Actions

Work Header

Пастушья сказка

Work Text:

Практически все семейные и прочие традиционные монгольские истории за пиалой кумыса сводились к сюжетам о том, как прадед его пас овец, и дед его пас овец, и вот отец сейчас пасёт овец, кстати, куда более пушистых и мясистых, нежели овцы соседа, и вообще все испокон веков пасут овец. Иногда в рассказы вплеталось разнообразие о выпасе коз, но основная суть оставалась неизменной ― главными героями были пастухи и все происшествия происходили с пастухами, друзьями пастухов, родственниками пастухов, стадами пастухов во время, пока они пасли овец. Или коз Или овец с козами сразу. Короче, Аюньга, не будь дурак, довольно быстро смекнул, что ему предстоит кого-нибудь пасти, благо из семьи он был зажиточной, так что даже имел шанс пасти и овец, и коз.

Помимо историй на его жизненные перспективы довольно прозрачно намекал и тот факт, что он присматривал за ягнятами лет с пяти. Ко времени, когда Аюньга повзрослел и уже готовился к настоящей пастушеской инициации, он уже сам вполне мог собирать младенцев по всему поселению и со знанием дела пересказывать им мифы о пастухах, включая туда истории из своей жизни. Оставалось только представлять, что ожидает его после инициации ― наверное, ещё больше овец, ведь гордостью любого настоящего пастуха было увеличение его пушистого и мясистого стада.

Ещё у каждого уважающего себя пастуха должен был быть пастуший пёс, верный друг, что всегда поможет справиться с разбредающимся по всем широким монгольским степям стадом. В том и заключалась инициация ― пёс выбирал пастуха, пастух выбирал пса, совпадение выбора предвосхищало большой успех пастушеского дела и великие скотоводческие свершения. В случае несовпадения выбора… ну, в общем, цель была в том, чтобы все псы и все пастухи оказались при избранниках, так что выбирали из оставшихся, пока уже никого не оставалось. Если это требовало пребывания на выборном поле в течение нескольких лун ― так тому и быть, гласил степной обычай.

Аюньга в известном смысле волновался, потому как с собаками у него всегда было так себе: псы отца его любили довольно умеренно и даже колыбельные, которые он частенько исполнял овцам, на собак не действовали. Это было обидно и заставляло немного сомневаться в своих певческих способностях, но поделиться переживанием Аюньга всё равно ни с кем не мог: какая разница, на каком уровне у тебя вокальные данные, ежели судьба твоя пасти овец (а в лучшем случае ― овец с козами вперемешку)? К стыду его, сии переживания заботили его куда больше, чем предшествующая инициация, но оказалось, что этот внутренний стыд ― ничто по сравнению со стыдом прилюдным, когда на инициации всё действительно пошло не так.

Соседские пастухи и наследники пастухов уводили псов одного за другим по своим жилищам, а Аюньга всё ждал и ждал каких-нибудь знаков судьбы. Свежеинициированные товарищи смотрели на него с удивлением, пожилые представители пастушеского сословия ― с жалостью, но это никак не ускоряло совпадение Аюньги и хоть какого-нибудь, хоть самого безнадёжного пёсика.

Наконец из-за вольера, где содержались псы, вальяжно вышло угольно-чёрное (это было видно даже в накрывшей степь тьме) животное с круглыми яркими глазами, подошло к Аюньге и потёрлось о его ногу. Аюньга дёрнулся назад.

Животное потёрлось о него снова. Аюньга глянул в вольер. Там было пусто.

― По-моему, это твоя судьба, ― с натянутой улыбкой сказала староста поселения. Животное улеглось на ступни Аюньги, зевнуло и горделиво взмахнуло хвостом. Напористость его была так велика, что Аюньга на месте своего стада не осмелился бы ослушаться такого пастушеского напарника. Только одна маленькая и абсолютно несущественная деталь всё портила.

На собачьей инициации он остался один на один с котом.

Аюньга остался у вольера до утра в надежде, что степные духи таки подадут ещё какой-нибудь более понятный знак, но солнце взошло, а собак вокруг так и не прибавилось. Кот, впрочем, за ночь уже успел получить от него изрядное количество поглаживаний за ухом и почёсываний спины, уходить очевидно никуда не собирался, и Аюньге оставалось только вздохнуть, да и забрать его к себе. Ну, глядишь, останется он в памяти потомков как великий кошачий пастух.

