Actions

Work Header

Показалось

Work Text:

Юра едва успевает обработать сбитые костяшки пальцев, как в дверь стучат. Кажется, ногой. Глухо, коротко и зло. Явился все-таки. Снова. Юра негромко хмыкает, глядя на свое отражение в зеркале — разбитая рожа скалится в ответ, глаза блестят почти пьяно.

Он открывает, распахивает хлипкую дверь, делает шаг назад и в сторону: приглашая, предупреждая, давая возможность передумать. Данила не передумывает никогда. Никогда не разочаровывает. Наклоняет голову, набычившись, и шагает за порог.

Они смотрят друг на друга пару долгих мгновений, сверлят оценивающими взглядами. Данила закрывает дверь, не оглядываясь, ни на миг не отводя хищного взгляда, мягким движением толкает ее рукой, отгораживая их от всего мира, — а потом бросается вперед с низким рычанием.

Они сталкиваются в тесном коридоре, где негде развернуться: то ли драка, то ли танец, то ли объятья. Руки Данилы везде. Зубы клацают над ухом. Данила не умеет по-другому. Они оба не умеют. Так и не научились за все годы их странных... отношений. Юра даже у себя в голове никак не может дать этому верное определение, но надо уметь смотреть правде в глаза: они трахаются, пусть и редко, а значит, у них с Данилой — от-но-ше-ни-я, мать их. Такие, знаете, отношения, когда один другому почти вгрызается в рот, по-звериному слизывая кровь и задыхаясь от жадности. Такие, когда одному все время кажется, что стоит допустить вот сейчас и здесь слабину — как его сожрут и сломают. Такие отношения, когда они месяцами не встречаются, а если встречаются на людях, то один всегда лишь брезгливо косится или снисходительно кивает, а другой делает вид, что так и надо и все в порядке вещей. Чаще они просто не смотрят друг на друга. Зато потом… Данилу всегда накрывает первым. Тот всегда приходит сам. Юру каждый раз этот факт тщеславно греет: он знает, насколько Данилу бесит эта слабость — Лазарчук слабостей не терпит, он с ними борется. С ним, с Юрой, борется.

Даниле нельзя поддаваться, Юра это знает, накрепко выучил главный урок, который отлично помнят оба. Так повелось с их самого первого раза: они тогда случайно столкнулись в школьном туалете во время выпускного. Или не случайно. Подрались. Целовались, стукаясь зубами, жарко и неумело дрочили друг другу, сидя на грязном полу. Юра подозревает, что Данила его подкараулил специально, но тот никогда не признается. Да Юра и не спрашивает. Главное, что так продолжается.

Юра вцепляется пальцами в волосы Данилы, с силой оттягивая его голову от себя, мешая ему оставить еще один кровавый засос над ключицей. Тот шипит и беззвучно ругается — наверняка грязно и отвратительно, как же еще, но послушно запрокидывает голову назад, даже, кажется, глаза прикрывает. У Юры в голове почему-то вспыхивают старые строки из дурацкого стихотворения, что учил еще в школе:
“Ты запрокидываешь голову,
затем что ты гордец и враль”.

Это крутится в голове до тошноты, до круговерти перед глазами, пока Юра толкает Данилу в комнату, попутно остервенело сдирая с него рубашку — глухую, черную, как он вообще ходит в них в такую жару, — и роняет на диван.

У Данилы очень светлая кожа. Почти светится. Иногда Юра завидует его жене — та может на это смотреть. Хотя не исключено, что Данила даже дома не раздевается, так и ходит, застегнутый на все пуговицы, будто прячась от мира. Данила ненавидит раздеваться. А вот Юре дико нравится его раздевать, выковыривать из панциря самоуверенности, гордыни, агрессии, оставляя себе только самую суть: того самого Данилу, который приходит к нему сам, для того, чтобы его выебали.

