Actions

Work Header

Бега на Неве (Петербург)

Work Text:

1810 г., декабрь, Петербург

У здания Биржи Гуро велел извозчику остановиться, быстрым шагом прошёл по криволинейному спуску до огромного гранитного шара, но сразу сойти на лёд не решился — осматривался с любопытством и нескрываемым удивлением.

Шагах в трёстах от набережной, поперёк скованной морозом и гранитными берегами реки, вытянулось обнесённое тонкою оградой беговое поле. По нему резвой рысью, то и дело обгоняя друг друга, неслись окутанные облаками пара лошади. Кучера в низеньких, коротких одноместных санях прикрикивали на них, и в безветренном, прозрачном воздухе звонкие голоса и громкое ответное ржание разлетались над рекой, пожалуй, что и до самой Дворцовой.

Гуро с рассеянной улыбкой спустился на расчищенную от снега дорожку, сделал пару шагов и был тотчас подхвачен волной какого-то невероятного, буйного веселья, всеобщего восторга и нетерпения.

Сытно пахло горячими кренделями; над пузатыми кипящими самоварами завивался голубоватый дымок, кое-где, несмотря на пост, мелькали маленькие заиндевевшие графинчики.

Чем ближе Гуро подходил к ограде, облепленной мальчишками-кадетами, солдатами в серых зимних шинелях и мужиками, сплошь замотанными поверх потрёпанных тулупов в шали, тем сильнее отзывался в нём азарт и неясное предвкушение, от которого часто-часто забилось сердце.

На деревянных настилах по обе стороны овального поля для почтенной публики возвели помосты, но между собольих шапок, кашмирских шалей и бархатных шубок не было и надежды пробиться, чтобы взглянуть на бега без помехи из широких солдатских спин.

— Барин! — окликнули Гуро, и он нетерпеливо обернулся. Извозчик, не дождавшись его возвращения, прикатил вместе с коляской следом и сейчас отвечал на предложения попытать счастья смешками и грозными взмахами увесистого кулака. — Подьте сюды, барин, — покивал он на откидное сидение рядом с собой. — Выше-то всё лучше видать.

Промедлив лишь пару секунд, Гуро усмехнулся и ловко вскарабкался на козлы.

Очередная четвёрка как раз готовилась бежать: пара саней стояла у трибун, ещё двое — по разным концам поля. Раздался резкий, короткий, как щелчок хлыста, возглас, и лошади, взметя снегом, рванулись с места.

Одна, низенькая и косматая, с тоненьким ржанием пронеслась совсем близко к ограде, опустив большую голову до самой земли. Она не отличалась грациозностью, но при этом шла аккуратно и как будто даже кокетливо. Позади, нагоняя её, скакал широкогрудый вороной в богатой упряжи.

А следом, немедленно приковав к себе все взгляды, шёл крупный тысячный рысак, серый с белою мордой. Шёл легко, уверенно и гордо, и накладное серебро его начищенной сбруи сверкало на солнце. Правящий им молодой человек крепко натягивал поводья, не позволяя рысаку пуститься в галоп. Чуть привстав и подавшись вперёд, сам маленький и лёгкий, он, казалось, играючи удерживал норовистого коня, и тот, повинуясь сильным рукам, шёл широкой, редкой рысью, едва касаясь копытами земли.

Холёный, блестящий, полный сдерживаемой мощи и страшного упрямства, он слушался своего наездника чутко, улавливая каждое едва заметное глазу движение, словно они с ним были единым живым организмом, одним гибким, невероятно выносливым телом.

Из-под копыт сыпала снежная пыль, оседала алмазным крошевом на подвязанных лентой светлых волосах, серебрила ресницы и брови.

Молодой наездник, одетый совершенно не по погоде — в тонкую белоснежную рубаху, которую, несмотря на помочи, туго надувало на спине ветром, вдруг оборотил в сторону румяное, сияющее лицо и, отыскав кого-то в толпе, широко, довольно улыбнулся. И от этого виденного мельком взгляда, полного тепла и счастья, в груди что-то дрогнуло, и разлилось вдруг горячее, щекотное, нетерпеливое, заставив горло судорожно сжаться, а щёки — запылать.

