Actions

Work Header

These Walls

Work Text:

Эми оказалась первой, но не единственной, кто постепенно вернулся к жизни и, к сожалению, не единственной, кто её тут же лишился. Были те, кто не желал иметь ничего общего с живыми — и большинство их тел до сих пор не нашли. Некоторые погибли по неосторожности, а кто-то вовсе пропал без вести — поговаривали, что их тайком увезли в город на редкость дружелюбные люди в строгих костюмах.
Нашлись и те, кто отказался слушаться Зои, и они пришли на помощь, когда Пророк ожидаемо приказал избавиться от предателя. Вот только Саймон так и не узнал, о чём говорили за окном при свете факелов: на следующий день и присланные Пророком, и те несколько смельчаков уехали из Рортона — неизвестно куда.
Впрочем, ему к тому времени уже стало не до разговоров. Когда буквально припёртый к стенке после очередного обморока Кирен наконец рассказал, что с ним происходит, Саймон сложил два и два, весь оставшийся вечер проходил кругами по комнате, и наконец, решительно побросав кое-какую необходимую мелочь в рюкзак, отправился к Уокерам. Следующую пару недель он, несмотря на все протесты хозяина комнаты и подозрительные взгляды Стива, оставался ночевать с Киреном — и не зря, потому что к дрожащим рукам, обморокам и крови из носа добавились жуткие приступы паники. Кирен успокаивался, только увидев знакомое лицо в тёплом мозаичном свете ночника, приходил в себя и засыпал снова — по-настоящему, чаще всего так и не отпустив руку Саймона.
Было тяжело, страшно, очень непривычно, но Кирен старался держаться молодцом и даже вслух полушутя гадал, когда сможет полноценно пить и есть, когда забьётся сердце; они вместе смеялись над ошибками его рецепторов, путавших запахи и вкусы, Саймон осваивал искусство позирования и заточки карандашей…
А однажды под утро руки задрожали у него самого.
И тогда начался настоящий ад.
Приступы случались поначалу только по ночам, которые Саймон снова проводил в бунгало, но когда пошёл процесс регенерации, взрывы боли в спине исправно сбивали с ног и вышибали из реальности и при свете дня. Хуже всего приходилось, если это случалось в закрытом помещении, из которого не было возможности тотчас сбежать. Саймон благодарил какую-то, видимо, всё ещё не забывшую его высшую силу за то, что ни разу не проваливался в кошмары при неравнодушных свидетелях: это было последнее состояние, в котором он хотел бы показаться на глаза кому угодно, и особенно Кирену. Однако всё когда-нибудь случается в первый раз.

***
— Мы ведь недавно ездили в город, помнишь? — Кирен шуршал пакетами где-то у шкафа. Саймон лежал на кровати, подложив руки под щёку, и наблюдал за разноцветными пятнами света от ночника, проплывавшими по шторам и потолку.
-…и добрались до художественного салона. Так вот, я углядел там кое-что и вспомнил, как ты мне рассказал, что сидишь вечерами при свечах. Так что сегодня идём к тебе, и я наконец-то опробую новый материал! — перед носом Саймона затрепетали тёмные листы здоровенного блокнота. Тот поднял руку и задел края, отмахиваясь; пятна света проплясали по рукаву свитера. Уточнять, что сидел он при свечах, пока за окном не светало, пожалуй, не стоило.
— Хм, она шелестит, как обёрточная бумага. И выглядит так же.
Кирен прыснул.
— Ну уж заворачивать я никого не собираюсь! Скорее… Ой, — он растерянно упёрся лбом в корешок блокнота. — Ты же не сможешь, наверное, раздеться по пояс.
Саймон закатил глаза, демонстративно резко сел и потянулся. Свеженаложенные швы предупреждающе заныли.
— Я в порядке, не придумывай.
Кирен внимательно посмотрел на него поверх корешка.
— Да? В любом случае, будешь сидеть на диване в окружении подушек. И каждые пять-шесть минут — ложиться отдыхать.
Когда Кирен Уокер смотрел и говорил именно так, мягко, спокойно и безо всякого видимого напора, спорить и сопротивляться становилось решительно невозможно. Саймон склонил голову, пряча взгляд, и едва заметно кивнул.
— Окей. Тогда идём?

***
— Господи, ты свил мне натуральное гнездо, — Саймон склонился над диваном и хотел было убрать показавшиеся лишними подушки, но на него протестующе замахали руками.
— Нет-нет-нет, не шевели! Зажжешь свечи, усажу и посмотрю, как тени лягут, тогда и подвинешь, — Кирен грозно нахмурился, но глаза его всё равно смеялись. — И потом, даже такому мрачному кладбищенскому ворону, как ты, немножко уюта не помешает.
Саймон скорее назвал бы это бардаком, но предпочёл вместо комментариев принести из своей комнаты свечи, составить их на столик и зажечь.
Кирен выложил свои художественные принадлежности на подлокотник второго дивана и шумно втянул носом воздух.
— Ух ты! Да они ароматизированные!
— И чем же?
-…кажется, это корица.
Саймон старательно принюхался. Ни-че-го.
— Значит, у меня в комнате сейчас — как в кондитерской… — он усмехнулся и принялся стаскивать свитер.

