Actions

Work Header

Желуди

Work Text:

Холодает не по дням, а по часам. С уходом Мамбы как-то сразу становится понятно, что эта осень кончилась и проблесков потепления ждать уже не стоит. По крайней мере, пока не закончится Месяц Бегающих Наставников.

В Цитадели наставников нет, поэтому бегать приходится всем.

Хасэбэ – потому что долгожданная роль секретаря свалилась, наконец, ему на голову со всеми вытекающими последствиями, а тут еще и Новый год, причем через каких-то жалких тридцать шесть дней; братья-оодати – потому что подходящее для новогодних церемоний сакэ завозят в магазин слишком мелкими партиями, мешающими сохранить это подходящее сакэ собственно до церемонии, а ведь подходящесть его еще надо оценить; Касэн – потому что любая масштабная подготовка к церемониям вызывает в его душе опасения, что кто-то что-то сделает не так; Сохаяно, Оодэнта, Муцу и Нансэн – потому что первых из них опасающийся Касэн гоняет их то за одним, то за другим, а Нян... простите, Нансэн, как младший в цитадели, вынужден таскаться с сэмпаями; Мицутада – потому что затеял генеральную уборку; Оокурикара – потому что затеявший уборку Мицутада не дает ему спокойно полежать...
Бегает даже Ооканэхира. В основном потому, что из-за предновогодней подготовки ему теперь сложно подраться с интересным партнером и приходится подстраиваться под чужой график.

Один Соловей не бегает. И Журавль.

Журавль после драматического показа Гокотаем трепетно хранимых Дедовых желудей  и отбытия Мамбы вообще ведет себя подозрительно тихо, пьет чай и часами просто смотрит в блеклое осеннее небо, словно что-то обдумывает. И даже Тёги не достает. Пару раз подставить подножку и задрать накидку на голову – это ведь не журавлиные масштабы, да? И чай пьет преимущественно без компании.

Таким его и застает как-то вечером Оокурикара, поднятый с лежки бдительной Мицутадиной метлой.

Цурумару сидит на веранде, сунув тощие  руки в рукава домашнего кимоно, пускает изо рта плотные клубочки пара – то побольше, то поменьше – и рассматривает пустое небо без малейших намеков на Луну. Железный чайник рядом с ним едва заметно парит.

– Простудишься, – хмуро говорит Оокурикара, решая сложный вопрос: отлипать ему от двери или нет. За дверью приятное тепло нагретого дома и, увы, развивший бурную деятельность Мицутада. Впереди – продуваемая осенними ветрами веранда и благословенное почти одиночество, если, конечно, Журавля удастся с нее выпереть.

– И тебе привет, Кара-бо.

Дракон неопределенно хмыкает. Не удастся.

– Ты не стой так, тут действительно холодно, – продолжает Цурумару, зябко поводя плечом. – Какая-то слишком ранняя в этом году зима...

Он шмыгает носом, поглубже засовывает руки в рукава. Теплый чайник, кажется, существует вне пределов его сознания, вряд ли Журавль вообще помнит, что он его с собой принес.

Оокурикара делает глубокий вздох и отрывается от двери.  Доски пола совсем холодные, тепло предыдущих ясных дней затаилось в них так глубоко, что не сразу отзывается на прикосновение ступни. Настоящей зимой этого прикосновения будет уже не хватать.

Оокурикара делает два шага и усаживается между Журавлем и чайником, лицом к полупустому внутреннему двору с яркими пятнами кустов нантэна и еще готовящимися к цветению камелиями.

– Не такая уж и ранняя, – говорит он. – Клен листья сбросил.

– М? – спрашивает Журавль с оттенком прежнего своего интереса.

– Клен. Успел. Сбросить. Листья, – объясняет ему Оокурикара, как ребенку. – Давно уже холодало. Ты просто не заметил.

– Я не заметил, да, – соглашается Журавль и опять затихает, но Оокурикара не собирается поддерживать его меланхолию.

– А дуб в роще еще не сбросил, – продолжает он свою мысль. – Почему ты считаешь, что Ямамбагири не справится?

Журавль вновь вздергивает подбородок, глаза его становятся пронзительно-желтыми, почти как обычно.

– Ты это к чему? – начинает он обманчиво тихо. – Ты вот сейчас это к чему, Кара-бо?

– К тому, что вместо того, чтобы отмораживать свою задницу, можно заняться чем-то более полезным. Вот. На.

Раздраженный Журавль открывает рот, но на протянутой Оокурикариной ладони лежит желудь. Простой коричневый желудь, едва потертый по бокам, словно его давно, но аккуратно где-то носили. Журавль чувствует, что ему дали под дых, сложили первым же ударом, как салагу, как нарывавшегося самоуверенного Тёги, как распоследнего мягкотелого крестьянского дурачка Гохэя, решившего, что он способен биться на равных с потомственными самураями. Горло сжимает непонятно откуда взявшийся комок.

– Это... что? – спрашивает Журавль хрипло. – Откуда у тебя?.. Тебя же не было?.. 

Дракон фыркает.

– Ваши бытовые драмы знает вся Цитадель. Бери. Гокотай дал.

– Гокотай?

– Совсем мозги отморозил? – Оокурикара сует желудь в руку Журавля, сжимает вокруг него тонкие окоченевшие пальцы. – Это Дедовский желудь. Я попросил – Гокотай дал. Я даю тебе.

Он смотрит в опущенную макушку Журавля и заканчивает уже тише, прикрывая своей ладонью журавлиный кулак от ломкого ночного холода поздней осени:

– Он вернется. Ты помнишь, «Если дуб не сбросит лист до Нового года – не прервется связь между поколениями»? Он не сбросил. И по такой погоде вряд ли сбросит до Сэцубуна. А если ты посадишь этот в горшок, он вообще всю зиму не сбросит. Это связь, ты понимаешь? Между живыми и мертвыми.

Он наклоняется чуть ниже, но в этот момент Журавль прижимает к груди стиснутый кулак с крутобоким желудем, и Оокурикарину ладонь, которую тот не успел убрать, и складывается пополам, и вздрагивает всей спиной, и плачет, тонко и отчаянно, не заботясь о том, что кто-то может его услышать.

– Он вернется, – говорит Оокурикара, обнимая Журавля за худые плечи и взглядом показывая испуганному Мицутаде, выскочившему на звук, закрыть дверь с той стороны. –  Он обещал.