— Какой красавец, — восхищённо прицокнул извозчик, и Гуро растерянно повернулся к нему, чувствуя, как дрожат колени. — Сумасшедшую деньгу стоит, небось.

Он покивал, соглашаясь: конь и правда был великолепен, но внимание Гуро, да и не его одного, было приковано в эти мгновения только к ловкому молодому наезднику.

Когда пробежав положенный круг, он выехал за беговое поле, Гуро спрыгнул с козел на землю, на ходу придумывая уместный предлог для внезапного знакомства: прицениться к удивительному рысаку, одновременно лихому и покорному своему хозяину, вызнать заводчика и, если повезёт, напроситься на обед…

— Яков! — раздалось звонко и радостно. Гуро вздрогнул, оторопев, но молодой человек смотрел куда-то за его спину. Оборачиваться отчего-то не хотелось.

Снежная пыль, ещё не стаявшая с его волос, искрила и переливалась, но лента в пылу скачки слетела, и теперь мягкие, как лён, пряди падали на высокий, чистый лоб, а солнце путалось в них, как в паутине.

Весь он казался облитым золотом, светился и горел, как свечка.

— Эх, Сашка, Сашка, батькины слёзы. Иди же скорее сюда, пока не простыл, — послышалось за плечом, и мимо стремительно прошагал молодой рослый офицер.

Семенивший за ним лакей в замшевых перчатках и с невероятно постной физией услужливо подал шубу, до того длинную и взъерошенную, что быстро закутанный в неё Сашка сделался похож на едва выбравшегося из берлоги медвежонка.

— Ну кто ж так кутает: вся шея вон голая… — пробормотал Гуро, не боясь, что его услышат: не до него тут всем было.

— Видел? — спросил Сашка требовательно, и по одному выражению его голоса стало ясно, что затевалось всё не ради награды и даже не на потеху, а для того лишь, чтобы этот красивый офицер смотрел на него, любовался им и восхищался им одним.

Гуро тяжело сглотнул и отвернулся, но уходить не спешил, сам не зная, к чему тянет время. Под пальто начала пробираться привычная сырость петербургской зимы, солнечный день потускнел и нахмурился и бега не казались уже ни затейливыми, ни интересными. Только Сашка — его ярко светившиеся глаза, вздрагивавшие ресницы и парок, вырывавшийся из приоткрытых горячих губ, — приковывал взгляд, и не отпускал.

— Видел я, видел, хорош. И Барорай твой тоже хорош, хоть со степными калмыцкими и не сравнится.

Сашка сердито нахохлился и приготовился спорить:

— Глупости! То ли дело добрый, наезженный рысак… — но его оборвали мягкой, чуть лукавой улыбкой:

— Дикие лошади красивее, — и Сашка зарделся до самых ушей, сконфузился, глаза его заблестели, но во взгляде, обращённом на Якова, ясно читалось удовольствие.

— Уголёк ты, — притворно вздохнул тот и улыбнулся. — Едем, что ли, домой?

Гуро развернулся и шагнул к ожидавшему его экипажу, слишком резко хлопнул дверкой. Наверняка, кто-нибудь да оборотился на громкий звук. Тот же Сашка этот мог бы оборотиться, вырванный из своей идиллии шумом, только ничего бы он, разумеется, не понял, потому что ничего и никого, кроме своего Якова, не видел.

Экипаж споро покатил по заснеженной мостовой на Миллионную, и Гуро, рассеянно поглаживая наброшенную на ноги медвежью полость, думал о том, что не пройдёт и дня, как он забудет и эту несостоявшуюся встречу, и мягкое золото волос, и, в особенности, насмешливую радость голоса, произносившего его и не его имя.

Но, как водится, ошибался.