивавший дубинкой; если бы не заклинание обездвиживания, он сбил бы с ног даже лошадь, настолько он был неудержим. Не Цзяо, смекнувший, что к чему, быстро вытащил из застывших лапищ дубинку и только тогда указательным пальцем коснулся его лба, разрешая гиганту медленно отмереть.

— Мы из ордена Цинхэ Не, — настороженно всматриваясь в осунувшееся бородатое лицо, проговорил Не Хуайсан. — Услышали о том, что происходит, и прибыли помочь. Кивни, если понял.

Когда тот послушно дернул подбородком вниз, Не Хуайсан вернул ему речь.

— Я хозяин этой харчевни, — повалившись в ноги, заявил великан, и Не Хуайсан со смущением понял: они встречались в прошлом, хоть хозяин о том и не знал. С той поры ему, должно быть, очень недоставало надежной кобылы, зато в кошельке у него прибыло серебра. — Прошу, прошу, господин. Вы первым из всех орденов пришли на выручку. Я, ничтожный, никогда не забуду…

Не Хуайсан перестал слушать, что он бормочет, но внимательно глядел по сторонам, пока их вели в глубь. За вратами была крытая веранда с обеденными столами для постояльцев, затем шел внутренний дворик поменьше, при самой харчевне, затем харчевня и подле нее — жилые покои хозяина и его семьи. Семья состояла из жены и дочки, прятавшейся за юбки матери. Неподалеку на ступенях сидел, очевидно, прислужник: оборванный до лохмотьев, ободранный до крови, он баюкал руку. Встретившись взглядом с Не Хуайсаном, он и не подумал кланяться, пока хозяин не толкнул его в спину:

— Прояви почтение к заклинателям, дурак! Господин, мы видели, с вами были еще люди…
— Не Минцзюэ с небольшим отрядом отвлек на себя тварей, чтобы мы смогли попасть внутрь к вам.

Хозяин на его слова и ухом не повел. «Должно быть, прежде здесь совсем мало интересовались жизнью заклинательских орденов, раз не сочли, что я сошел с ума, раз называю имя мертвеца», — сказал себе Не Хуайсан. Так было даже лучше. Простоватый с виду великан мог не слишком обрадоваться воскресшему, пока дом его осаждают мертвецы.

— Они погибнут! — ахнула хозяйка. — Этих тварей слишком много.
— Мой брат умеет выживать, — ответил Не Хуайсан.

Он в это верил. В сражениях Не Минзцюэ, бывало, выглядел полным безумцем, однако, если было нужно, умел вовремя отступить, сберечь людей. В конце концов погубило его не безрассудство и не ночная тварь. На душе, однако, было неспокойно — Не Хуайсан поймал себя на том, что пьет вино, поднесенное хозяевами, быстрее, чем обычно, и в волнении постукивает одной ладонью по другой, как если бы представлял у себя в руке веер.

Когда брат вернулся, его и семерых его спутников трясло. Одежда на них странно топорщилась, будто набрала в себя воды и встала колом на морозе; в доме она начала оттаивать, и капли полетели на пол. Замерзших заклинателей усадили вокруг жаровен, хозяйка и девочка захлопотали, подогревая больше пряного вина. Не Хуайсан протянул брату мягкое полотенце, но руки у того дрожали, и он стал вытирать ему лицо сам. Рассказывать обо всем подробно не было нужды, хватило пары слов: неподалеку от харчевни было озеро, куда Не Минцзюэ заманил мертвецов. Лед, хотя и крепкий, проломился под весом сотен тварей и десяти всадников на тяжелых конях. Двух заклинателей не хватало. По мрачному виду Не Минцзюэ Не Хуайсан все понял и не стал спрашивать об их судьбе.

— Еще не все, — не попадая зубом на зуб, негромко говорил брат, чтобы не слышали остальные. — Озеро неглубокое, тел слишком много. Мертвецы сверху выберутся и отправятся искать…

Он поймал руку Не Хуайсана на половине пути, когда тот собирался расплести ему волосы: косы бы сохли слишком долго.

— Через магическую преграду они не пробьются.
— Но метель может длиться днями. На всех не хватит риса, а другие ордены — найдут ли нас в такую погоду? Надо спешить.
— Сперва ты согреешься. — Чтобы хоть немного разгладить пролегшие по лбу Не Минцзюэ морщины, Не Хуайсан добавил: — Мне бы тоже не помешало, хозяева готовят еду. А пока надо переодеться. Может, удастся поспать хотя бы час.

В крохотных дешевых покоях над харчевней, которые они поделили, было тесно и зябко, за окнами низко свистела метель. Нагретой воды едва хватало, чтобы обтереться. Пока Не Минцзюэ стоял, отвернувшись, Не Хуайсан разглядывал его смуглую спину, с удовлетворением отмечая: шрамы, которые оставили на нем Сюэ Ян и Мэн Яо, исчезли — это было очень хорошо, очень правильно. Небесам следовало стереть их следы с чужих тех и душ до самого конца.

Движения брата стали скованными, когда он смыл тряпкой грязь и кровь с груди и живота. Дальше нужно было обтереть бедра — на правом была глубокая царапина, — но распускать завязки штанов не спешил. Несколько чаш вина со специями, выпитого в ожидании его возвращения, ударили Не Хуайсану в голову.

— Помочь? — спросил он как можно невинней.
— Сам, — хрипло ответил Не Минцзюэ и быстро разделся до конца.

В прошлом, чего бы ни хотел Не Хуайсан, всего он рано или поздно добивался, отказывал себе только в этом. Не осуждение предков заставляло его ничего не предпринимать, а страх перед чувством вины. Со своим он легко совладал бы — он родился жадным, желал слишком многого и давно к этому привык, — но Не Минцзюэ... Не Хуайсан не хотел, чтобы вместе с гневом брату на плечи легла еще и вина за грех кровосмешения, приближая его смерть. Если от него требовалось всего-то бездействовать, чтобы не допустить этого, прежде он был согласен до конца жизни просто смотреть на Не Минцзюэ. Теперь же… Что ж, пережитый страх за брата и вино пошатнули уверенность.

Жизненная сила в теле Не Минцзюэ текла ровнее и спокойнее, чем раньше. За много дней не случилось ни одного приступа гнева без причины, и Не Хуайсан надеялся — почти верил! — что воскрешение его исцелило. Небеса, очевидно, были не столь жестоки, чтобы во второй раз обречь его на искажение ци.

— Хуайсан, — предупреждающим низким голосом уронил Не Минцзюэ.
— Рана глубже, чем мне сперва показалось, — невозмутимо откликнулся он, медленно очистил на бедре брата рану, полив сверху водой, настоянной на лечебной траве.

Он видел того полностью обнаженным, бездвижным и мертвым — это совсем не готовило его к тому, каким Не Минцзюэ будет живым.

— Когда Вэней было больше, чем бродячих псов, и война кипела повсюду, я думал, ты умер, но ты ко мне вернулся. Когда ты упал в пропасть, спасая меня в некрополе, я вновь думал, что ты умер, но ты вернулся и тогда. Я говорил себе, что ты непременно вернешься в третий раз, и погляди… Потребовалось всего-то чуть больше десяти лет.

Взглядом Не Минцзюэ просил пощады, но Не Хуайсан не остановился. Пальцы так удобно легли в ямку на его подбородке, но этого было мало, и дальше они скользнули к щекам, укололись о щетину, провели по нежной коже век.

— Рад, что тебе больше не придется носить маску. Такое лицо… Смотрел бы и смотрел.

Как же хорошо, что в комнате не было зеркал! Собственный голос звучал глупо, пьяно, влюбленно; страшно было даже представить, какую картину видит перед собой Не Минцзюэ.

— Хуайсан.
— Ладно. Не Цзяо скоро поднимется за нами. Надо немного поспать.