― Как ты его назовёшь? ― только и поинтересовались родители. Аюньге хотелось бы верить, что отсутствие оценочных комментариев объясняется тем, что они принимают сына любым, а не тем, что они разочаровались в нём настолько давно, что даже кот в роли пастушьего напарника для сына их уже не удивлял. Самую малость он даже огорчился таким спокойным восприятием, ибо уже успел навоображать, как первой частью в сказании о нём и его коте станет борьба за широту сознания их семьи (где Аюньга героически убедил бы всех родных, что это именно /их/ общая семья с котом).

— Барсик, — предположил Аюньга и налил коту молока. Овечьего, конечно. Кот плюнул молоком в обувь деда. А он с характером, не без одобрения подумал Аюньга.

Барсик — с одной стороны, подчеркивало необычность ситуации своей, хм, русскостью, а с другой, немного сохраняло связь с грозными горными хищниками барсами. Не Мурзиком же называть будущего спутника будущего великого пастуха, в самом-то деле.

На следующий день Аюньга вышел к стаду спозаранку, кота донёс туда на руках — в отличие от полных энергии пастушеских псов коту не слишком-то хотелось вставать с восходом солнца. Немного посидев с котом на коленях около овец и спев им приветственную песню, Аюньга сказал:

— Эх, Барсик, как же я буду учить тебя пасти овец.

— Какой я тебе Барсик, — немного обиженно ответил кот и принялся умываться. — У меня своё имя есть. И кстати, молоку предпочитаю рыбу.

Кот как ни в чём ни бывало продолжил омовение. Аюньга сидел в полном окаменении и боялся не то что заговорить — пошевельнуться. Много он слышал всяких степных сказаний, часто там пастухам являлись всякие духи, но чтобы внезапно коты заговаривали… Такого не было даже в сказочках для самых маленьких, вроде тех, где пастухи спасали принцесс, а пастушки — принцев и в конце жили долго и счастливо.

Кот спрыгнул с него — Аюньга уж подумал, что он собирается проведать стало, но вместо этого не-Барсик свернулся клубочком рядом и пробормотал:

— Если уж ты собираешься со мной жить, так зови меня нормально — Юньлуном.

— Ты меня сам выбрал, — на всякий случай уточнил Аюньга. Чего он не стал уточнять вслух, так это того, что он всего за один оборот солнца успел прикипеть к коту, хм, Юньлуну до глубины души и уже ни на какого самого лучшего пастушеского пса его бы не променял. Рыба так рыба, что поделать, до ближайшей реки, конечно, далековато будет, но можно иногда прогуляться.

— Это правда, — согласился Юньлун и посмотрел на него очень умильной чёрной кошачьей мордочкой. Возможно, на самом деле он пришёл из преисподней, отсюда и чернота. Ну, тогда сказание об Аюньга может оказаться на мотив тех, где ловкому пастуху удалось избежать продажи своей души и обвести всех чертей вокруг пальца.

Юньлун потянулся. Аюньга не выдержал и наклонился ещё раз почесать его за ухом. Юньлун довольно помурчал и сказал:

— Я тебя выбрал, потому что ты хорошо поёшь.

Наверное, если бы Аюньга не смирился ещё с тем, что он — кошачий пастух, да ещё и разговаривает со своим звериным напарником, то после этой реплики путь Юньлуна к его сердцу был обеспечен, каким бы демоном-искусителем в меховой оболочке он бы ни был. Аюньга погладил кота ещё раз и спел ему и овцам ещё одну длинную тягучую песню — на сей раз даже не степную, а заморскую (не то чтобы в степи были моря, но фигуральные выражения на то и фигуральные, а ещё Аюньга слыхал о том, как в ещё более пространных безводных землях существует корабль пустыни под названием верблюд), которую ему привёз давным-давно один китайский сказитель. Кажется, эта песня Юньлуну понравилась ещё больше всех предыдущих.

Так у них и завелось — ранним утром Аюньга и Юньлун пасли овец (а иногда даже с козами вместе), Аюньга пел песни и даже учил новые, чтобы все его компаньоны не скучали. Овцам, правду говоря, скорее всего было всё равно, но Юньлун относился к пению Аюньги с большой серьёзностью, выражая ему чуть ли не наибольшее почтение среди всех местных жителей. Никто более не уважал сами занятия пением, как этот престранный кот с большим чувством собственного достоинства и ещё большим чувством привязанности к Аюньге.

