Actions

Work Header

Медвежья шкура

Chapter Text

- Вы с Блоком друг друга стоите, - рука - человеческая - в волосы зарывается, перебирает нежно. - Он - Пепел, а ты - пепельный...

- А виноват в этом кто? - Даниил сам понять не может, что чувствует; странное что-то грудь ему распирает: страх с нежностью дикой мешается, недоверие с безграничным желанием верить. - Хорошо, что бессердечен бакалавр ваш, а то бы сердце разорвалось.

Рука тут же с волос к нему на грудь перемещается, придавливает; Артемий смотрит серьезно, только если знать степняка достаточно хорошо, на самом дне зрачков можно разглядеть пляшущую огоньком смешинку.

- Твой лечащий врач - пьяная скотина, ойнон, - вздыхает, головой покачивает, ногтем - не когтем - от ключиц вдоль грудины проводит, словно скальпелем. - Твое сердце и без стетоскопа слышно, как бьется.

- Это мотор, - включается в игру Данковский, зубы змеиные обнажает, усмехается. - Живого сердца нет, но кровь-то качать нужно. Вот мне Власти его и вшили. На слух не отличишь.

С таким искренним интересом Артемий на грудь, под черной рубашкой скрытую, смотрит, что на секунду Даниилу страшно становится - никак правда вскроет, зараза любопытная. Но Бурах взгляд его ловит, ноздри раздувает, принюхиваясь, и смехом заходится. Притягивает Данковского, носом в шею утыкается и сопит счастливо. Даниил бы вырвался, да этого медведя оттолкнешь разве.

- Тебе теперь бакалавром не солидно быть. То ли дело - профессор... - пальцы чуткие вновь волосы ворошат, седых висков касаются. Шутит Бурах, вечно все к фарсу сводит, но слышится в его голосе вина. Скрытая, под иронию спрятанная, но такие, как Артемий, грехи всего мира на себя возложить готовы порой.

- Бакалавр, доктор, профессор... Пустые слова. Моим исследованиям и раньше не верили, а после того, что мне увидеть довелось, - пауза в воздухе повисает, нити-струны-линии почти ощутимо натягиваются, - я и не хочу, чтобы верили.

Сглатывает Артемий нервно, кадык его - такой удивительно беззащитный сейчас - дергается. Смотрит Бурах исподлобья виновато, всю игривость словно корова языком слизнула. Даниилу от такого каламбура смешно становится; Артемий это чувствует сразу, брови вечно нахмуренные поднимает вопросительно.

- Говоришь, отец твой тоже так умел?

Что именно Данковский под “так” подразумевает, уточнять не нужно.

- И отец. И Оюн. Все менху. Это последний экзамен.

- В Университете ты отличником не был, а тут с первого раза сдал. Экий молодец.

Артемий наконец-то ухмыляется привычно, и зубы у него тоже - человеческие.

- Ну еще бы. Ты меня так материл, ойнон, что у госпожи Удачи уши должны были отсохнуть и отвалиться. После такого разве мог я провалиться?

Не мог. Как сейчас помнит Даниил темную обнаженную фигуру в круге света, знаки - тавро или степной алфавит, черт там разберет - на спине, на руках, груди жертвенной кровью нарисованные. Помнит, как пела Степь, как аромат твири душил, приблизиться не давал; помнит, как Артемий в ладони нож перехватил и - в последний момент вздрогнув, на крик обернувшись, - вонзил себе прямо в грудь. Помнит - страх жгучий, когда в круге пламени вместо противника, глухого степняка, родным за последнюю дюжину дней ставшего, поднялся на задние лапы и глухо заревел медведь.

Не помнит, как Артемий, сам едва на ногах после ритуала стоящий, приводил чуть рассудка не лишившегося Даниила в себя. Не помнит, как, очнувшись, в ужасе в Степь бежал - дальше, дальше от клыков родившегося в ночи монстра, прямо в лапы древнего, дремлющего чудовища. Не помнит, как пару дней спустя Артемий его все же нашел.