Они легли. Не Хуайсан чувствовал, как неприятно облепляет тело вчерашняя одежда — пробовал чистить ее при помощи заклинаний, но все равно чудилось, что пахнет потом, дорогой и гарью от смолы. Брат, завернувшись в стеганое одеяло, то ли притворялся, то ли в самом деле уснул, хотя дыхание было слишком уж ровным для спящего. Не Хуайсан, склонившись над ним, проследил указательным пальцем нос с горбинкой — несколько раз Не Минцзюэ его ломал, срастить правильно не смог даже целитель.

— Мэн Яо в могиле, а ты в моей постели, и я счастлив.

Губы, на ощупь теплые и очень сухие, не дрогнули, когда он их коснулся.

— Видят предки, был бы еще счастливее, если бы ты…
— Не святотатствуй, — очень ровно произнес Не Минцзюэ, но глаза не открыл и дальше не отодвинулся, продолжая лежать в той же неестественной позе: руки вытянуты вдоль тела, тело — идеальная прямая, из которой так и хотелось вылепить нечто иное.

«Если подтолкну его раньше, чем надо, он возненавидит себя, — подумал Не Хуайсан. — Но если придет ко мне сам… Когда давишь на прут слишком сильно, тот ломается; если давить с нежностью, его можно согнуть в дугу».

Даже теперь та часть души, которая так долго подсказывала ему, как и с кем держаться, не могла замолчать. От этой мысли во рту мгновенно загорчило. Своего брата Не Хуайсан желал видеть иначе, целым: человека, а не его желания, при помощи которых им можно управлять.

Время почти вышло, от окна тянуло. Зимние ветра выдули из них обоих остатки сил, а заметил Не Хуайсан только сейчас. Не успела бы догореть и одна ароматическая палочка, как за дверью раздался голос:

— Господин! Фань Юй хочет вам кое-что рассказать.
— Слышу! — сказал он, добавил тихо: — Поговорим позже. Идем.

 

Война душ, часть 3

 

От окна тянуло, и на душе у Фань Юй было холодно-холодно. Пустота победила все прочее: горе от того, что стало с отцом, мачехой и сестрой; благодарность хозяину и хозяйке харчевни; раздражение, которое вызывал в ней брат Безмятежность — обманщик и плут, вечно околачивавшийся поблизости, которого она, однако, все-таки терпела. Порой он носил ей сладости, и смешно подтрунивал над посетителями, и изображал из себя дурака ей на потеху, хотя был весьма умен.

Даже любопытство, которое вызвали в ней чужаки из заклинательского ордена, все-таки не вытеснило собой ту пустоту. Не решаясь ослушаться хозяйку, Фань Юй повторила им историю почти с самого начала. Как когда-то — прошедшей осенью? или, быть может, в прошлой жизни? — разбойники нашли их с сестрой во фруктовом саду; как горели их дом и деревня; как она бежала прочь, не зная, куда именно, и оказалась тут. Как во сне она до сих пор болтала с мертвой сестрой, и та всегда ей отвечала — а потом, потом, позавчера…

— Ну тише, милая, все в порядке. Не забывай дышать, — сказал плут и успокаивающе погладил ее по спине так нежно, что на мгновение ей очень захотелось расплакаться, уткнувшись носом в его рванье.
— Что было позавчера? — повторил за ней невысокий заклинатель с изящными чертами и голосом мягким, как войлок. Ей отчего-то стало не по себе. — Можешь рассказать нам, даю слово главы Цинхэ Не.

...А потом, позавчера, старшая сестра явилась к ней снова — мертвая, но как живая, в лохмотьях, но с чистым, необгоревшим почти лицом, и Фань Юй снова пыталась с ней поговорить, протягивала руки, чтобы помочь перебраться через ограду. Только плут, поспевший вовремя, спас ее от нечеловеческих клыков и когтей.

Пока Фань Юй потрясенно смотрела, сестра едва не перегрызла ему предплечье, и только факел, принесенный хозяином, смог ее отпугнуть. Ничего не понимая, Фань Юй стала безвольной, как тряпичная кукла. Плут перекинул ее через плечо здоровой руки, а она даже не дернулась. Молчала рыбой, пока хозяйка растирала крепленым вином ей щеки, шею, грудь. Так же молча, выгадав момент, пока на нее не смотрели, Фань Юй выбралась из покоев на крышу харчевни — оттуда, она слышала, доносились приглушенные голоса хозяина и плута. Обычно они частенько кричали друг на друга, но тут говорили негромко, повернувшись к ней спинами.

— А хорошо, что вы и раньше опасались разбойников. Смола нам пригодилась, — задумчиво и серьезно, как никогда, произнес плут. — Но что будет, когда она прогорит?

Хозяин только тяжело вздохнул.

Фань Юй закрутила головой. С крыши была видна черта огня, пролегшая сразу за воротами, она отделяла дом от хищных существ, которые так жаждали вонзить свои страшные клыки в каждого, кто им попадется. Напрягая зрение до рези в глазах, она всматривалась в тварей. Тут и там мерещились знакомые: вот мачеха, вот соседский старик, вот сестра, а вот тот негодяй-разбойник, принесший зло в их дом. Фаню Ю когда-то крепко его укусила.На его руке наверняка нашлись бы следы ее зубов. Мертвецы толкались, одни падали, и другие топтались прямо по их телам; сестру вдруг вдавило в разбойника, и, хотя до этого она не обращала внимания на тварей, теснившихся поблизости, его она заметила и ощерилась, стала царапать ему лицо до глубоких борозд, пока толпа мертвых не перемешалась вновь, заставляя ее выпустить его из страшных объятий.

Тут хозяин харчевни увидел Фань Юй, прозябшую до костей, и, как следует отругав, увел с крыши в тепло.

— Значит, там и разбойники, и жители твоей деревни? — уточнил у нее тот же невысокий господин, но по его тону казалось, что ответа он совсем не ждет. — Это хорошо.
— Простите меня, глава ордена, но что же тут хорошего?
— Мертвые в этом не слишком отличаются от живых. — Фань Юй померещилось, в глазах его блеснуло что-то странное. — Раз ненавидят друг друга даже после смерти, можно использовать их ненависть. Один человек давным-давно подсказал мне это. Только делать это нужно не здесь. Уведем их туда, где все началось, там гнев вспыхнет с новой силой. Вы с женой можете оставаться тут, но девочке придется показать нам дорогу к сожженной деревне.
— Она ведь совсем слаба, мой господин...
— Фань Юй, — заклинатель присел перед ней, коснулся щеки гладкой ладонью. У всех, кого она знала прежде, руки были в мозолях от труда. — Ты ведь хотела бы, чтобы сестра приходила к тебе во сне доброй и любящей, как прежде? Помоги нам, и ее душа найдет покой, а дурные люди, приходившие к вам убивать и грабить, поплатятся.

Если ей и было страшно, разве могла она отказать? Ей так этого хотелось: класть голову на подушку и вновь представлять, как ласковые невидимые пальцы сестры отводят прядки, упавшие ей на лицо, гулять во снах по старому саду, таскать карамболу, пока не видит мачеха, и хоть недолго побыть с ней, отцом и сестрой. Фань Юй совсем скоро должно было исполниться девять, она узнала, что такое смерть, но еще не перестала верить в чудеса. Она кивнула, и глава ордена Не поднялся на ноги, обратился к кому-то высокому, как к близкому:

— Возьмешь ее к себе в седло?

На прощание хозяйка обняла ее с такой силой, что Фань Юй почувствовала, как у той колотится сердце. Хозяин собрался отправиться с ней, но плут покачал головой:

— Лучше вам не покидать дом, вдруг хозяйке понадобится защита. Поеду я.
— Много от тебя будет толку...
— За годы в пути я нахватался полезного. Верну девчонку в целости, вот увидите.
— Болит? Рука-то? — ворчливо поинтересовался хозяин.
— Ерунда, заживет! Будете снова таскать меня за уши.
— Могу оттаскать хоть сейчас, если не бросишь паясничать.
— Боюсь, боюсь!