Иногда он задумывался о том, кем же Юньлун был на самом деле и где научился говорить, но сам Юньлун не блистал желанием распространяться на эту тему, так что Аюньга не слишком приставал. Если бы Юньлун был человеком, они бы хорошенько выпили да поговорили по душам, выложив всё, что на сердце, но с котом такое провернуть было сложновато. Аюньга только подметил, что Юньлуна за душу берут китайские песни куда больше, чем монгольские, и решил, что вероятно тот жил в китайских землях до встречи с Аюньгой. А в Китае, на самом-то деле, каких только чудес не бывает!.. Может, какой-нибудь мудрец обучил своего кота водить беседы, а потом умер, вот кот и заскучал, да отправился в путешествие.

Если честно, Аюньга просто был рад, что они с котом нашли друг друга. Ему нравилось даже ходить дальние вёрсты до реки и сидеть там с удочкой, пока не клюнет. Рядом валялся Юньлун, которого всегда так приятно было почесать. Иной раз Юньлун принимался бегать за какой-нибудь раскрасивой стрекозой, и так это было уморительно да здорово, что Аюньга и про удочку забывал.

Однажды только омрачилась их размеренная пастушеская (теперь с изрядной примесью рыбной ловли) жизнь — отец Аюньги принёс из большого города весть о том, что китайский император уже отчаялся найти пропавшего без вести лучшего солиста пекинской оперы и потому планирует её закрыть на веки вечные, ибо без великого исполнителя Чжэня его величеству более не мил этот вид искусства. Юньлун отчего-то встревожился известием, принялся кружить по жилищу и чуть не уронил один за другим все кувшины с кумысом, пока Аюньга его не поймал и не усадил к себе на колени. Гладить взбесившегося кота для успокоения приходилось с особым усердием, но когда бы он на такую обязанность жаловался.

— Неужели во всём великом Китае нет талантливых певцов? — искренне поразился Аюньга. Отец пожал плечами: его судьбы любой оперы волновали мало. А вот Юньлун отчего-то впервые за всё время их совместной жизни сердито укусил Аюньгу за палец, а потом и вовсе выпустил когти и вонзил их в его ногу.

— Неужели непонятно, — шёпотом, чтобы не смущать всех родственников, заголосил Юньлун, — что тот солист был самым лучшим, самым талантливым, самым незаменимым?

И он укусил Аюньгу снова.

— Эй, — возмущённо зашипел Аюньга, но что он мог сделать, раз кота уже вывело из равновесия. Разве что почесать его теперь за бочок.

Но такой перепад настроения случился лишь единожды; затем жизнь вновь вошла в свою колею. Впрочем, нет-нет, да замечал иногда Аюньга, что кот теперь не просто всей своей кошачьей душой проникается китайскими песнями, а иногда искренне грустит под них, будто нет больших переживаний на свете, чем страдания китайских лирических героев по их возлюбленным.

— Не был ли ты оперным котом? — задумчиво протянул Аюньга, когда они вновь сидели на берегу реки и ожидали какого-нибудь клёва. — Раз так переживаешь про всё музыкальное. А, Юньлун? Боишься, что твой бывший дом закроют?

Юньлун закрыл морду лапами, и Аюньга почти испугался, что сейчас польются кошачьи слёзы.

— Я без насмешки, — торопливо добавил он и смущённо покрутил удочку. — Хоть ты и кот, но если ты жил в опере… А не был ли этот пропавший солист твоим хозяином?

Юньлун возвёл лапы к небу, тяжело вздохнул и снова закрыл ими морду. Аюньга решил, что он задел больную тему и теперь кот в силу всех своих кошачьих эмоций переживает. Видимо, угадал. Ну а к тому же, если кот всю жизнь прожил в пекинской опере, ещё б ему не научиться разговаривать в такой творческой обстановке, да и истинные таланты он сразу видит — вон как приметил Аюньгу и его пение…

— Юньлун, — позвал Аюньга. — А раз ты слушал столько опер, как ты думаешь… Юньлун?!

