Actions

Work Header

Отряд особого назначения

Work Text:

— …тут она и утопла, любовь, слышь-ка, несчастная довела, — шамкала старуха, пока Яшка, кося весёлым глазом, допивал гостинец из принесённой крынки. — А как семь лет прошло — стала из колодца стонать, да так жалостно! И на бережку сидела — белая вся, страшная, уж отец Пафнутий и хату святил, и с иконами ходили — ничего не помогло, только солью да маком и смогли отогнать.

Яшка фыркнул в остатки молока и обтёр ладонью роскошные — куда там командарму Будённому! — сливочные усы.

— Маком? — захлопала глазами Ксанка. — Как так — маком?

— И-и-и, моя ты девонька, так ведь нечисть мимо пройти никак не может! — бабка всплеснула скрюченными, как узловатые корни, руками. — Под ноги, под ноги ей жменьку-другую, и пока всё не соберёт, за тобой уж не увяжется, не поспеет до петухов собрать-то… всё, милок? Крынку-то назад пожалуй, да бабе за угощение…

— Денег, бабка, нет, да они тебе и без надобности, — Яшка почесал в буйных чёрных зарослях на макушке. — Скоро коммунизм наступит, всё бесплатное будет. Но дров, если хочешь, нарублю.

Ксанка долго смотрела, как он работает — точно танцует. Красная рубаха пузырём вздулась на сильной спине, прилипла, как пластырь, по бокам, тяжёлый колун птичкой летал над колодой, и поленья отлетали в стороны с сухим шахматным стуком. Валерка возил с собой доску, вечерами иногда разыгрывал целые сражения — сам с собой, их тоже учить пытался, но дело не пошло. Утопленница, надо же. Чушь какая, и во что только старые люди верят? Вот наступят новые времена, и никаким поповским глупостям не станет места в человеческих головах, все будут грамотные, умные и бесстрашные...

Так Ксанка думала ровно до той минуты, как ей, полусонной и думавшей только о том, как бы поскорее опростаться и вернуться в сонное тепло хаты, заступила дорогу белая неверная тень.

— Мамочка, — пискнула Ксанка. До кустов, куда все ходили до ветру, она рисковала не дотянуть: белая девка тянулась к ней, слоясь речным туманом — мокрая, ледяная, настоящая! –и глаза её, два омута-провала, были чёрными и жадными, страшными до того, что у Ксанки мгновенно стал заплетаться язык. — Ой, мам-м-мочки м-м-мои…ма-ма… м-м-материализм и эмпириокритицизм!

Тень, уже почти добравшаяся до Ксанки, удивлённо и зло заколыхалась, вытянутые руки-крючья, тянувшиеся к ней, дрогнули и перестали щёлкать ногтями, удивительно длинными и поросшими не то мхом, не то водорослями, и ужас, заставивший Ксанку выпалить первое, что каким-то чудом ещё оставалось в голове, уступил место здоровой пролетарской злости.

— Землю крестьянам! — шёпотом орала она, наступая на пятившуюся тень. — Война за свободу народов! Грабь награбленное! Коммунизм есть советская власть плюс электрификация всей страны! Религия — яд, берегите ребят! Если женщина — раба, не будет и свободы! Избирательные права женщинам!

Тень заколыхалась и остановилась. Подняла на Ксанку стремительно светлеющие глаза и, побулькивая на каждом слове, недоумённо спросила:

— Изби…ра?.. что это?

Ксанка была настолько вне себя, что рассказала, даже не задумавшись о том, насколько это глупо — проводить для утопшей ликбез. Утопленница слушала внимательно, крутила на пальце длинную прядь чёрных с прозеленью волос, потом спросила тихо:

— А мы? Как же я и мои сёстры?

Ксанка, чуть охрипшая от волнения, ответила твёрдо:

— При коммунизме все будут равны. Если вы честно трудитесь… вы же не эксплуататоры, не буржуи?

— Буржуи? — удивлённо переспросила мёртвая. Ксанке подумалось, что с нею ещё работать и работать, вся огромная перемена жизни после революции явно прошла мимо русалочьего мокрого мирка, и чем она, если разобраться, отличается от какой-нибудь бабы из глухого села? Да ничем, вон как слушает внимательно, а что мёртвая, так коммунистическая партия на то и партия победы, чтобы не бояться даже смерти.