Наконец хозяйка отпустила Фань Юй. Сильные руки подхватили ее под мышки и усадили в седло, а за ней собрался сесть верхом высокий человек — она и не думала пялить на него глаза, но что-то в нем показалось знакомым. Всмотревшись, она чуть не вскрикнула: как же похож! Тот же рост, те же плечи, то же лицо. Только волосы убраны, взгляд не кажется страшным, на горле больше нет стежков. Если это и был господин со штопаной шеей, которого она повстречала однажды по осени, Фань Юй он не узнал. Взялся за поводья, другой рукой обхватив ее поперек груди.

— Держись за меня.

Наверное, все-таки не он: тот совершенно не мог говорить.

Только они выехали за ворота, как за ними снова поднялась стена волшебного пламени, более яркого, чем все, что она видела раньше. Оборачиваться было неудобно, но Фань Юй то и дело пыталась скосить взгляд: мчатся за ними мертвые или нет? А вдруг догонят?

— У нас быстрые лошади, — коротко бросил ей на ухо похожий, но не похожий господин, к которому другие заклинатели почтительно обращались: «Чифэн-цзюнь».

Неподалеку на лошади поменьше скакал глава ордена Цинхэ Не, а где-то позади держался плут. Чтобы не потерять друг друга в ночи, они жгли расписанную странными символами бумагу; чтобы мертвые не упустили их из виду, то и дело роняли на дорогу по паре капель крови — для этого заклинатели надрезали себе ладони. Твари были недалеко.

Ветры немного стихли, потом улеглись почти до конца, но время от времени напоминали о себе, как зверь, порыкивающий из пещеры. Родные места начались раньше, чем Фань Юй успела опомниться. Наверное, она продремала часть пути. Вот пологий берег речки, где они с сестрой несколько лет назад караулили, да так и не повстречали дракона; вот дорога к кумирне; вот маленькая пристань, у которой в Праздник Драконьих лодок толпились люди, стараясь высмотреть самую красивую, а в удачные дни каждой луны проходили торги. Вот маленький припорошенный снегом древний валун: с другой стороны на нем было невесть кем вырезанное улыбающееся лицо, и мачеха твердила, будто ему надо кланяться каждый раз, как проходишь мимо — мол, если будешь с ним почтителен, он отведет любую беду… Слезы защипали Фань Юй глаза: деревенские исправно кланялись и делали подношения каменному богу, но беду он так и не отвел.

— Куда дальше?

Шмыгнув и вытерев нос рукавом, она указала краткий путь. Там, где раньше поднимались резные ворота и крыши, было пусто, лишь снег неровно лежал поверх того, что осталось от домов.

— Держи ее. Укройтесь и сидите тихо.

Не спуская на землю, с рук на руки Фань Юй передали плуту, и тот завязал ей на запястье ленту, другой конец привязав к себе. Когда Фань Юй завозилась, пробуя освободиться и недовольно дергая рукой, цокнул языком: «Нечего, нечего! О тебе беспокоюсь, между прочим. Чтобы не свалилась и не сбежала. Не то съедят, не оставив костей!» Она чувствовала, что сам он тоже ерзает в седле — все-таки и ему, наверное, было не по себе. Еще бы! Он вечно смеялся, что нечисть придумывают заклинатели для наживы на простаках, а теперь наконец столкнулся с ней нос к носу. Не будь Фань Юй так страшно, она бы показала ему язык.

Заклинатели, не обращая на них внимания, творили свои чары: расставляли ловушки, похожие на те, в которые отец ловил дичь, разжигали огни, не имея ни хвороста, ни огнива. В стороне глава ордена и Чифэн-цзюнь, которого она опять то узнавала, то не узнавала, близко склонив головы друг к другу, говорили о своем.

Снова показалась, протиснув круглый бок между тучами, луна, и при ее свете она всмотрелась как следует. Все-таки это он, он! Тот самый господин, которого все боялись, приходивший в их сад! Фань Юй подумала было поделиться с плутом новым знанием, а потом решила: не будет толку, все равно не поверит. И все-таки она была права.

Заклинатели вокруг торопились и перекрикивались, не понижая голосов:

— Разрой-ка там. Глава ордена приказал достать хотя бы пару пригоршней земли, в которую пролилась кровь.
— Зачем ему?
— Думаешь, я знаю? У него и спросишь, а сейчас давай поторопимся, не то мне и тебе не поздоровится!
— А Чифэн-цзюнь — как считаешь, он действительно вернулся таким, как прежде? И как это получилось? Уж не сделал ли чего Не Хуайсан…
— Молчи, убогий, пока не услышали. Лично я правду знать не хочу. Но вот что я скажу тебе: я рад, что он здесь, без такого заклинателя нам бы не поздоровилось.
— И то верно. Поднеси-ка талисман, ничего не вижу. Ага, кажется, здесь! Так и сочится ненавистью… Держи, держи, а я сейчас…

Сквозь пальцы Фань Юй наблюдала, как они достают комья промерзшей земли из-под снега, перекладывают в ткань, несут к главе ордена. Видеть те комья не хотелось, но и не смотреть она не могла. Что, если в этом месте пролилась кровь мачехи, отца или сестры?

Глава ордена наконец дочертил знаки, подмешивая полученную землю в снег.

— Что бы ни случилось, от меня ни шагу, — бросил плут.
— Ты ведь меня привязал, — обиженно напомнила ему Фань Юй, но он не ответил, до ужаса сильно вцепившись в ее плечо.

О боли она забыла мигом. Мертвецов, кажется, не стало больше, но и меньше — тоже. Лица у них были такие темные, точно они вывалялись в грязи. Теперь она никого не узнавала.

— Уйди с дороги, — грозно прикрикнул на плута Чифэн-цзюнь. — В зубы к ним захотел? Прочь!

Он несильно хлопнул лошадь под ними по крупу, и та, тряхнув головой, отошла.

— Хуайсан?

Глава ордена кивнул ему, и оба одновременно ударили раскрытыми ладонями в начертанный символ, каждый со своей стороны. Прежде Фань Юй и не знала, что снег может гореть.

 

В серебре

 

С первого раза Не Минцзюэ не ответил, так что он повторил вопрос:

— О чем думает мой брат?
— Ты усилил их злобу, подмешав в заклинание кровь. Они вспоминают свою смерть. Не желал бы такого никому, разве что последнему отцеубийце.

На их глазах вновь и вновь тело без руки, с нижними ребрами, наполовину вывернутыми наружу, падало, поднималось и опять бросалось на другого мертвеца, лицо у которого обгорело до кости. Несмотря на отвратительную картину, на душе у Не Хуайсана было спокойнее, чем прежде. Казалось даже, что стало жарче. Разогревшаяся ци бежала скорее, пальцы покалывало горячими иглами, глаза видели зорче. С ночи в некрополе сабель они с Не Минцзюэ не были на ночной охоте вместе; он и забыл, как хорошо у них выходит, если брат позволяет ему действовать по-своему.

— Да, и пока они заняты друг другом, не тронут нас. Подожди, и они разорвут друг друга. Я знаю, — поколебавшись, добавил Не Хуайсан, — ты считаешь, в этом мало благородства. Но взгляни, способ защищает людей.
— А как же души умерших? — резко спросил Не Минцзюэ.

Ноздри у него раздувались, кулаки были крепко сжаты; Не Хуайсан не знал, что это: его тело вспоминает, в чем участвовало, пока тоже было мертвым? Или зрелище вызывает в нем омерзение? Или — так быть не должно, но что, если так — заклинание отзывается злобой и в его душе?

— Многие невинны, заслуживают покоя.
— Дождемся, когда все будет кончено, и проведем ритуал, чтобы души смогли очиститься.

Брат плотно сжал губы, и у Не Хуайсана вырвалось против воли:

— Что, хочешь сказать — я изменился? Предки бы мной не гордились, и воинской доблести в таких делах нет. Зато больше заклинателей вернутся невредимыми к семьям. Вспомни войну против Вэней. Ты и другие главы орденов — вы ведь позволили Вэй Усяню использовать мертвецов, чтобы сберечь солдат?
— И теперь ты поступаешь как он?
— Только когда мне это полезно. В иных случаях есть другие пути.

Не Минцзюэ бросил на него косой взгляд, сложил руки на груди, хмуря лоб, однако этот спор Не Хуайсан уже выиграл.