Прервал его громкий всплеск, Аюньга вскочил на ноги и понял, что кота рядом не было — со всеми драматичными взмахами лапами тот потерял равновесие на берегу, скатился по пологой земле и шлёпнулся в воду. Ну а про взаимоотношения котов с водой всё и так понятно, не надо быть большим специалистом, чтобы понять, что любого кота надо в таком случае немедленно спасать, а уж тем более, такого понимающего, милого и тонко чувствующего, как Юньлун.

Аюньга храбро бросился в поток, оказавшийся неожиданно глубже и быстрее, чем он ожидал. Кот отчаянно цеплялся за некую корягу и довольно жалобно на него смотрел и, кажется, что-то верещал, но разобрать слова сейчас было сложновато.

— Я тебя спасу! — пообещал Аюньга. Его, наверное, тоже было очень плохо слышно, но как не объявить о своих героических намерениях.

И он в самом деле спас своего драгоценного друга и напарника, вытащил мокрую продрогшую кошачью тушку на берег, бережно донёс до самого солнечного места и положил Юньлуна туда сушиться, всенепременно потрепав за ухом и хорошенько погладив.

— Ну ты меня и напугал, — вздохнул Аюньга, стягивая с себя намокшую одежду. — Как бы я дальше пас овец один? Кто бы слушал мои песни?

Когда он собрался с укоризной посмотреть на кота и продолжить рассказ о своих переживаниях, кот снова пропал. Аюньга чуть сердечный приступ не получил от мысли, что тот опять вляпался в опаснейшую передрягу, но на самом деле прямо на той самой солнечной кромке, ровно там, где он уложил Юньлуна, лежал абсолютно обнаженный и абсолютно прекрасный мужчина.

— Спасибо, — сказал тот довольно знакомым голосом, и Аюньга всё понял. Конечно, коты не умели разговаривать даже в сказках, но это если вести речь о просто котах, а не о заколдованных. Разумеется, Юньлун общался с ним человеческим языком именно из-за того, что был человеком — просто заколдованным, обращенным в кота каким-нибудь злодеем.

— Я был солистом пекинской оперы, — начал рассказывать свою историю Юньлун, и Аюньга чуть не выпал немедленно из штанов, которые тоже хотел снять и высушить. Он-то думал, что гладит оперного кота, а на самом деле… На самом деле он чесал за ухом и кормил рыбой самого великого артиста самой великой оперы? Определённо сказание о кошачьем пастухе Аюньге стоило сложить.

Юньлун продолжил — мол, император так ценил его пение, что завистников набралось несметное количество, а сам он иногда высоковато задирал нос. Так и приключилось, что один из завистников наложил на него проклятие, обратив в животное, и повелел быть котом до тех пор, пока Юньлун не научится искренне признавать чужие таланты, а какой-нибудь человек не полюбит его настолько, что даже рискнёт своей жизнью ради бессмысленного комка шерсти.

— Ты не бессмысленный! — возмутился Аюньга, а потом покраснел, потому что у них всё ещё были только одни штаны на двоих, и те лежали на траве рядом. Юньлун рассмеялся и сказал:

— А ты действительно очень хорошо поёшь. Не думал ли ты прервать свою великую карьеру пастуха и попробовать покорить пекинскую оперу, пока её всё-таки не закрыли?

У Аюньги немного закружилась голова от идеи, что он мог бы петь на пекинской сцене. Да ещё и с главным солистом вместе, иначе с чего бы Юньлуну его сейчас звать самому. Вслух, однако, он уточнил:

— Опера? И это всё?

— Что значит "и это всё", — воскликнул Юньлун и, словно позабыв о том, что лежит голый в жидкой степной траве, а не стоит на грандиозной сцене, принялся живописать величие пекинской оперы. Когда он наконец успокоился, Аюньга вздохнул:

— Во всех сказаниях спасителю предлагают ещё руку и сердце.

Теперь покраснел Юньлун. Наконец смущение его немного смягчилось, и он закрыл лицо рукой, как совсем недавно закрывал лапами, и пробормотал:

— Неужели ты бы согласился, если бы твой кот предложил тебе сердце и лапу, то есть, руку? Сложно отвыкнуть, Аюньга.

— Я бы не согласился на то, что кот бы решил это не предлагать, — ответил Аюньга и решительно потянулся проверить, каково будет почесать за ухом Юньлуна-человека.