Наручники на своем месте, пропущены за батареей. Данила сейчас тоже будет на своем месте: в наручниках, на его, Юрином, диване, мордой в подушку. Иначе Данилу не удержишь — а сам себя тот тем более не удержит. Иногда Юре кажется, что когда Данила грызет эту несчастную подушку и стонет в нее, под ним, пытаясь одновременно и отползти, и прижаться плотнее, лишь в эти минуты он хоть как-то может себя отпустить. Только так бывает свободным.

Данила таки успевает извернуться, вцепиться зубами ему в плечо, кусает до крови. Юра зло смотрит в горящие азартом глаза и коротко, без замаха, бьет его под дых. Не ждет, пока Данила очухается, приковывает так, как ему нужно. Как нужно им обоим.

Вот теперь, когда Юра стаскивает с него штаны и белье, Данила матерится в голос. Дергается и лягается. Юра наваливается на него всем телом, вжимает в диван. Шепчет в ухо, слизывая пот с горячей кожи:

— Тихо. Тебя услышат.

Это всегда срабатывает. Это самый главный страх Данилы: что услышат, увидят, поймут. Данила замирает под ним. Мелко дрожит натянутое пружиной тело, которое Юра нежно и осторожно гладит. Икры, бедра, задница, бока, плечи, шея, с вздувшимися венами и с кожаным шнурком, на котором — Юра помнит — болтается крест. Интересно, Данила говорит про их встречи хоть слово на исповеди? Каждую неделю в церкви же торчит. Отмаливает, поди.

Эта мысль Юру почему-то невероятно злит и он сжимает зубы у Данилы на загривке. Все сильнее и сильнее. До тех пор пока не слышит стон. Не жалобный. Жадный.

Юра шарит рукой под диваном — там должен валяться полупустой уже тюбик со смазкой. Данила этого не любит, но Юре плевать, в данный конкретный момент он заботится исключительно о своем удобстве. Он хочет ебать Данилу свободно, вгонять по полной, не сдерживаясь.

Он вставляет в него палец. Пока один. Данила сжимается, сопротивляясь, продолжает ругаться, шепотом, еле слышно, но жутко грязно.

— Про грех сквернословия батюшке не забудь рассказать, — не выдерживает Юра, мстительно добавляя второй палец. Вставляет резко, разводит внутри горячие края.

Данила затыкается, дышит тяжело и хрипло. Уже сейчас он начинает подаваться навстречу, еще неловко, короткими, вороватыми какими-то движениями. Будто стыдливо.

Юра хмыкает, добавляет смазки и третий палец. Данилы никогда не хватало надолго — на третьем тот уже глухо стонет в подушку, подается навстречу настойчивее.

Юра звонко шлепает его по белеющей заднице. Просто потому что давно хотелось.

— Охуел? — глухо и злобно доносится из подушки, и Юра давит смешок. Почему-то во время секса с Данилой его так и тянет максимально тупо шутить.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — Юра раскатывает резинку по члену, гондон рвется, и он, чертыхаясь, лезет под диван за новой упаковкой. Чтоб он еще раз в продуктовом эти ебаные “Гусарские” взял...

— Иди нахуй, — Данила скрипит зубами. Юра буквально видит зверское выражение на его роже, бешеный блеск темных глаз, и не может сдержать улыбки.

— Ага. Счас. Уже, — он наконец справляется с презервативом, раздвигает покрытые пушком ягодицы и входит сразу. Загоняет по самый корень. Данила дергается и хрипит. Юра замирает от полноты ощущений: тесно, жарко, не хватает воздуха и сердце колотится где-то в горле. Почему-то это он чувствует каждый ебаный раз с Данилой и никак не может привыкнуть.

— Уебок. Уебу, — Данила едва выговаривает несчастные два слова. Его колотит, и Юре жутко хочется провести по влажной коже языком, поцеловать трогательно сведенные лопатки, но он не решается. Трусит. Нежности нет места в их от-но-ше-ни-ях. Он может только оглаживать взглядом поблескивающую от пота спину, синяки на ней, похожие на следы от узкого ремня, или, скорее, нагайки, — новые, яркие, и старые, уже почти сошедшие. Юра никогда не спрашивает у Данилы, откуда они. Не то чтобы ему было неинтересно, просто Данила не ответит. Но свыкнуться с ними Юра не может.

