Actions

Work Header

раз-два-три, и мы взаперти

Work Text:

 

помоги — но только не мне

 

Самое смешное это даже не ребята, думает Серёжа, не их игры и попытки в предложенных импровизациях шутить; не реакция и подъёбы Воли. И даже не то, как сильно хочет выиграть Свобода, хотя азарт ему не сказать чтобы свойственен, — а то, что они вообще здесь. Собрались спустя год, наконец до Главкино доехали, пока сами успели хорошенько распеться, разъехаться, но так друг с другом заново и не спеться. Иначе, думает Серёжа, точно бы спились.

А теперь за Максимом следит Кристина, повсюду за ним следует, и Серёжа этому даже рад. Рад, что Максим не один. Что один из них по крайней мере в любви счастлив, что один из — умеет, наверное, выбирать. Что они оба — так или иначе свой выбор сделали.

Серёжа думает: это правильно. Думает: за Свободой кто-то должен приглядывать. Что так нужно, так — их воспитывали. И Кристина, — думает он, — как смотрительница маяка. Пускай Серёже и жаль Мартышку, когда иметь дело ей приходится не со штилем, а с бушующим, пенящимся злобой на весь мир морем.

Серёжа готовится к съёмкам. Концентрируется на главном, на своём, пока Анечка — он помнит её ещё по «Песням» — накладывает грим, чтобы лицо не блестело на экране. Здесь и сейчас Серёжа отвечает лишь за блеск своих глаз и отчасти — за то, получится ли программа по итогу, будет ли найден потерянный когда-то из-за помех и перебоев тепла коннект.

Максим сидит в телефоне, по-дурацки развалившись на стуле, словно присвоив его себе (непроизвольно поступая так со всем и с каждым), и парикмахер, которого Серёжа уже не узнаёт, колдует над его каре. Совсем недавно засаленные, с отросшими тёмными корнями волосы, убранные в хвостик и стянутые голубой резинкой теперь выглядят по-концертному безлико. И только то, каким отдохнувшим и мягким, почти лучезарным, выглядит Свобода, — как подсолнуховый одуван с замашками Венерины мухоловки, — заставляет Серёжу заткнуться. Но не прекратить залипать.

Максим едва замечает его в своём влюблённом амбре, тем более — думает о ком-то ещё постороннем, и Серёжа слишком глубоко и распрекрасно знаком с этим болотом. Он знает: Максим безразличен вовсе не потому, что плохо воспитан или схватил звезду. Просто когда он увлечён, его не волнует и не может отвлечь ничто; Серёжа понимает это как никто.

Максим показывает язык, глядя во фронтальную камеру, что-то набирает на айфоне. Затем отвлекается, поднимает голову — и смотрит на него в упор.

Их участие в майском съёмочном пуле «Импровизации» не запланировано, сольные туры по городам — распланированы, так что видеть Свободу прямо открыто напротив всё ещё удивление и восторг, два в одном.

Дело в том, что они с ним толком не виделись и не разговаривали несколько месяцев, хотя Серёжа неоднократно писал. Спрашивал как он, интересовался будущими ещё тогда апрельскими релизами и хвалил все демки, которые Свобода сподабливался ему прислать, игнорируя и не отвечая ни на что остальное. Казалось, что он просто взял и по-свободовски упиздюхал в закат — со всем сказанным и несказанным, с ночными созвонами в марте, с Серёжей, который выбегал из клуба на улицу с одной только пачкой сигарет, в одной футболке, чтобы затем, чертыхаясь, просить жигу у первого встречного и под недовольное ворчание Свободы.

Серёжа привык уже, давно Макса понял-принял, но понимать и продолжать в одни и те же ворота биться — вся его жизнь.

— Готов, — Свобода наклоняется и хлопает Серёжу по плечу, — братан?

От его весёлого тона спину пронзает холодок, но Серёжа быстро берёт себя в руки. («Закрой дверь, тебя продует сквозняк».)