Как материл и божился на первом же поезде в Столицу уехать - помнит.

Уехал он, как же.

- Почему медведь?

Ответа нет: Артемий плечами пожимает-передергивает, отворачивается. Размышляет о чем-то недолго.

- Кличка у меня такая в детстве была. Может, поэтому.

Больше ни о чем Даниил не спрашивает. Взгляд на вешалку возле двери бросает: висят там рядом плащ его - змеиный, пижонский, - и старая степянская куртка. Странные шутки порой судьба играет.

Руку протянув, ерошит Данковский Артемию, от неожиданности голову в плечи втянувшему, волосы, и улыбается, думая, что, родись он степняком - менху - лежал бы в том кругу черный блестящий аспид.

- Медвежонок? Тебе подходит.

Над утробным возмущенным рыком Даниил смеется - легко и искренне.

Седые виски - небольшая плата за истинное чудо.

Chapter Text

…и Бурах этот хуже всего.

На этой мысли Даниил глубоко вдыхает, пылью твиринной захлёбывается, кашляет, отплёвываясь, и оттого приходит в себя. Оглядывается недовольно. Дышит натужно, пытаясь из остатков злости-ужаса силы вычерпнуть.

Взгляд – куда ни кинь – утыкается в жёлтый туман. Тишина, стоит её только вместо мыслей услышать, голову затопляет пугающе бескрайным морем; только иногда трескотня в кустах какая-то раздаётся – да поди разбери, с какой стороны звуки слышатся, что – кто – их издаёт.

Даниила окружает Степь. И в горле тошнотой стучит осознание, что хуже этого – что бы Даниил себе ни говорил, в чём бы ни убеждал – в целом мире ничего не может быть.

Из чистого упрямства он делает ещё несколько шагов вперёд и тут же, усмехнувшись, останавливается; не помнит, сколько по степи бежал, не помнит, откуда пришёл – только ноги гудящие да тусклый свет с небес напоминает, что никак не меньше десятка часов прошло с тех пор, как…

Даниил обрывает мысль. Степь снова трещит – со всех сторон сразу: смеётся, проклятая… добычи, видимо, ждёт.

Выжженный днями последними, Данковский только усмехается сухо. Не страшно – уже, не безумно – уже; весело разве что: бился-бился с болезнью, себя убивал, таблетками вместо еды питался – а умрёт от травы и собственной глупости!..

Почувствовав, как совсем протестующе заныли ноги, Даниил садится прямо на холодную землю, стараясь не замечать, как заинтересованно к его лицу потянулись стебли трав, голову рукой подпирает и вздыхает глубоко: делать бы что-то надо.

Можно было бы по следам собственным пойти, по вытоптанной в ровном травяном поле дорожке; пришёл бы рано или поздно туда, откуда так надеялся сбежать… Да протестующе урчит в животе, судорогой голодной брюхо сводит; нет, не пройдёт Даниил весь путь назад. Помрёт раньше.

Как назло, ни ягодок, ни захудало аппетитных кустов вокруг нет – уж если помирать, так разница ли, от голода или от яда; но Степь снова насмешливо заворковала, туже туманное кольцо вокруг Даниила стиснула. С трудом тот давит снова подползающий к горлу ком истерии.

Делал бы что-то, столичное светило. Всё лучше, чем…

Когда Степь снова начинает шуметь, Данковский почти готов бросить в неё камень – авось попадёт в какую-нибудь особо священную траву. Уже даже подходящий нащупал, поднимать начал – и остановился, вдруг в звук вслушавшись.

Не щёлканье неведомых насекомых. Не шелест травы под ветром.

Шаги.

