Actions

Work Header

Маркиз де Сад

Work Text:

«…его ничто не испугало.

— Я не боюсь даже тарана, — сказал он мне, — и вы даже не удостоитесь славы быть самым большим из мужчин, что проникали в предоставляемый вам анус!
Маркиз был рядом он подбадривал нас, теребя, щупая, целуя то, что каждый из нас обнажил».

Валерка опустил возмутительную книжку и уставился перед собой. Перед глазами так и стояло описанное: как его теребят, щупают, целуют... как смотрят на его задницу. Знать бы ещё, какая она должна быть для этого дела — а вдруг у уранистов свои представления о красоте? Если так, то какие? А если его собственная не такая уж красивая? Тьфу ты, лезет же в голову…

В комнате, которую они делили с Данькой, было тихо и пусто: тот, прихватив сестру, укатил в Москву, доучиваться на командирских курсах. Яшку услали помогать с лошадьми, так что и отвлечься было не на что, в голову так и лезла чушь.

Зеркала и то не было. Не к лицу будущим коммунистам, строителям нового мирового порядка, на себя любоваться. Но был книжный шкаф со стеклянными дверцами, Валеркина гордость, и в двух полосах неровного стекла, если как следует присмотреться, можно было…

В расстёгнутой гимнастёрке и приспущенных штанах вид у него был самый дурацкий. Валерка вздохнул, повернулся, поглядел через плечо. Вместо круглого и белого — поджарое, каменной твёрдости, чего ещё и ожидать от конника, чуть не живущего в седле. Маркизу бы не обломилось.

Но если представить, что не маркиз, и уж конечно, не кто-то из товарищей — этакую мерзость! Тайный его, тайный грех, о котором никто и не догадывался! — то кто-то же не давал Валерке спокойно спать по ночам, и сейчас словно незримо стоял за спиной, насмешливо улыбаясь — мол, ну и что же, что ещё придумаете?..

— Валерочка, — одними губами пробормотал Валерка. Его никто, никогда, ни при каких обстоятельствах так не звал, даже мама. Кроме одного-единственного человека, врага, беляка недобитого… и этот самый беляк стоял сейчас за его спиной, невидимый, но вымечтанный с фотографической точностью. Валерка повёл пальцами по груди, коснулся живота. Как бы это чувствовалось, если б не своей, а чужой рукой? Овечкин бы его трогал вот так? Или вот здесь, где всё уже торчит и ноет?

Дурацкие слова грязной книжонки прыгали в голове, застряв, как рыба в сети.

«…Соблаговоли, любовь моя, соблаговоли послужить мне теперь женщиной, побывав моим любовником, дабы я мог сказать, что вкусил в твоих божественных объятиях все наслаждения, которые для меня так много значат».

Наслаждения, да уж. Позорище одно, но до чего же сладко. Валерка закрыл глаза, и мечта тут же подступила, обхватила, жёсткими подушечками сжала один сосок, второй. Снова первый. Собственная ладонь скользнула под яйца, приподняла их, обернулась вокруг члена, и почудилось на миг: в туманном отражении, в стеклянном расплывчатом мирке, который виделся лучше с закрытыми глазами и в темноте, а не под ярким светом и наяву, блеснули хищные глаза…

«…Пусть они сами восстанут против обычаев и предрассудков и пусть разорвут цепи, которыми их желают поработить, и тогда они восторжествуют над расхожим мнением»…

Всплыло и пропало. Не нужен был Валерке никакой француз, под философскими словесами прятавший распутство и отчаянье. И лечиться от урании мышьяком и электричеством он тоже не желал — не был он содомитом. Просто один-единственный, вражина, недобиток… если бы был рядом сейчас, то сам бы дрочил ему, а потом…

Стоило представить себе это самое «потом» — и в пальцы ударило тёплым. Валерка, тяжело дыша, уперся лбом в стеклянную гладь, взмокшей спиной почувствовал, как ускользает тень, только что бывшая с ним, и глухо простонал.

Чтоб сделать доклад на тему «Буржуазная французская философия как обман трудящихся», книжку надо было дочитать до конца, а как такое сделать, если каждые полчаса, если не четверть часа, приходилось уходить подумать, и думалось-то в основном о штабс-капитане, который его, Валерку, уже и забыл, должно быть?

Одно расстройство с этими маркизами.