— Ага. Счас. Уже, — у Юры заедает пластинку: все силы уходят на то, чтобы подождать, не начать ебать горячее напряженное тело под собой немедленно.

Данила вытягивается и умудряется заехать ему пяткой по боку. Больно. Юра впивается пальцами Даниле в бедро, до синяков, и начинает, наконец, двигаться. Разве не этого Данила хотел? Этого, судя по тому, как рвано тот дышит, постанывая на выдохах, забываясь, не успевая себя остановить. Юра ускоряется. Больше всего сейчас он хочет, чтобы у Данилы совсем не осталось времени. Чтобы тот успевал только хватать воздух мокрым ртом и орать, вгрызаясь в подушку. Чтобы не сдерживался. Тогда Юра тоже сможет не сдерживаться.

Драка и ебля. Ебля и драка. Две ситуации, в которых Данила себя отпускает, которым отдается полностью. Разрешает себе повысить голос, кричать. Когда его можно услышать и увидеть — настоящего. И Юра смотрит. Жадно. Не отрываясь.

Диван скрипит. Цепь от наручников елозит по батарее, сдирая краску. Данила глухо стонет на одной длинной ноте. Глаза заливает пот.

Кончает Данила первым. Как всегда. Юре нужно только просунуть руку под его тело, обхватить горячий мокрый член, несколько раз провести по нему, жестко сжимая. Даниле этого достаточно, но Юре нет. Чтобы кончить, ему нужно видеть лицо Данилы, его глаза, в кои-то веки не злые, сытые. Умиротворенные.

Под недовольный стон он вынимает член, стаскивает презерватив и заставляет Данилу перевернуться. Одного взгляда на раскрасневшееся лицо, спутанные волосы и темные глаза в стрелках мокрых ресниц достаточно, чтобы оргазм накатил волной.

Юра хлопает Данилу по щеке, заставляя открыть рот. Тот подчиняется, еще не совсем понимающий реальность, удивительно покорный и мягкий. Юра бешено любит эти моменты абсолютной власти. И за само ощущение, и за то, что сейчас перед ним — под ним — не кто-нибудь, а именно Данила. Человек, перед которым трепещет весь город. Это — как дергать тигра за усы или играть с чекой от гранаты. Весьма бодряще. Наркота, от которой Юра не хочет отказываться.

Кончает Юра во влажную глубину. Проводит напоследок членом по губам, размазывая сперму, приказывает хрипло:

— То что во рту, проглоти.

Глаза у Данилы вспыхивают темным огнем, он, смотрит на лицо Юры, не отрываясь. Глотает. И кажется, даже облизывается. Напоказ, по-блядски.

Юра моргает и трясет головой.

Показалось.

— Слезь с меня, — голос у Данилы совершенно спокойный. Когда только успел выровнять дыхание? Юра снова трясет головой. Точно показалось...

Слезает и садится рядом. Ключ от наручников лежит в кармане форменных брюк, но освобождать Данилу Юра не спешит. Знает, что тот уйдет сразу, как только исчезнут оковы. Но сегодня Данила и не требует его освободить. Лежит, прикрыв глаза, светя бледной кожей. Он почему-то совсем не загорает под их палящим солнцем. Как и сам Юра. Они похожи. Очень. Во многом.

— Пить хочешь? — Юра не ждет ответа. Поднимается, идет на кухню к холодильнику. Там были пара бутылок пива. Самое то сейчас. То, что нужно ему. Данила не пьет спиртное.

Когда он возвращается в комнату, Данила уже отрубается. Юра молча ставит кружку с водой на стол, открывает себе пиво. Он, наверное, никогда не привыкнет к тому, как спокойно Данила засыпает в его постели. После секса Данила не сказал ему ни слова. Не скажет и утром. Оденется, растирая запястья, выпьет воду из кружки и молча уйдет.

До следующего раза.