Мертвые продолжали раздирать друг друга. Судя по их взаимному гневу, остались лишь те, с кого все началось: жители деревни и разбойники, пришедшие к ним грабить и убивать. Место битвы было черно от порченой крови, не хотелось даже представлять, как здесь будет пахнуть, как только солнце немного согреет эти края. Стараясь не вглядываться в тошнотворное месиво тел, Не Хуайсан беспокойно посматривал вверх. Ночь кончалась, однако небо не спешило светлеть. Из туч, как он опасался, вот-вот опять должен был повалить снег. Свежий снег накроет собой охранные символы, и твари снова почуют живых.

Первые крупные хлопья вскоре коснулись его лица, и Не Минцзюэ, пробормотав проклятие, бросил другим:

— Приготовьтесь.

Под его взором Не Хуайсан взял у Не Цзяо запасную саблю, встал рядом, стараясь не показывать, насколько странно ощущается оружие в руке.

Мертвых стало в три раза меньше, чем вначале, и все-таки сердце колотилось бешено: еще немного, и символы перестанут защищать людей, и тогда...

И тогда все прежние переживания отошли в прошлое. Лицо стало мокрым — от снега, или пота, или крови, или, быть может, слез от перенапряжения. Сетей от нечисти не хватало на всех мертвецов, талисманы заканчивались стремительно, и чертить новые знаки Не Хуайсан едва успевал, скорее отмахиваясь саблей, чем причиняя ею мертвым какой-либо вред. Почувствовав хватку на вороте, он вздрогнул, ожидая, что в плоть вонзятся клыки, но это был всего лишь Не Цзяо. Левую половину его лица перекрыла глубокая рваная рана, но он этого не замечал, вытаскивая Не Хуайсана из плотного варева тел, пробивая дорогу саблей и собственной грудью. Пришлось толкаться и кричать, чтобы он разжал пальцы.

— Но Чифэн-цзюнь приказал…
— Кто сейчас глава твоего ордена? Приказываю я, — холодно сказал Не Хуайсан, и тот стушевался, отступил. — Возвращайся к моему брату, там ты нужнее.

Может, когда-то Не Хуайсан и отошел бы в сторону, позволяя брату решать, но не теперь. Оказаться поодаль от битвы, однако, было полезно: теперь он, несмотря на снег, видел, где рубятся страшнее всего. В сердце схватки бушевал Не Минцзюэ. Если бы не страх за него, Не Хуайсан бы даже счел это красивым — вот только двигался тот неестественно, дергано. Леденея, Не Хуайсан поднял глаза выше и уперся в большую прорешину в ткани на плече, где кожу Не Минцзюэ залило бурым. Затем перевел взгляд ниже. У колена от одежд брата был оторван большой кусок, как раз на месте перевязанной раны, и ткань штанов на бедре была чересчур темной. Кровь.

Мысли понеслись лихорадочно: если брат знал, что победит, из-за собственных ран он никогда не отступал. Как же заставить его поберечься? Как перетянуть удачу на сторону живых? «А что, если, — подумалось вдруг Не Хуайсану, — разбудить в тварях не только злость?»

Даже мертвым Не Минцзюэ защищал его в храме Гуаньинь. Если верить рассказу девчушки из харчевни, смерть заставила погибшую сестру забыть ее, однако воспоминания можно попробовать вернуть. Нужно только заклинание и немного живой крови, вдруг получится? В деревне девочку явно любили. Если хоть половина тварей вспомнит, что когда-то они были добрыми людьми, заклинателям станет легче с ними справляться, а брата можно будет уговорить позаботиться о себе.

Плутоватый слуга из харчевни и девочка укрывались меж сосен. Когда Не Хуайсан рассказал ему план, слуга выпучил глаза и заспорил: нельзя, мол, просить кровь у ребенка, кто знает эти заклинания — вдруг что-то пойдет не так? Не Хуайсан еще раз смерил его взглядом: заклинателем тот, конечно, не был, в заклинаниях ничего не смыслил, да и на слугу был не очень похож. Скорее на бродягу, который прибился к хозяевам харчевни невесть как.

— Твое разрешение мне не нужно, только ее. Что скажет юная госпожа?

Пока Не Хуайсан с ней говорил, девочка блестела глазами и в конце сама решительно закатала рукав, однако зажмурилась так крепко, будто ждала, что ей отрежут руку по локоть, не меньше.

— Ничто тебе не грозит, и больно не будет, я только досчитаю до пяти… — На трех она ойкнула: Не Хуайсан уколол самым кончиком сабли ее указательный палец, заговорил ранку, чтобы кровь шла хорошо, и наполнил ею маленький флакон, а потом прикосновением поделился своей ци, чтобы укол поскорее затянулся.

— Теперь ты, — он обратился к слуге. — Девочка пусть будет тут, а ты пойдешь со мной, чтобы смотреть за мертвыми, пока я буду занят. Вот тебе талисман. Если кто-то направится ко мне, дыхни на бумагу, и талисман загорится, чтобы их привлечь.
— А потом? Талисман загорится, твари отвлекутся от вас на меня, — беспокойно сгибая и разгибая бумажные уголки, проговорил тот, — но кто защитит меня, господин?
— Постарайся не попасться им сразу, а я все сделаю. Не бойся.

Лошадь они оставили девочке, привязав ту веревкой к седлу покрепче.

— Если что, скачи прочь во весь опор.

Над местом сражения было светло — это вспыхивали духовной силой своих владельцев сабли. Не Хуайсан с облегчением отметил, что брат сражается с не меньшей решительностью, хоть и медленнее, чем до того.

Чертить символы, пока кругом звенят крики и раздается низкий гулкий рык тварей, оказалось трудно, руки немели от усталости, и девочкиной крови было мало-мало, едва достаточно. Слуга из харчевни боязливо озирался, но кроме него положиться было не на кого. «Если выживем, — пообещал Небесам Не Хуайсан про себя, — я отблагодарю их, а затем вернусь в Нечистую Юдоль с Не Минцзюэ и просплю до следующей полной луны, никак не меньше».

Он почти закончил, когда за спиной в руках слуги из харчевни воспламенился талисман. Тяжко проваливаясь в сугробы, слуга побежал прочь, уводя за собой двух мертвецов.

В этот раз снег загорелся иначе, мягким светом, который не слепил, и мертвые тоже повели себя иначе: некоторые вытянулись, завертели головами на истощенных шеях, повели незрячими белесыми глазами, не делая больше попыток бросаться на людей. Не Хуайсану наверняка мерещилось, однако на впавших, тронутых тлением лицах он заметил нечто, напоминавшее муку, с какой недавно воскресший Не Минцзюэ всматривался в его глаза.

Остальные, впрочем, от живой крови стали нападать лишь ожесточеннее. Пользуясь частичной передышкой, заклинатели отражали их удары. Перевес теперь, казалось, перешел на сторону людей, и Не Хуайсан уже представил: ворота Нечистой Юдоли впустят их, старый Лян согреет воды, принесет еды, хоть какой — самого пресного риса, самого обыкновенного вина, чтобы можно было поскорее напиться. Затем Не Хуайсан уговорит брата вновь остаться в одних покоях. Просто спать рядом, не отпускать его от себя…

Отвратительные темные когти, рванувшие по груди Не Минцзюэ, он заметил прежде, чем сам брат, и бросил последний талисман вперед себя — недостаточно быстро, чтобы защитить. Угодив в шею сзади, тот переломил мертвецу позвонки слишком поздно.

Израненный Не Минцзюэ был неподвижным и очень тяжелым, когда Не Хуайсан подтаскивал его к себе так, чтобы головой тот лежал у него на коленях. Вдруг над ними загремели радостные вопли, и на границе зрения замелькали цветные вспышки: фиолетовые, бело-голубые, ярко-желтые — но ему было не до них. Что с того, что другие ордены нашли их и пришли на помощь? Какой в том прок, если брат умрет во второй раз? Дыхание выходило из легких Не Минцзюэ со страшным свистом.