Даниил пытается на ноги подняться, чтобы не снизу вверх на пришельца смотреть; даже если мясник безумный, даже если червь – всяко проще будет договориться, чем с жёлтой бескрайней насмешницей. Ноги против: ноют, гудят, сгибаются едва – сколько же бежал он, не разбирая дороги, ничего, кроме паники и сумасшествия, не слыша…

Когда шум становится совсем близко, Даниил оборачивается на его источник – и замирает, почувствовав, как пресекается дыхание.

Бурая гора к нему приближается – медленная, осторожная. Будто подкрадывающаяся. Будто… боящаяся? Когда из кустов показывается медвежья морда, Даниил вздыхает глубоко, выдыхает и медленно, с чувством в воздух сообщает:

- Степь ваша – сплошное безумие, но ты, Бурах, всего хуже!

Что он кричит возмущённо, упавший с сердца камень по груди перекатывая, какими словами менху называет, матом каким кроет, Даниил потом и не вспомнит – в этом он уверен точно; на язык ничего не лезет, кроме брани. В ушах стучит кровь.

Медведь морду опускает и словно бы прижимает уши, и слушает, слушает, слушает, пока Даниил не начинает хрипнуть; и тогда, в два шага преодолев разделяющее их расстояние, утыкается мордой ему в грудь.

Даниил, в очередной раз ругнувшись, чуть не падает – совсем ноги не держат. Цепляется обеими руками за толстую шею мигом напрягшегося медведя, рычит и тут же усмехается: мысль свою, что ли, решил на зверином языке донести?..

Снова крепко встав на ноги, Даниил рук не отводит от медвежьей шеи – в мех зарывается пальцами, медведя обнимает почти, прикрыв глаза, и зверь ворчит; чувствует небось, как колотится обезумевшее сердце.

Медведь горячий весь. Трётся о грудь мордой, как пёс. Данковский на ногах едва держится, за шерсть цепляется с отчаянием; ну, привыкай теперь, бакалавр, к тому, что вместо кожи шершавой, пропахшей кровью и спиртом, будет мягкий мех. Никаких сил на горечь или смех по этому поводу нет.

Когда они друг от друга всё же отходят, Даниил не решается загривок шерстяной отпустить, снова боясь упасть: вспышка, кажется, последние силы выпила до дна. Медведь шею выгибает, пытаясь на него оглянуться, ревёт что-то бессвязное и вдруг ложится на землю.

- И что? – Данковский зло хмыкает, старясь унять неуместные нотки паники в голосе. – В спячку заляжешь? Песчанку победил – и можно на боковую?..

Медведь очень по-человечески фыркает, шею выгибает и на спину себе кивает, на Даниила внимательно глядя чёрными глазами. Данковский хмурится, морщится:

- Бурах, какого чёрта ты… - В голове, будто выключатель, щёлкает осознание. – Ах ты!.. Не настолько уж я устал, чтобы на твоей шее ехать, степняк полоумный!

Жёлтая Степь туманом дышит, а бакалавр столичный, учёный прогрессивный посреди неё спорит с медведем, невесть откуда взявшимся, по имени к нему обращается и требует от него человеческой рассудительности; от этой мысли Даниилу становится так смешно, что он посреди фразы останавливается, захлебнувшись хохотом. Медведь словно бы ёжится, носом до него дотянуться пытается… Без толку.

Бурах проклятый. Проклятая Степь.

И ноги…

На каком круге своей речи Данковский оказывается-таки на шерстяной спине спасителя, он и не помнит. Голова от твири и голода гудит, горло почти сорванное премерзко першит; кажется, только когда медведь на лапы поднимается, Даниил охает, замолкает и впивается в тушу руками – как бы не свалиться…

Несколько десятков метров они идут молча – Данковский, скаля зубы и пытаясь нормально вдохнуть, не сразу возвращает себе способность соображать; а стоило вернуть дыхание в норму, рот открыть – медведь, будто почуяв слабину, переходит на бег.

- Чтоб тебя… твоя мать…

Даниил сжимает зубы, не выдерживает и к самой шее медвежьей наклоняется, надеясь не сползти. Живот в такой позиции начинает болеть сильнее, но, во всяком случае, теперь его посреди степи не потеряют.