— Всегда, — как можно беспечнее отзывается он, возвращая прикосновение, и Свобода на это лишь закатывает глаза.

В момент, когда они выходят из гримёрки вслед за Стасом, слушая его беглый инструктаж, съёмочный день начинает течь очень быстро; утекая, как часы, в той — самой известной — картине Дали.

 

*

Они здороваются с ребятами по очереди, и он пожимает руки всем четверым: Антону, Серёже, Диме и Арсению.

Дима кажется ему тем ещё тухляком; из тех, кто судит и кто ровняет всех под одну гребёнку, в то время как Антон с его обычно похуистичным вовне лицом, но искрящимся и смешливым к началу любых съёмок, с оттопыренными ушами и в чёрной худи с астронавтом — катастрофическим душкой.

Своего тёзку Серёжа знает хоть как-то, пускай тоже — скорее шапочно; по рассказам друзей друзей из Сочей. И Матвиенко симпатичен ему хотя бы тем, что Серёжа знает, насколько проще быть в этом бизнесе милым, чем мразотой.

Арсений то и дело поправляет причёску, ёрзает на своём месте, лихорадочно улыбается, заставляя так или иначе на него глазеть, к нему присматриваться, и Серёже очень хорошо знаком этот невербальный — намеренно или нет — приём. Так что когда Свобода, здороваясь со всеми первым, не касается его руки, — кланяется Арсению или что-то вроде, это вызывает у Серёжи (и у Антона, замечает он тоже) смешок.

Просто коснувшись друг друга, думает он, Максим и Арсений могли бы заставить всю Вселенную вспыхнуть; нахрен сгореть. Словно два встретившихся в одной точке пространства-времени поезда, движущихся в плюс-минус одной и той же системе координат и на аналогичной скорости, но выросших в разных временных поясах, на разных полюсах.

Воля приветствует их энергично и заразительно с одной стороны, но совершенно равнодушно — с другой. И для тээнтэшников — для всей их телевизионно-комедийно-медийной тусовки — такое в порядке вещей; по крайней мере если судить по тому, как идут дела здесь, в Москве. Серёжа знал об этом, ещё когда шёл на проект, и уж точно всё понимал теперь, когда он был давно окончен.

Максим пропускает его вперёд, хотя шёл первым, и садится на боковой стул, — подальше от Воли и зрителей одновременно. Ведь участвовать в чём бы то ни было вот так — слегка издали, с краю, сбоку — абсолютно нормальное для Макса явление. Серёжа, опять же, знал это и когда шёл на проект и после — когда со всей проектной кутерьмой было раз и навсегда покончено.

Воля спрашивает стандартное «Как дела, пацаны?» и в своём желании подстроиться под, развеселить, сделать так, чтоб они расслабили булки, он честен перед ними и перед собой.

Серёжа открывает рот, как привык делать на телешоу с Максом постоянно; в какой-то момент решив, что гораздо лучше перестраховаться, чем идти с ним — в резонансе с собой и в тотальном раздрае — под лёд. Но Макс перебивает его ещё на вдохе — и сам начинает болтать. Рассказывает что-то про песни, про концерты, шутит даже, и Серёжа смотрит на него с абсолютно охуевше заворожённым лицом, лишь спустя минуту догоняя, что стоит, наверное, рассказать и про свой грядущий краснодарский концерт тоже.

Парни, Серёжа и Антон, начинают играть Озвучку, и хотя громкость зала для тех, кто на сцене — относительна, он слышит громкий крик:

— ПИЭЛСИ!!!

И Максим, — этот конченый до всего и до внимания в частности, — вместо того, чтобы потускнеть на глазах и как-бы-незаметно-загнаться, только лыбится и толкает Серёжу в плечо. Смотри, мол. Фанатки твои, Пиэлсюшник. Знают, ждут — и без звонка.

А Серёжа думает: всё. Теперь точно.

Вот и настала весна.