Не Хуайсана тронули за руку. Он открыл рот, чтобы отчитать любого, кто посмел к нему прикоснуться — и неожиданно обнаружил перед собой Лань Сичэня.

— Хуайсан, это… Это он?

В прошлый раз они расстались как чужие. Пока не виделись, щеки у Лань Сичэня втянулись, глазницы будто бы углубились, и кожа по цвету была лишь немногим румянее снега, однако глаза горели безумной надеждой. Вместо ответа Не Хуайсан развел в стороны одежды на изодранной груди Не Минцзюэ:

— Помоги мне, второй брат.
— У меня мало сил, — мягко произнес тот, считая удары сердца по неподвижному запястью. В целительском деле он понимал больше. — Моих не хватит, а ты устал, но, влив как можно больше ци, его можно спасти.

Постепенно к ним стали подходить люди.

— Господин, позвольте мне.
— И мне!
— И я тоже готов, мой господин. Без Чифэн-цзюня мы бы умерли сегодня.

Отдав брату столько жизненной энергии, сколько позволило золотое ядро, Не Хуайсан беспомощно смотрел, как они присаживаются рядом по одному: заклинатели, которых он знал хорошо, и незнакомые. Едва держась на ногах, они баюкали раны и все-таки тратили ци, столь необходимую самим, на Не Минцзюэ. Десять лет назад, когда в Цинхэ был траур по брату, Не Хуайсан был слишком погружен в собственную скорбь, чтобы обращать внимание на чужую, а сейчас думал: общее горе, которое он тогда принял за дань традиции, было настоящим. Люди в Нечистой Юдоли любили брата тогда, любят и теперь.

Начинало светать, ветер улегся, похоже, надолго. Снег погас и снова стал серебряным. Мертвецов наконец упокоили — помогло то, что при Ланях были их смертоносные гуцини, при Цзян Чэне — плеть, а Лань Сичэнь в затворничестве не позабыл, как играть на сяо.

Слуга из харчевни привел лошадей, пережидавших битву в пролеске. Брат по-прежнему не открывал глаз. Чтоб донести его до Нечистой Юдоли, Не Хуайсан приказал растянуть большую сеть, которую могли бы держать с каждой стороны три-четыре заклинателя на мечах. Не Цзяо остался на месте с людьми из других орденов, чтобы позаботиться о телах.

Первую остановку сделали у харчевни: слуга спрыгнул с коня и спустил девчонку, с неохотой передавая поводья стоявшему рядом заклинателю.

— Оставь им коня, — приказал Не Хуайсан. — Эй, хозяин?

Великан-хозяин, переваливаясь, подошел к нему, опустив взгляд, вдруг оробев в компании высокородных господ.

— В благодарность за мужество и помощь в ночной охоте приглашаю тебя в гости. Орден Цинхэ Не благодарен и отплатит по справедливости.
— Да как же я один…
— Бери домочадцев с собой. Лошади для тебя и хозяйки найдутся.

Бормоча неразборчиво о том, какая это честь, тот кланялся, пока ему не подвели коня.

Вскоре они были в Нечистой Юдоли. Не успел Не Хуайсан заметить, как уже сидел в тепле, слушая, как Лань Сичэнь перечисляет старику Ляну, какие травы нужно давать Не Минцзюэ, как только тот очнется. Лян кивал, то и дело смахивая слезу. «А точно ли очнется?» — вертелось у Не Хуайсана на языке, но спрашивать он не смел: всем сердцем верил, что так и будет, только в голове нет-нет да и проскальзывала предательски отчаянная мысль.

Поев в зале с другими, он позвал Лань Сичэня на чай. О многом стоило поговорить, а еще ему нужно было отвлечь себя чем-нибудь, да и сам второй брат выглядел так, будто не находит себе места.

— Прошу прощения, твоя весть дошла до меня с опозданием, — начал тот, и Не Хуайсан осознал, насколько скучал. Мэн Яо едва не отнял у него не только родного брата, но и этого. — Заклинатель, который носит мне письма, еще очень юн, он слишком ревностно оберегал меня от мира. Однако почему ты сообщил так поздно?
— Из-за одного человека я отвык доверять другим, второй брат, — больше не пытаясь скрываться за маской беспомощности, учтивости и легкомыслия, отвечал Не Хуайсан.

Он остро чувствовал вес последних лет. Глаза щипало, все тело стало неповоротливым. Чай из Ланьлина, знаменитый своим легким ароматом, казалось, пах одуряюще сильно. Лань Сичэня слова явно задели, но он лишь стал еще бледнее.

— Мои заклинатели лишнего не скажут, но, Хуайсан, ты ведь понимаешь…
— Я не собирался делать из этого тайну, но сперва Не Минцзюэ чувствовал себя слишком дурно, чтобы показываться перед людьми, — заметил Не Хуайсан, лукавя лишь наполовину.

Может, он и хотел бы сохранить тайну лишь для себя, больше ни с кем не делить Не Минцзюэ, но знал с самого начала: солнце не спрячешь в мешок, и молчать о воскрешении брата вечно нисколько не проще.

— Я бесконечно счастлив, — отпив из своей чаши, вновь заговорил Лань Сичэнь, — что он вернулся, что ты его нашел. Другие ордены, узнав, будут в замешательстве и захотят собрать всех на встречу. От глав Юньмэна и Ланьлина можно ждать понимания, но остальные...
— Я позабочусь об этом. Лучше опередить вести и пригласить их на совет первым.
— Когда наступит этот момент, я, разумеется, буду свидетельствовать, что старший брат вернулся тем же благородным человеком, — кивнул Лань Сичэнь.
— И все-таки не удивлюсь, — Не Хуайсан усмехнулся, — если остальные скажут, будто все произошедшее — моя вина: недоглядел, пропустил, не предугадал заранее, еще и скрывал правду. Во многом они будут правы. Но я благодарен тебе, второй брат.

Это был хороший момент, чтобы попросить прощения у Лань Сичэня за то, как Не Хуайсан сделал его орудием мести, но кривить душой не хотелось. Свою вину он чувствовал, однако прощения за нее не желал.

На него откуда-то — не иначе как с жемчужного зимнего неба — сошла безмятежность, даже спать расхотелось. Тревога немного примолкла. Усталость улеглась в костях и на дне души, как послушная собака, которая без приказа хозяина не поднимет головы. Странно было сидеть вот так с Лань Сичэнем, пока неподалеку лежит под мехами Не Минцзюэ, и грудь его исколота иглами с целебными выжимками из трав. Стоило дать ему отдых, не беспокоить — но Не Хуайсан ощутил, что ему необходимо еще раз посмотреть в это лицо. Лань Сичэнь вызвался идти с ним.

У дверей в соседние покои Не Хуайсан вдруг почувствовал, что трусит.

— Прошу, зайди первым и скажи мне, если… — Он не договорил, но его поняли без слов.

Дверь закрылась за Лань Сичэнем. С нее глядел, не пряча клыки, резной Зверь Цинхэ Не. Ради брата Не Хуайсан готов был сторговаться хоть с Небом, хоть с предками, хоть с царями Ада — но что он мог предложить? Серебром, золотом, камнями и шелками те не брали, а душа — что ж, душа его в конечном итоге и так окажется в их полном распоряжении, смогут хоть помиловать, хоть запытать.

Впрочем, была у него еще одна драгоценность, последняя, самая важная: расположение Не Минцзюэ. Если бы тот жил, Не Хуайсан перетерпел бы от него хоть равнодушие, хоть вражду. «А ведь скоро середина зимы, — подумал он, — не так долго до конца холодов. Где я буду, когда в Цинхэ зацветет первая слива? Будет ли рядом мой брат? Он давно не видел весны».

На губах Лань Сичэня была улыбка, когда он появился снова:

— Тебя очень желают видеть.

 

Мешочек монет и сказок

 

Плут собрался бежать из города, прихватив немного того-другого на первое время, в тот же день, когда Чифэн-цзюнь впервые поднялся на ноги — сам плут того, конечно, не видел, но кругом только об этом и говорили.