- Уеду отсюда. Как поезда начнут… Никогда, никогда больше!.. И буду рад...

Медведь редким, глухим рёвом отзывается на судорожные высказывания Данковского, в которых – увы – страха больше, чем злобы; но не рычит – спорить, значит, не пытается. Даниилу это приносит смутное удовлетворение.

Сколько времени прошло, пока забор Заводов впереди показался, Данковский не знает и сомневается, что это может знать медведь; но со спины его он сползает с облегчением, тут же пытаясь на ноги встать.

Осматривает его зверюга, наклонив голову, ревёт и мордой ко входу в Машину толкает; Даниил, едва от голода уже соображая, послушно вперёд идёт. И только когда уже дверь за собой закрыл, несколько шагов в темноту сделал, вздрогнул, обернулся, вылететь желая из комнаты прочь – в дверях уткнулся в широкую грудь в сыромятной коже – человеческую.

Подняв на довольно ухмыляющегося Бураха взгляд, Данковский снова рот распахивает, но вместо слов – с силой того в грудь толкает и всё отдышаться пытается, голову кружащуюся успокоить.

Надо же, живой. Надо же, не медведь!..

Артемий послушно шаг назад делает, ноздри от едва сдерживаемого хохота раздувает и Даниила в охапку сгребает; мысль, что правда он не найти боялся, что правда поверил почти – не найдёт, Данковского почти порадовала.

И он, фыркая и ругательства отплёвывая, из объятий не вырывается, шипит только, жадно вдыхая родной уже запах крови, лекарств и проклятой травы; и когда Бурах наконец его отпускает – позаботившись, чтобы без опоры Даниил не упал – спрашивает Данковский, стараясь как можно больше яда в слова влить:

- Так что, это твоё… превращение… обратно – процесс настолько интимный, что даже мне посмотреть нельзя?

Артемий хмыкает, щурится и с какой-то нежностью тоскливой гладит Даниила по волосам; мрачнеет так быстро, что Данковскому становится жутко. Что, у оборотничества особо дурные синдромы в избытке?..

Но заметив, как напрягается Даниил под его рукой, Артемий ухмыляется и вталкивает Данковского внутрь Машины. Сейчас будет кормить заботливо, а потом сделает вид, что забыл о вопросах, прозвучавших или только подуманных.

Даниилу остаётся только вздыхать.

Chapter Text

- И вот давай без своих степных сказок, Бурах! Ты же образованный человек. И не надо тянуть это свое “ойнон”, ты меня больше не надуришь!

Артемий едва сдерживает желание головой о каменную стену приложиться и постучать, чтоб назойливый голос Данковского из ушей выбить. Останавливает его только мысль, что Даниилу ему помочь с этим делом станется, а череп у менху хоть и крепкий, но все ж таки один, родной.

- Я тебе не подопытный кролик.

- Не кролик, - Артемий уже знает, что этот гад столичный с ухмылкой протянет в следующий момент, и стонет синхронно с Даниилом: - Медвежонок.

В Степь от него сбежать, что ли...

- Артемий, Артемий, я знаю о тебе, что ты - степной демон в человечьей шкуре. Ответишь ли на мои вопросы? Опустишься... как там Клара говорила?

- Погрузишься на глубину. Так себе из тебя Самозванец, Бакалавр.

Даниил отмахивается дневником своим, который из рук последние дни не выпускает, карандаш в пальцах удобнее перехватывает. Смотреть на него приятно. Хоть седина на висках сердце разрывает, хоть болезненная бледность с лица не сошла еще, тени под глазами под осенним степным солнцем пока не разгладились, а все же живым стал Данковский.

Приехал в Город мертвец, мертвец Артемию противостоял, мертвец Город в руины чуть не обратил.

Теперь иначе все. Даже запах у Даниила с каждым днем меняется, даже руки - чудо какое, - не такими ледяными кажутся.