Потратив десяток-другой листов и надышавшись запахом свечей, Кирен незаметно сам для себя задремал, где сидел — на подлокотнике. Саймон увидел, как тот опасно наклонился влево. Он вскочил и в последний момент подхватил тут же проснувшегося парня, но сам потерял равновесие — проклятое полуживое тело повадилось неметь, где и когда не надо, — и неловко завалился головой в тёмный угол между диваном и стенкой.
Боль мгновенно прошила спину снизу доверху и молнией ударила в затылок, что-то, кажется, придавило руку. Кирена не было слышно, не пошевелиться, темно, темно и шум в ушах…

Отсутствие ощущений, приходящих извне, вообще-то, должно было быть подарком. Чем меньше ощущаешь, тем меньше помнишь… теоретически.
Вопреки всем предположениям, врезалось в память именно время, когда оставались только зрение и слух — и те затуманенные, работавшие не в полную силу.
Просыпавшиеся клетки коры мозга сходили с ума, заполняя погружённую в полумрак пустоту шёпотами, холодя и покрывая конденсатом выщербленный, в присохших остатках грязи и выблеванной трупной жижи кафель. Отсыревший бетон сплющивал между ладонями-стенами и не давал дышать, крупными кусками остервенело пропихивался в горло, осыпался, слёживался, и комья выходили с таким надсадным кашлем, что живой бы скрючился и обломал ногти до мяса, вцепившись от боли в плитки.
Однажды шёпот смолк, мерцающие индикаторы приборов, этих готовых броситься и выжрать всё изнутри адских гончих, прекратили водить хоровод.
Саймон едва-едва ощутил собственные руки — вывернутые и раскинутые в стороны так, что не пошевелить. Ощутил невозможность повернуть голову и избавиться от невыносимого чувства падения в сырой, непроницаемый мрак.
Услышал, чётко и ясно, металлическое позвякивание и глухой влажный треск лопающихся под лезвием мышечных волокон.
Осознал легкое давление между лопаток, в пояснице, по всей спине от основания шеи, узкой полосой — ровно по позвоночнику.
Какой-то инструмент глухо стукнул совсем рядом — кажется, или удар отозвался там, где давило?
Они копаются руками внутри. Я хотел, чтобы всё это хоть что-то значило. А они копаются руками внутри, как в мешке с мусором, выворачивают наизнанку. Ни голода, ни желания выжить — холодный интерес. Врачи… исследователи, спасители — кто там ещё? — и всё делают аккуратно и неторопливо. Вдум-чи-во. Могут аккуратно вырезать, вытащить, вставить на место. Или не вставить. Во что там кладут любопытные препараты? В банки? Стеклянные, наверное, да… Стеклянные банки. И заливают… Мысли снова стали расплываться, расползаться, как гниющее мясо.
Казалось, это внешний шум вернулся — поначалу. Но нет, это было уже что-то другое, совсем другое, это был новый, ужасающей мощи внутренний гул, заполнявший, распиравший череп. Нейроны медленно растекались, обращаясь в тёмные лужи под его бетонной крышкой, пока по крохотным, бессмысленным кусочкам разбиралось на части то, что ещё осталось существующим. Оставьте, оставьте. Оставьте. Пожалуйста. Я больше не хочу этого делать.
Он как будто глядел со стороны на самого себя, и сквозь решётку снизу медленно поднималась, просачивалась вязкая сырая темнота пополам с бетонным крошевом. В ней тонули все звуки, все движения, все белёсые мерцания — отголоски непрекращающегося движения рук в резиновых перчатках.
В него вбивали скобы, как в старый диван, пытаясь закрепить расползающуюся обивку.
Выпустите.
Где-то хлопнула дверь.
Саймон отрешённо следил, как трескались и разваливались позвонки, как неотличимые от бетонных обломки поднимались вместе со скрывавшей тело жижей, которая вытекала из белых халатов и розовых ртов, и как медленно, беззвучно, блок за блоком на него опускался шершавый потолок.
Издалека, глухо, донёсся знакомый голос, слов было не разобрать. Не Пророк, нет. Этого голоса Саймон не слышал нигде в клинике. В голосе звучал… страх? Гнев? Изумление?
Скобы медленно вошли в основание затылка.
Саймон зашёлся беззвучным воем. Горла у него давно уже не было.