В Нечистой Юдоли ему, пожалуй, понравилось: кормили сытно, поселили на дворе для слуг, но в отдельных маленьких покоях, взамен испорченной одежды выдали новую и даже подобрали прочные сапоги, в которых можно было исходить бессчетное множество дорог. И все-таки душа его к этому месту не лежала. Слишком строгие правила, слишком много заклинателей кругом — хотя плут еще ничем не успел провиниться, вдоль позвоночника так и прокатывались мурашки всякий раз, как он слышал окрики людей с саблями. Вначале он хотел все же поговорить с хозяйкой харчевни — не оставят ли они его слугой? — но никак не находил в себе мужества. Да и кем он был, чтобы просить о таком? Всего-то бродягой и вором, которого судьба вынудила прибиться к порядочным людям. Ему среди них не место. Дикая лиса не перестанет таскать цыплят, если в голодный год с хозяйского стола ей милосердно подбросят мяса.

Все мысли о собственном доме, семье не исчезли совсем, и все-таки на одном месте он начал тосковать. Воспользовавшись суматохой — как раз готовили пир, чтобы чествовать воскрешение Чифэн-цзюня и встречать гостей из других орденов, — он умыкнул с кухни побольше свинины, лепешек и хорошую бутыль из тыквы-горлянки с недурным вином.

За пазуху или в рукава столь объемные приобретения никак не лезли. Нужно было придумать, куда их положить, чтобы не вызвать подозрений у стражников главы Цинхэ Не. Человека налегке они пропустят, но, если плут потащит на спине большие мешки, сразу кинут в тюрьму. Как раз когда плут сидел на постели перед ворованным добром, раздался голос старого слуги Ляна:

— Глава ордена желает тебя видеть.

Проклиная свою незадачливость, плут постарался утолкать свертки подальше в угол, накрыл плащом и поставил сверху таз. Оставалось надеяться, что в его комнату никто не зайдет, пока он будет бледнеть от тревоги перед главой ордена. И что тому понадобилось? Да, ночью, когда их всех чуть не сожрали мертвецы, тот обещал свою благодарность, но плут жил на свете очень долго и знал: если знатные господа и обещают что-то, не стоит верить их словам.

Не Хуайсан принял его ласково, однако плут решил, что все равно будет настороже.

— Как тебя зовут?
— Иногда братом Безмятежностью, иногда — просто плутом, а чаще никак не зовут, мой господин, наоборот, так и гонят прочь, — кланяясь, промямлил он в ответ.
— Братом Безмятежностью? На монаха ты не похож.
— Это сегодня. А вчера я был вылитый монах!

Уголки губ у Не Хуайсана чуть приподнялись. Он выглядел отдохнувшим и тоже не был похож на человека, которым его изображали другие, однако плут предпочел оставить эти соображения при себе.

— Не думай, что я забыл о своем обещании. Ты был полезен и заслужил награду. Проси чего хочешь. Но прежде у меня есть предложение. У моей матери был свой дом недалеко от вашей харчевни — Резиденция Цветов. Я очень дорожу тем местом. Ему нужен новый сторож. Старый стал совсем немощный, и ему пригодится помощник помоложе...
— Это великая честь, которой я недостоин. — Такого предложения плут совсем не ждал, так что придумывать дальше приходилось на ходу: — Боюсь, сторож из меня никчемный. Но мой хозяин — вот кто смог бы достойно вам служить. Правда, он упрямый, клялся, что ни за что не покинет свою харчевню. Но вам, господин, быть может, удастся его переубедить.
— Вот как? Что ж, спасибо за совет. И все-таки — чего хочешь для себя?

Взгляд у него был ленивый, но порой становился очень цепким; поигрывая веером, глава ордена, плут был уверен, ни на мгновение не выпускал его из поля зрения.

Что попросить? Шелка плуту были ни к чему, жениться он не торопиться и знатной невесты не хотел — они ведь горделивые белоручки, зачем ему такая жена, когда можно найти хорошую девушку из простой семьи? Собственный дом — что ж, было бы неплохо, но ведь он твердо решил пошататься по свету еще хотя бы с пяток лет.

— Денег на дорогу и талисманы, чтобы отгонять зло.
— Ты деловой человек, — засмеявшись, Не Хуайсан хлопнул в ладони. — Это можно устроить. Вот, возьми.

С поклоном плут забрал протянутый ему мешочек, слишком крохотный, чтобы в нем уместилось достаточно монет хотя бы на десять дней пути.

— Не смотри, что мешочек небольшой. Открой его, и найдешь все, что нужно.

Неловкими пальцами плут развязал шнурок — и правда чудо! Изнутри мешочек был достаточно глубок, а на дне рука нащупала пару горстей монет. Плут сунул руку еще раз — вытянул тонкую дорогую бумагу с красными письменами. Он кланялся, пока глава ордена не махнул рукой:

— Право, не стоит. Надеюсь, ты придешь на праздник в честь моего брата?

Плут заверил его, что, конечно, придет. В мыслях своих он ликовал: если в мешочке уместились деньги и талисманы, туда же можно сложить свертки с едой и бутыль с вином! Затруднение разрешилось само собой.

Дождавшись, пока в Нечистой Юдоли зажгли нарядные фонари и отовсюду полилась музыка, а прибывших на торжество заклинателей великих орденов начали одного за другим проводить в главный зал, он проверил, при нем ли необходимое, и быстро зашагал по переходам прочь от главного дворца. Только бы выбраться раньше, чем заметят пропажу!

Словно назло, его тут же окликнули. Обернувшись, он оказался нос к носу с хозяином харчевни. Насупившись, тот глядел на него, скрестив руки. Плуту стало стыдно.

— Собрался улизнуть, даже не прощаясь? — прогромыхал хозяин, сделал пару небольших для себя, но огромных для любого другого человека шагов — и вдруг обнял. Вместо трепки плута коротко прижали к себе и тут же оттолкнули: — Ладно, так и быть, иди. Но не смей больше красть!

Мешочек с ворованным показался плуту более тяжелым, чем до того; сглатывая комок в горле и не находя слов, он кивнул, развернулся и продолжил путь.

Он был уже почти у ворот, когда в спину ему врезался кто-то маленький, обхватил поперек пояса.

— Эй, демоненок, отпусти-ка, пока не переломила пополам.

Девчонка молча надула губы, и, вздохнув, плут покаялся:

— Ну прости, прости. Я не хотел уходить вот так… Ладно, хотел. Что уж теперь? Иди-ка сюда, у меня для тебя найдется прощальный подарок. — Он вытащил мешочек, запустил руку, молясь, чтобы в нем нашлось что-нибудь подходящее. Пальцы коснулись крошечного гладкого шарика и, не глядя, плут протянул его Фань Юй: — Держи!

Размером с крупную горошину, на ладони у нее лежала жемчужина с красивым отливом.

— Надо же! — от неожиданности воскликнул он, но, как ни шарил в мешочке, не нашел кроме этой жемчужины ни одной другой. — Больше нет, так что береги ее. И слушайся хозяина и хозяйку. А я, быть может, приду вас проведать. Скажем, следующей весной, хорошо?

Фань Юй подозрительно шмыгнула носом, ткнула указательным пальчиком ему в грудь:

— Только попробуй обмануть! — и сбежала, только ее и видели.

К счастью, после этого все пошло гладко: плут выбрался из Нечистой Юдоли, не привлекая к себе внимания, и, немного подумав, направился на юго-восток, по пути доедая лепешки, мясо и попивая вино. На ночлег он останавливался на постоялых дворах, спал в мягких-мягких постелях, решив не скупиться хотя бы раз в жизни. Провизии хватило, чтобы добраться от Юньмэна, взять там лодку и честно расплатиться монетами.

После трат на новые запасы съестного монет в мешочке вдруг стало меньше. Как раз столько, чтобы посмотреть на море, не больше, но плут не расстраивался — кто знает, что будет потом? На самый крайний случай за голенищем сапога у него все еще хранился маленький серебряный слиток.