— Ты чья дочка? — спросила Ксанка, решив пойти простым путём. Мёртвая неуютно поёжилась и переступила босыми ногами — кое-где к ним прилипла рыбья чешуя.

— Мельника. Меня Оксаной звать… звали.

— Ну вот, — обрадовалась Ксанка. — Мельник — труженик, значит, происхождение у тебя пролетарское! Послушай, а сколько вас таких?

Оксана как-то странно усмехнулась и кивнула на вербы, молчаливыми тёмными стражами стоявшие над рекой. Ксанка ахнула: почти весь берег был населён бесшумными полупрозрачными фигурами. Они перетекали с места на место, танцевали под слышную только им музыку, сидели на низких ветвях, спустив в воду босые ноги, подозрительно напоминавшие хвосты…

— Так вас целый отряд! — восхитилась Ксанка. — Зови сюда подружек, я вам про Ленина расскажу.

— И про лампочку, — вдруг требовательно сказала Оксана. — В речке ничего не светится, только месяц да гнилушки на берегу, а огня мы боимся. Может, чудо-лампочки не будем?

…Данька выследил сестру, можно сказать, случайно. Просто Ксанка, всегда надёжная и рассудительно-спокойная, стала сама не своя: днём отсыпалась, по ночам пропадала куда-то, и первое же и логичнейшее, что могло прийти в голову, было так ужасно и глупо, что и поверить не получалось. Чтобы его Ксанка, да втюхалась в какого-нибудь кавалера? Да никогда!

Он шёл за ней тенью, крадучись, босые ноги щекотала мокрая примятая трава. Тропка скатилась к берегу, и пропала, Данька развёл шелестящие лезвия осоки и камыша — и замер.

Между лопатками холодным сабельным жалом коснулось… что-то. Данька видел только белые рукава, как крылья, обнявшие его со спины, и мёрз так, как не мёрз никогда в жизни — как-то изнутри, смертным каменным холодом. В ушах тихо щекотнул девичий смешок, голова закружилась, сквозь неутомимый лягушечий хор донеслось слабое, на грани слышимости — «какой хорошенький!» — но возмутиться он не успел, такая накатила слабость. Даже после плётки Лютого, когда он лежал пластом и не мог даже головы поднять, и то…

Последним усилием он, уже падая, успел повернуться, и стылая речная вода бросилась ему в лицо. Лягушки торжествующе завопили, трава обвила щиколотки, скользкая и цепкая, как змеиные кольца, сквозь илистую муть сверкнули чёрные девичьи глаза –злые и решительные, с такими впору пулемётным огнём белячьи цепи косить, а не…

— Да-а-а-аня!

Удивительней всего: вместо венка из водяных лилий — или что там русалкам полагалось носить на голове, — чёрные змеи волос были перехвачены красным лоскутом. Как пролетарочка…

Вода отхлынула, девичье мёртвое лицо пропало куда-то, и Ксанка — живая, тёплая, настоящая, — склонилась над ним, принялась трясти.

— С ума! Сошёл! — выкрикивала она. — Оксана! Да не стойте, помогите! Это же свой, свой!

— Я же не знала, — совсем по-детски сказал кто-то. Голос был булькающий, виноватый. — Он за тобой, товарищ Ксанка, следил, а ты же говорила, пролетарии должны бдительность проявлять…

— Рево…лю…ционную! — в три приёма сумел выдохнуть Данька. В горле жгло, но смеяться хотелось так, что не было сил удержаться. — Ксанка, ты… школу им?.. я думал, ухажёр какой завёлся…

— Дурак, дурак ты и не лечишься, — в сердцах сказала Ксанка и помогла ему сесть. Растревоженные переполохом лягушки смолкли и брызнули во все стороны, несколько чёрных ужей — и откуда только взялись? — быстро уползли в камыши, и Данька снова был собой.