Знал бы Артемий, еще раньше Многогранник разрушил и Данковского в Степь выгнал. Для профилактики острого психического заболевания, так сказать.

- Мне в Термитник надо... - оправдание звучит слишком фальшиво, хотя нет в нем ни слова лжи. Даниил и сам знает, что молодого Старшину в Бойнях всегда работа ждет, но знает он и то, что, желай Артемий, замену себе легко бы нашел. Справилась же как-то Тая, когда он несколько дней в Степи пропадал, да и во время Чумы справлялась.

- Ради науки, Бурах.

- Ради тебя бы согласился, ойнон, а наука эта твоя - больно дама капризная...

Он чувствует взгляд Даниила, спину пронзающий, но не оборачивается. Обернется - и уже не уйдет, будет до вечера отвечать на бесчисленные вопросы, которых с каждым словом сказанным все больше и больше становится. “А что ты в ощущаешь? Есть предположения, какие физиологические процессы сопутствуют трансформации? Интересно, сопровождается ли она повышенной выработкой гормонов и, если да, что стимулирует столь большой скачок, если изменения происходят почти мгновенно...”

Представив это, Артемий из Машины вылетает, пару шагов делает и устало глаза трет. Доведет его змей, уже почти довел...

Дверь за спиной хлопает еще раз, и Данковский обгоняет гаруспика, быстрым шагом на насыпь взбирается и по рельсам, по шпалам к мосту шагает. Обиделся.

“Вечером извинюсь...” - вздыхает Артемий и, тоже на насыпь забираясь, через заводы уходит в Термитник.

***

- Даниил, Даниил, я знаю о тебе, что ты такой злой был, потому что у тебя женщины давно не было, а таким добрым стал, потому что Артемий появился. Ответишь на мои вопросы, погрузишься на глубину?

- Никак не наиграешься?

Клара хихикает, под широкий шаг своей пружинистой походкой подстраивается, на Данковского серыми глазами косит. Одета наконец-то прилично, а не в обноски. Вспомнили Сабуровы, что в ответе за ту, кого удочерили.

- Все равно без Многогранника остался Город без чудес, а я без сил, так что теперь болтать могу, что захочу.

- Без чудес, как же, - хмыкает Даниил, шаг замедляя, когда замечает, что Клара запыхалась. - Многогранник чудеса не творил, а ловил их, в хрусталь и бумагу заключить пытался. С чудесами нельзя так, иначе они случаться перестанут.

Заговорил словами Капеллы, и кто виноват в этом, вы подумайте. Клара тоже знает, смеется звонко, в ладоши хлопает.

- Идеолог Танатики, убежденный утопист и надо же - в термитцы подался. Что с людьми любовь делает!

- Любовь. Выдумала тоже. Скажу Александру, чтобы библиотеку твою переворошил, а то кто-то романов начитался.

- Ууу, демон! - Клара язык ему показывает, едва смех сдерживая.

- Ууу, чума!

Кто бы сказал полтора месяца назад, что будут они вот так идти вместе по улице, перешучиваться, передразниваться, словно друзья старые или отец с дочкой. Кто бы сказал полтора месяца назад, что Город, готовящийся к зиме, вымерший на две трети, таким оживленным быть может: снуют туда-сюда посыльные, с доктором и бывшей святой здороваются, рабочие, с обеда возвращающиеся, кивают приветливо, дети провожают выжидающими взглядами - а ну как им на обмен что интересное предложат.

И без Многогранника Город осиротевшим ничуть не кажется, хотя и признавать это обидно немного.

- Смешно все-таки получилось, - возле Управы притормаживает Клара, смотрит куда-то в пустоту, словно опять сейчас пророчествовать начнет. - Ты меня от разъяренной толпы спас, я Гаруспика с того света вытащила, а он тебя от безумия избавил... Таглур как он есть, замкнутый круг. Вот и говори, что мы не двойники друг другу.