— Саймон!!!
Спину словно разорвало надвое и на осколки позвонков. Саймон озверело рванулся из проскользивших по лопаткам рук, всадил кулак во что-то на удивление мягкое, дёрнулся назад и с размаху ударился головой о стену. Сколько же можно, везде стены, везде этот сырой бетон, он не даёт дышать даже тем, кому уже нечем, оставьте, выпустите меня, пожалуйста, оставьте…
Его затрясло и вывернуло колючим, полным камней и песка, воздухом.
На полу почему-то не осталось ни следа.
Прямо перед ним, схватившись за разбитую до крови щёку, недвижно сидел побелевший, но живой Кирен, и смотрел своими огромными, совсем чёрными от шока глазами в упор.
— Ты говорил, что всё нормально… Ты говорил. Что это, Саймон?
— Ч-что? — связки отказывались слушаться. Наверное, там остался песок.
— Ты ударил меня.
— Я… — Саймон прикусил губы, чтобы они не дёргались так отвратительно. Голова шла кругом — или это гостиная превратилась в карусель из пыли и цветных лоскутов?
— Что ты видел?
Кирен подался чуть вперёд и пристально посмотрел на него. — Саймон, я здесь. Слышишь, я здесь. Расскажи… Расскажи, пожалуйста. Что случилось?
Саймон потряс головой, лоскутная круговерть чуть-чуть поутихла. Теперь не сказать ничего уже явно означало оттолкнуть, а то и потерять. Исключено, совершенно исключено. Нет. Только не его.
— Я видел… лабораторию, — взгляд его снова упал на разбитую щёку. -…Тебе очень больно?
Кирен скривился и хмыкнул.
— Бывало и хуже. Заживёт, — он отнял руку от лица, вытер пальцы о толстовку. — Лаборатория? Это та, где тебе…? — Кирен пошевелил плечами.
— Да. Видел, как мне резали спину. И всякое… другое. То, чего не было.
Саймон уткнулся лицом в колени, его заколотило с новой силой.
— Эй… Я здесь. Я с тобой, — кончики тёплых пальцев легко-легко коснулись скулы. Какое счастье, что это уже можно было ощутить, что кошмары отступали перед такой реальностью… Саймон еле-еле разнял свои сцепленные руки, поймал Кирена за запястье и прижался лбом к его ладони. Тишину теперь нарушало только потрескивание пламени свечей.
Просидев так какое-то время, он с некоторым удивлением понял, что дрожит уже не от пережитого.
— К-кирен. Мне… холодно.
— Точно?
— Думаю, да, — и признавшемуся Саймону отчаянно захотелось свернуться в клубок под чем-то тяжёлым и плотным, рядом с тёплым, настоящим и совсем-совсем-совсем обыкновенным человеком по имени Кирен Уокер.
— Только сначала займёмся твоей щекой.

***
Одеяло Кирен принёс уже довольно давно, как раз на случай ночёвки: у одной из семей, потерявших своего ожившего ребёнка, руки не поднялись выбросить вещи на помойку. Оно действительно оказалось тяжёлым — и весьма большим.
Надёжно укутанный по самый подбородок, Саймон лежал на животе, головой у Кирена на коленях, и смотрел на подрагивавшее пламя. Через несколько минут он почувствовал медленные, осторожные прикосновения к волосам и поймал себя на том, что ровно и глубоко вдыхает и выдыхает в такт — правда, пока только по старой, «живой» памяти. Прикрыв глаза, он попробовал представить разлившийся по комнате сладко-пряный аромат, впитывавшийся в одежду и волосы, бархатистость перепачканной в растёртых мелках кожи, огонь, что отражался в тёмных глазах — и для иных мыслей в голове не осталось места, потому что Кирен, такой, какой он есть, давно уже стал единственным Священным Писанием для Саймона Монро.
Прошла, наверное, вечность и ещё немного. За окном шумел ветер, занавеска тихонько колыхалась от пока не ощутимого сквозняка; догорела одна из свечей, а пара других принялась коптить, треща дешёвыми фитилями. Саймон высвободил руки из стёганого кокона, осторожно шевельнул плечами, потянулся и перевернулся набок. Диван скрипнул.
— Кажется, я согрелся.
Кирен потеребил в пальцах доставшийся ему край одеяла.
— Думаю, стоит принести ночник.
— Чего?!
— Будешь спать при свете… Мы будем, — мягко уточнил Кирен. — Помнишь, с прорезанными листьями в абажуре? Мне ведь помогло, когда… началось. И он светит даже не так, как те, обычные лампы у тебя в комнате. На костёр похоже, если сощуриться.
Саймон вздохнул. Качество освещения было серьёзным аргументом «за». И, в конце концов, Кирену нравился этот ночник. И… больше не было уверенности в том, что, проснувшись в очередной раз посреди ночи от собственного безмолвного крика, он достаточно быстро осознает, где и с кем сейчас. Все принципы самодостаточности в мире не стоили ни одной Киреновой веснушки — особенно тех, что сейчас скрывал пластырь.
— Ну хорошо, неси. Только поставишь с твоей стороны.
— Думаешь, уронишь?
— Нет. На твоё лицо будет попадать больше света, — Саймон улыбнулся в одеяло, — разглядеть проще.