— Если русалки есть, стало быть, и Водяной? — деловито предположил он. Колеблющийся светлый строй окружил его и Ксанку, слушал внимательно. — И Леший? И…

— Водяного у нас нет, — хмуро сказала та, которую Ксанка звала Оксаной. Волосы у неё тоже были перевязаны алым — тонкая шёлковая лента змеилась, липла к мокрой коже. — Сгинул куда-то. И Леший давно уже ушёл, как всё тут началось, так и ушёл, ему покой нужен.

— Панночка есть, — вдруг сказала та, что едва не утопила Даньку. Глаза у неё были виноватые, и видно было, как ей хочется оправдаться, оказавшись полезной. — Но она на цвинтаре, нам туда далеко.

Ксанка и Данька переглянулись и, как это бывало у них почти всегда, поняли друг друга без слов.

— Мы тебе бадью привезём, — решил Данька. — С водой. Не так уж до кладбища и далеко, к утру вернёшься. До петухов.

Оксана поёжилась — отходить далеко от родной стихии ей, как видно, было страшно, — но Данька сказал, точно ставя точку:

— В интересах мировой революции.

— Только вы ей не показывайтесь сразу, — после паузы предупредила Оксана. — Она живых не очень-то, её один хлопец обидел. Хомой Брутом звали.

…сидя за поваленным надгробием с полустёршимся «запорожскій козакъ киевскаго полка Павло Нестреба», оба Щуся во все глаза смотрели на творившуюся чертовщину.

— Красивая, — прошептала Ксанка, и Данька ехидно на неё глянул — ну да, кому что, а девчонке про красивое подавай, хоть она трижды сестра и боевой товарищ. Впрочем, панночка и вправду была хороша: высокая, с чёрными волосами и бледной от подземной жизни кожей, с восковым венком на голове и в богато вышитом белом саване. С Оксаной она говорила, кажется, приветливо, и та, наполовину высунувшись из бочки с родной речной водой, кивала головою и рассказывала что-то, потом махнула Даньке — мол, подойдите, уже можно.

— Оксана за вас ручается, — произнесла панночка ясным, чистым голосом. Ксанка как зачарованная смотрела на позолоченные цветы в её волосах, на тонкие нити паутины, сединой прихватившие пряди. — Коли так, и я не откажу в своей помощи, отец мой был сотник и славный козак, и земля эта вся, от Сяна до Дона, мне родная, как мать. Когда вы и в самом деле хотите принести в неё мир и правду…

— Связь будем держать через Солоху, — Данька кивнул на невысокую гору, которую все звали не иначе как Солохою, а почему — никто не знал. Пара деревьев торчала на самой макушке, как хвостики платка. — Если висит красная косынка — значит, тревога.

Панночка задумчиво кивнула и уже было почти полезла в склеп, как встревожилась и обернулась к ним.

— Если встретите Хому Брута… — начала она, и чёрные ясные глаза полыхнули злым зелёным пламенем, как у кошки. — Если…

— Да он у беляков, скорей всего, — бездумно предположил Данька. — Имя-то какое противное. Кулак, не иначе.

— И единоличник, — поддержала Ксанка. — Нам таких не надо.

Панночка недобро усмехнулась и скрылась из виду.

Валерка ждал их у хаты, и в стёклышках очков нехорошо поблёскивал разгорающийся рассвет.

— Значит, так? — начал он. — Тайны разводим? От своих, от товарищей?

Яшка, взъерошенный спросонья, только расстроенно вздохнул.

— Да погоди ты ругаться, — Данька сладко потянулся. — Лучше скажи, ты о таком Хоме Бруте слышал что-нибудь?

Валерка, точно знающий, когда стоит отложить даже самую справедливую обиду в сторону, поднял брови.

— Ясно, — понял Данька. — А он вообще кто такой, кулак и буржуй, небось?

— Да нет, — крайне удивившись, ответил Валерка. — Ох, учиться нам всем надо. Он бурсак был, его панночка с Вием уморили. В книжке, — добавил он, видя, что реакция совсем не та, какой можно было ожидать.

— Ещё и Вий, — обрадовалась Ксанка. — Целая армия набирается!

— Ну, может, не армия, но товарищ Вий нам тоже не помешает, — задумчиво решил Данька, поглядел на совершенно круглые глаза Яшки и, вздохнув, принялся рассказывать всё по порядку.