- Когда это? - зацепился слух за одну фразу, Даниил вздрогнул, в недоуменные глаза глядя, повторил: - Когда это ты Бураха от смерти спасла?

- Не от смерти, - девчонка плечами пожала. - От смерти не успела, он уже не дышал тогда.

Сердце ли, мотор ли в грудь вшитый замер на мгновение, а потом кровь с такой скоростью погнал, что в ушах у Данковского зашумело. Клара испуганно сжалась, уставилась на него со страхом - прямо как во время эпидемии, отступила, не понимая, что не так сказала. Даниил же ладони в кулаки сжал: сколько еще этот степняк чертов ему сюрпризы, “чудеса”, чтоб их, преподносить будет?!

- Расскажи по порядку.

***

Все было готово к эксперименту.

Электрическую катушку доставать пришлось с боем, но Даниила в городе уважали, а еще больше уважали Старшину, чьим именем Данковскому и пришлось в итоге стращать несговорчивых угрюмых мужиков на электростанции. В Машину ее, правда, тащил самостоятельно, но это, право, такая мелочь.

Соляной раствор побулькивал в металлическом тазу, рядом на столе стоял целый ряд химических реагентов - не все, но больше за столь короткий срок найти не удалось.

Когда дверь наверху хлопнула, Даниил как раз заканчивал натягивать на ладони медицинские перчатки. Артемий замер у входа, огляделся почти перепугано.

- Ойнон...

- Раздевайся, Бурах, - Данковский многозначительно взял со стола заранее наполненный физраствором шприц и аккуратно постучал по цилиндру ногтем. - Medicum morbo adhibere. Оперировать буду я.

- Ты совсем поехал?

- Я не давил, не настаивал на необходимости подробного изучения феномена ликантропии, потому что понимал, какой это стресс для тебя. Но теперь, зная, что ты не в первый раз восстал из мертвых... - Даниил шагнул навстречу, и Артемий поспешно отступил, утыкаясь спиной в стену: - Столице не нужны мои изыскания, но от Танатики я не отказался. Поэтому совместим неприятное с полезным. Я сниму показатели с твоей человеческой формы, возьму образцы крови до-после и, если получится, во время трансформации, замерю электромагнитное излучение и, боюсь, придется использовать точечные удары электрическим током, чтобы проверить... Бурах!

Схватить рванувшего к выходу Артемия Бакалавр не успел, замешкался на пару секунд, а когда наконец выскочил из Машины, оставалось ему только смотреть вслед спешно удирающему в Степь медведю.

- Рано или поздно тебе придется вернуться! - эхо донесло возмущенный рык, и Даниил добавил: - Радовался бы, что я не требую аутопсии!

Chapter Text

- Даниил-Даниил…

- Я даже не знаю, что ещё тебя может интересовать. Где находится ближайшая библиотека?

Клара надулась, нахмурилась, ручки на груди сложила обиженно – и стала напоминать колобка. Надо бы, пожалуй, всё же намекнуть Александру, что зима ещё не наступила и излишнее утепление ребёнку неполезно…

Данковский своим мыслям хмыкает, Кларе кивает и неторопливо мимо театра идёт; Клара тут же понятливо устраивается рядом, голодным взглядом буравя саквояж.

- Не придуривайся, - строго просит Даниил. – Нормально тебя Сабуровы кормят.

- Ты проверял? – сверкает глазами Клара, улыбается и опять руки к Данковскому тянет. Тот вздыхает только:

- Ага, диету твою контролирую. Без меня ведь тебя то недокармливают по дюжине дней, то перекармливают – а, колобок самозваный?

Клара звонко смеётся и в сторону мальчонки какого-то сворачивает. Даниил вздыхает, плащ, на свитер степнянский надетый и оттого непривычный страшно, поправляет и вперёд идёт – всё равно же догонит, поганка.