Последнюю ночь перед встречей с морем он провел в одной из рыбацких деревушек, где все — простыни, циновки, сами дома, кожа и души людей — пропиталось солью и рыбным духом. Наутро по песчаным неудобьям он спустился к самым волнам, сел там и, зачерпывая воду ладонью, умылся морской водой, едва веря своему счастью. Неужели случилось? Вот он и дошел до края земли, и за этим краем наверняка начинались иные земли — но туда уже не хотелось, достаточно было того, что он видел сам край. В грудь бил потеплевший ветер первых дней весны, и, хотя за душой у плута не было почти ничего, у него оставались сотни дорог, которые он не успел исходить.

Пальцы будто по собственной воле нырнули в рукав за мешочком главы ордена Не, распутали завязки, неожиданно нашли там еще один маленький сверток — сушеное мясо. Такого он не покупал, видимо, тот завалялся еще со времен Нечистой Юдоли. Захотелось есть — в пути у плута вечно разыгрывался аппетит. Плут развернул мясо, стал брать по маленькому кусочку и рассасывать — очень вкусно! Когда не осталось ни крошки, он собрался выбросить промасленную бумагу, но заметил, что со внутренней стороны что-то написано.

«Оберегающие талисманы в этом мешочке никогда не кончатся, так что храни его, брат Безмятежность. И вот что еще: лучше не воруй, если не уверен, что не попадешься. Заработать можно иначе. Находчивый человек непременно догадается, как это сделать».

Смутившись, плут оглянулся по сторонам. Нет, никто за ним не следил ни сейчас, ни раньше. Подбросить послание было некому. Должно быть, виновато колдовство — или глава Цинхэ Не приказал слугам оставить ему записку в тот самый день.

После того плут провел у океана еще пару дней, а затем пустился в дорогу обратно по Поднебесной. В одних землях реки были такие теплые, что от них шел пар, а другие, холодные, были напитаны чистейшей водой из горных ледников; в одних местах гостей встречали ласково, в других гнали взашей; в одних деревнях крестьяне носили яркие одежды, украшения девиц издали звенели в прическах, а в других никто не видел ничего богаче полотна из крапивы. В одних уголках ему было приятно, в других — тоскливо, и ни один из них не мог сравниться с тем, что он нашел у хозяина и хозяйки харчевни.

Плут решил вернуться к ним, и способ заработать на путь, конечно, нашелся — хотя он не был уверен, что на это сказал бы глава ордена Не.

— Поведаю вам то, чего не знает почти никто под луной, — наблюдая за тем, внимают ли ему посетители питейной, завел историю плут. — Заклинатели того никогда не расскажут, да и если расскажут, разве вы поверите? Посмеетесь только, мол, что еще за сказка! А все-таки это было, я сам видел — едва ноги унес! Если история понравится, не пожалейте для несчастного бедняка-рассказчика хоть по паре монет. Вот послушайте: у некоего бездельника Ян Цзысина из места, название которого я ни за что не осмелюсь произнести вслух, был старший брат-заклинатель, человек крайне суровый, но честный и не злой. И однажды тот брат попался на глаза коварному лису, который недавно обрел умение оборачиваться человеком. Старший брат увидел, как лис сбрасывает шкуру и вместо нее надевает человеческий облик, притом ворованный. Он мог рассказать об этом другим заклинателям, тогда лис больше не смог бы творить свои злые чары. Потому лис задумал погубить честного старшего брата, а сам Ян Цзысин в то время...

Были у него в рукаве и другие истории: про крохотную малышку, которая была резвой, как настоящий бесенок, и потеряла одну семью, зато обрела другую; про кроткую хозяйку постоялого двора, которую позвал замуж великан; про лгуна, у которого язык с каждой ложью завязывался узлом все туже, так, что однажды пришлось все-таки перестать врать. Плут тасовал их, как вздумается, и нигде не повторялся слово в слово.

Где бы он ни опускал голову — на подушку, на собственный локоть, на стол в случайной винной лавке — снилась ему теперь одна бесовщина, жуткая и прекрасная. Духи, и демоны, и лютые мертвецы. Ожившие замшелые божки придорожных храмов; десятиглавая птица, крадущая у людей ци; фениксы, танцующие в неизвестном дворе среди сотен цветов; небесные девы, даровавшие счастье тем, кто им приглянулся. И еще, что бывало очень редко, снились бурлившие, будто котел, небеса, в которых друг с другом играли два дракона, чья чешуя отливала серебром.

Бывало, он просыпался с улыбкой; бывало, чувствовал на щеках слезы. С каждым шагом идти было легче, ведь шел он домой.

 

Договор

 

Ветер доносил запах таяния, сулил весну, и дрозд в клетке смотрел так тоскливо, что однажды Не Хуайсан насыпал побольше зерна, а клетку закрывать не стал — улетит и ладно, так тому и быть. К его удивлению, дрозд время от времени возвращался, наверное, все же признал Нечистую Юдоль за дом.

Теплело в Цинхэ медленно, без спешки, и разговор о том, чтобы отправиться куда-то, он завел не раньше, чем солнце прогрело землю достаточно, чтобы показалась свежая трава. Не Минцзюэ, казалось, колебался — будто думал, что стоит ему покинуть родные стены, и древняя крепость падет. А ехать все-таки стоило, и планов было много. Для начала — проверить некрополь сабель. Затем поглядеть, хорошо ли бывшие хозяева харчевни помогают заботиться о Резиденции Цветов. Затем, пожалуй, проехать мимо гробницы, теперь целиком принадлежавшей Мэн Яо. После совета с другими орденами защиту на всякий случай усилили, и Не Хуайсан уже не смог бы туда пробраться — но ему это было и не нужно. Хватало знания, что его враг мертв и останется таковым впредь.

Чтобы уболтать брата на поездку, он прибегнул к хитрости, предложил: почему бы не заглянуть еще и в Гусу? Лань Сичэнь вышел из затворничества не так давно, и между главами двух орденов наверняка было много несказанного, хоть он и оставался в Цинхэ первые две недели, пока Не Минцзюэ не пошел на поправку. Десять лет разлуки — долгий срок, Не Хуайсан знал по себе. Также нужно было посетить Юньмэн и Ланьлин, да и орден Яо. Не Хуайсан не особенно стремился встретиться с его главой, однако вести о Не Минцзюэ, уже втором воскресшем покойнике после Вэй Усяня, тот воспринял слишком нервно. Впрочем, его расположение можно было купить за пару драгоценных камней и лесть. Наполовину в шутку, наполовину серьезно Не Хуайсан подумывал поднести пройдохе в дар курительницу первых Вэней и понаблюдать, что из этого выйдет — для этого в ордене Яо у него был верный человек.

За приготовлениями к поездке он не забывал о старейшинах. К счастью, те благоразумно поумерили свое недовольство и после долгих споров — хотя бы на словах — согласились, что после возвращения брата Не Хуайсан оставит за собой значительную долю прав. Власть не доставляла ему такого удовольствия, как кисти и тушь, с большей радостью он проводил бы дни в праздном блаженстве, однако превращаться обратно в неразумного младшего брата, которому ни о чем не говорят, он не хотел. Будет лучше для всех, если Не Минцзюэ займет свое место на троне правителя, а сам он будет помогать из тени, если потребуется. Не Хуайсан не обольщался: злокозненных хитрецов в мире меньше не стало. Не Минцзюэ для них слишком прям и честен. Нет, чтобы иметь дело с такими, как Мэн Яо, нужны такие, как он.

В одном свитке из запретной части библиотеки Не Хуайсан некогда прочитал, как победить всех своих врагов: взять глиняный горшок, посадить туда несколько тварей — скорпионов, ядовитых гусениц, сороконожек, пауков и змей, чем злее, тем лучше, — и запечатать на несколько суток. Та, что выживет, пожрав других, и будет лучшим орудием против недругов. Прежде Не Хуайсан представлял себя такой тварью, которая осталась в горшке последней — одинокая, отчаявшаяся. Один знак, и она без пощады вонзит жало в того, на кого укажет хозяин. Только хозяина у него никогда не было. Не Минцзюэ на эту роль не подходил, она бы ему претила. Свои поводья Не Хуайсан держал в собственной руке.