— Бога нет, а нечисть, стало быть, есть, — дослушав, подытожил Валерка. — Революционная. Наша. Тут, кстати, банда Бурнаша коров по селу собирала, бабы днём выли. Как думаете?..

***

— …тут его и схоронили, — озираясь и вздрагивая, вдохновенно врал старый Михась. — А как пришли наутро, видят — могилка разрыта и гроб пустой!

Он размашисто перекрестился и прибавил:

— И с той поры кто ни пройдёт мимо этого проклятого кладбища — беда!

Спящий в седле казак всхрапнул особенно громко.

— Но люди-то ездят! — возразил Илюха Верехов.

— Так то ж днём! — старый даже руками всплеснул, досадуя на непонятливость Илюхи, по очевидным причинам прозванного Дурнем.

— А как Петро ночью ездил? — залихватски возразил тот, и старый Михась уже совсем собрался махнуть рукой, но неурочный кукушечий крик заставил его поперхнуться.

— Слыхал?!

Они уставились друг на друга одинаково круглыми глазами, и в этот самый момент смутный зеленоватый отсвет, как от большой гнилушки, вспыхнул над старой осыпавшейся могилой, что была ближе прочих к ограде, и заставил обоих окоченеть на возу.

— Батя! Глянь-ка! — завопил Илюха, икая от ужаса и забыв даже про пулемёт — да и толку было бы с того пулемёта?

Белые, страшные, расхристанные тени носились над кладбищем, издавая леденящий душу вой. Кресты, до сих пор смирно стоявшие на могильных холмиках, зашевелились, качнулись друг к другу, стали, скрипя, расходиться в разные стороны, и обросший мхом гроб сам собой выпрыгнул из раскрывшейся могилы. Крышка отскочила и встала стоймя, а из гроба поднялась, в белом развевающемся саване, ужасная фигура и потянула к возу белые, как бы восковые руки. Мертвецы, стоявшие вдоль дороги почётным караулом, полыхнули страшными огневыми глазами, и Илюха, крича от ужаса, полез с головой в сено — может, не найдёт нечистая?!

Ни о каких коровах они уже не помнили. Лошади, храпя и роняя пену, неслись без всякого кнута: им тоже было худо от холода и могильной сырости, мгновенно сменивших тепло летней украинской ночи.

— Ну и всё, — подытожил Данька. Русалочий строй, чуточку неровный, выпрямился перед ним, и на груди Оксаны блеснула, как настоящий орден, коралловая бусина из разобранного Ксанкой ради такого дела ожерелья. Хоть и Сидор дарил, а всё-таки сгодилось. — Отряду водяного обеспечения объявляется благодарность командования!

— Панночку, панночку не забудь, — шепнул Валерка, уже не раз задумывавшийся о том, что в повести классика полно несостыковок, а на самом-то деле многое иначе. Впрочем, может, Николаю Васильевичу было не до того, чтобы добиваться исторической справедливости. А они, будущие партийцы, добились, вот тебе и пример торжества нового строя над старым! — Обидится…

— Товарищу Панне Сотниковой объявляется благодарность с занесением! — не подвёл Данька. Панночка, с красным бантом на сорочке, выступила вперёд и горделиво вскинула голову. Для неё Ксанка раздобыла настоящий сатиновый отрез, немалую ценность по их скудным временам, и торжественно вложила его в мёртвые ледяные руки. Нечисть зааплодировала.

— А теперь товарищ Валерка расскажет нам о единстве и борьбе противоположностей, — заявил Данька, и нечисть, перешёптываясь, села в кружок под вербами.

В Збурьевке заходились лаем собаки, счастливые бабы обнимали чудом возвращённых коров, а трясущийся Илюха Дурень, проливая мимо рта крепчайший самогон, раз за разом пересказывал ужасы прошлой ночи и всё никак не мог понять, отчего так: заря близко, а не кричит ни один петух.

Мстители были люди справедливые, и потому Яшка полночи убил на то, чтобы накрепко завязать клюв каждому, даже горластому, пышному, с ошеломительными шпорами на чешуйчатых ногах когуту бабы, поившей его молоком.