Холмы Цинхэ покрылись первыми ростками душистых трав, и они наконец добрались до хребта Синлу.

— Ну как?
— Слышу ее зов.

В некрополе Не Минцзюэ положил ладонь поверх каменного надгробья, на котором было начертано: «Бася». Чем ближе к сабле, тем сильнее подрагивал под ногами пол. Вскрывать саркофаг брат так и не стал — в глазах у него был страх, что жажда крови захватит его вновь, стоит сомкнуть ладонь на знакомой рукояти.

— Ничего, что-нибудь придумаем. — Не Хуайсан подхватил его под руку, прибавил с полуулыбкой, глядя из-под ресниц: — Идем же, идем. Тут так холодно, я совсем замерз… — Рано или поздно он всегда добивался от Не Минцзюэ своего.

Нерешительным его брат не был, и все-таки рядом с Не Хуайсаном с каждым днем он становился все более напряженным.

На ночлег остановились в поле, возведя походные шатры — Не Хуайсан просил о том сам: давно, мол, не видел весеннего неба, а с крепостной стены в Нечистой Юдоли оно выглядит совсем не так. Благодаря заклинаниям, вплетенным в шерсть, из которой сваляли полотно, внутрь шатра не проникали ни холод, ни ветер. Вино было вкусным, свинина — ароматной; пряный мясной сок брызнул на язык, мигом согрев внутренности. Брат тоже ел с аппетитом, пил быстрее, чем раньше. Не Хуайсан только надеялся, что так он не пытается завершить ужин поскорее.

— Помнишь, — ополоснув руки в воде с душистыми маслами, он снова взялся за чашу, — ты обещал мне один разговор. Мой старший брат — доблестный воин, он всегда держит слово.
— Ничего я не обещал, — пробормотал Не Минцзюэ.
— Может, я запамятовал. Может, то был я. Ты научил меня тому же: обещанное надлежит исполнять.
— Хуайсан.
— Я только начал.
— И я говорю — хватит!
— Мне приказывает мой старший брат или глава ордена?

Не Минцзюэ простонал:

— Какая разница! Как будто ты послушаешься хоть кого-то.

Скулы у него горели прилившей кровью, сидел он так скованно, будто вместо позвоночника у него вдруг оказался железный прут — Небеса, сколько Не Хуайсан ни смотрел на него, никак не мог насмотреться; сколько ни был рядом, так и не мог поверить до конца: тот был живым, живым.

— Может и послушаюсь, хотя как знать? — улыбаясь, он поднялся на ноги, забрал бутылку с вином, пересел вместе с ней и чашей поближе. — Видишь ли, в последние дни мне недостает терпеливости. Мне хватало ее десять лет, а теперь она вдруг кончилась, вышла по капле, как бывает, когда слишком долго желаешь чего-то всем сердцем. Не хочешь говорить? Я буду говорить за двоих.

Не Минцзюэ протянул руку, словно это могло его остановить, но он замотал головой, чувствуя, как виски сдавливают тиски страха: после этого не останется недоговоренности. Сам Не Хуайсан, пожалуй, смог бы притвориться, будто ничего не было — но только не брат.

— Вот послушай, ты сказал бы: это святотатство, и предки с ненавистью взглянут на потомков, которые опозорили род кровосмешением. Я скажу тебе на это: предки не остановили руку Сюэ Яна с мечом, не наказали Мэн Яо. Веками одного за другим они отдавали своих сыновей, будто жертву, искажению ци, а затем все-таки позволили мне пойти своей дорогой. Думаю, они не смотрят за нами так пристально, как ты думаешь — а может, там, откуда они смотрят, едины и зло, и добро. Вот послушай, ты сказал бы: как мы после смерти покажемся на глаза отцу? Я скажу тебе на это: мне за многое будет перед ним стыдно, но не за это. Я хочу, чтобы ты был жив, любим и счастлив, и для себя хочу того же — разве в этом есть грех? Вот послушай, ты сказал бы: Небеса даровали тебе вторую жизнь, и прожить ее нужно, не совершив ни одного проступка, чтобы их отблагодарить. Я скажу тебе на это: твои долги, если они и были, оплачены в прежней жизни. Я любил тебя живым, затем — мертвым, это было сложнее всего, но я не переставал. Теперь не проси меня отступиться, если только… Если скажешь, что из нас безумен лишь я один, если мои слова оскорбляют твой слух, я поверю. Я это приму.

— Выйдем на воздух? — хрипло бросил Не Минцзюэ; через мгновение он уже поднимал полог, закрывавший вход в шатер, для Не Хуайсана.

Не Хуайсан не мог разобрать ни одного знакомого созвездия, хотя прежде находил любое с закрытыми глазами. Холод не торопился уходить с равнин, и ветер был даже более хлестким, чем зимой: от него веяло влагой и пустыми обещаниями весны, которая не спешила наступать окончательно. И Не Хуайсан еще считал себя изворотливым? Нет, он был непозволительно глуп; привык к тому, что все получает, и решил, будто так будет всегда. Не подумал, не проверил, не просчитал заранее, и теперь…

— Лгал ли я тебе когда-либо? — вдруг произнес Не Минцзюэ. На плечи легла тяжесть: его длинный походный плащ.
— Никогда. Бывало, не говорил мне правды. Но это не одно и то же.

Тот кивнул.

— Не буду лгать и сейчас. Я не скажу, — медленно, с очевидной мукой Не Минцзюэ подбирал слова по одному, — будто я смотрел на тебя лишь так, как дозволено брату. И не скажу, будто за всю жизнь единственным, что терзало мне душу, было искажение ци. Не скажу также, будто твоя речь меня оскорбляет — мое проклятие в том, что она меня радует. Кто угодно бы радовался на моем месте. Ревность загрызла бы меня заживо, если бы на нем оказался кто-то другой.

Не Хуайсан ступил ближе, жадно затаил дыхание, стал неподвижнее камня, ловя каждое слово.

— Мне нужно время. Не сегодня, не завтра. Меня не было слишком долго, и весь мир будто иной. Я никак не привыкну к нему и к тебе. — Шершавые пальцы обвели его лоб, погладили по щеке. — Ты сказал, все твое терпение вышло. Я прошу многого, однако…
— Согласен, — сорвалось с губ даже быстрее, чем промелькнуло в мыслях. — Давай заключим договор, брат. Любой из двоих, кто его нарушит, подвергнется безжалостному наказанию по выбору второго.
— Договор?
— Мое терпение в обмен на твою безусловную честность. Как считаешь, кажется, справедливо?

В груди Не Хуайсана родился смех; не раздумывая, он позволил тому вырваться. До чего упоительно смеяться, если хочется! И говорить правду, и не притворяться, будто ему есть дело до каких-либо преград, когда все, чего он желал, само идет в руки.

— У нас впереди много лет, и мое терпение — скажем, его не так много, но его можно чем-нибудь подкрепить. Чем-то вроде поцелуя...
— Хуайсан. — В тоне Не Минцзюэ был отголосок привычного раздражения, и звучало это прекрасно.
— Слишком рано для этого? Ну, тогда отложим. Пока скрепим сделку вином, как раз осталось несколько бутылок «Улыбки Императора». Не забудь поблагодарить за них Сичэня. Только, наверное, позже. Перенесем визит вежливости на следующую луну?

Ветер трепал шатер до рассвета, внутри пахло благовониями. Пока Не Минцзюэ спал, Не Хуайсан, устроившись рядом, писал письмо, не обращая внимания на то, как выпитое шумит в ушах.

— Кому, мой господин?
— Старейшине Илина. Давно пора. Хотя, конечно, вряд ли хоть что-то в этом мире ему еще неизвестно.

Не Цзяо, забрав послание, ни знаком, ни словом не показал, что его удивило имя получателя:

— Будет исполнено.

На своих губах Не Хуайсан чувствовал улыбку. Его все сильнее клонило в сон, тело ломило после двух дней в седле. Вечером, как следует выспавшись и поев, он с деланным страданием требовал от Не Минцзюэ помощи, чтобы втереть мазь для усталых мышц, но на обратном пути стало легче. Они ехали домой.