В бакалее он закупил еды вдвое меньше, чем обычно – пришлось даже в Узлы идти, чтобы вопросы продавцов поменьше выслушивать. Всё равно разузнают всё быстро, вести в Городе всегда мгновенно разносятся, но – во всяком случае – спрятаться в Машине Даниил успеет.

Артемий заигрался, на день уже в степи исчез. Может, в Бойни свернул, прокрался как-то и там теперь отсиживается, но иначе, как ребячеством, Даниил это назвать не мог. Вон, Клара его взрослее себя вела…

- А Старшина наш куда исчез? – будто его мысли подслушав, появляется сбоку та. – Мясники молчат, люди молчат, демон столичный мрачный по городу ходит, того и гляди – опять вести нести начнёт недоб…

- Клара.

Она показала ему язык, и Данковский, не сдержавшись, отвесил ей несильный подзатыльник.

- Вернётся, - ласково скалится он. – У нашего Старшины нет выбора. Разве что он в поезд заскочит и в Столицу уедет…

- Не уедет, - уверенно заявляет Клара. – Я тебе как пророчица говорю.

Даниил хмыкает и гладит девочку по шапочке. Очаровательный ребёнок – ещё бы гонору поменьше… ну да это у них семейное-профессиональное. Сабуровых не перевоспитаешь, раз уж их даже мор не переиначил.

А Бурах - не уедет, конечно, не уедет; и волноваться не о чем, и говорить нечего. И инструменты научного интереса Данковского никуда не денутся. Так просто Артемий его не испугает.

Видимо, как-то странно улыбается Даниил, потому что Клара несильно его в плечо ударяет.

***

- Медведь косолапый. Вредный чёрт. Как он там… Суокин сын!

В последнее время процесс раскладывания Артемия по косточкам стал почти традицией – благо в собственное отсутствие проклятый степняк и слова поперёк Даниилу сказать не мог, даже взгляда осуждающего кинуть. Прямо настоящее раздолье.

Данковский лежит на кровати в Машине, кинув плащ прямо на пол, и злобным шипением убеждает потолок в том, что одному из хозяев этого дома верить нельзя, а доверять – тем более. На душе кошки скребутся.

В том, что Артемий вполне может прожить в степи два дня, Даниил не сомневается совершенно – даже Данковскому удалось такое, а сейчас твирь отцвела, перестала лёгкие пыльцой забивать и на сердце оседать – степняку совсем легко станет.

Зато столичному доктору только и остаётся, что пытаться дыру в Машине взглядом высверлить, чтобы у белого со светлыми солнечными прожилками неба напрямую поинтересоваться, где же эту скотину носит.

- Скоти-и-ина, - меланхолично собственную мысль Данковский озвучивает. – Чтоб у него… Многогранник не торчал…

- Надо же, какая ты натура экспрессивная! – голосок девичий от двери доносится, перемежаемый невыносимо издевательским хихиканьем; Даниил с кровати подскакивает, но успевает только ногой передвинуть в сторону плащ.

Клара в Машину заглядывает с таким неуловимо ядовитым выражением лица, что Данковскому остаётся только хмыкнуть – знает ведь, у кого понахваталась.

- Стучаться тебя в детстве не учили? А, ну да…

Клара закатывает глаза и, даже не думая здороваться, плюхается с ним рядом на кровать, беспечно болтая ногами.

- Гаруспика в Бойнях нет, - с какой-то торжественностью возвещает она. – Только сегодня от Оспины узнала. Бегают мясники, горюют, руки заламывают: как же они без своего дорогого Старшины…

- Переигрываешь.

- Ну хорошо, Тая опять куколку потеряла. Грустит.

- Как она только умудряется, ты мне объясни? Портал посреди покоев открывает и туда… теряет?

- Особая степная магия! Тебе не понять.

- Гос-с-споди боже, как же вы меня со своей степной магией…

- Не шипи, змей. – Клара укоризненно смотрит на него, поджав губы, и тут же вскакивает и к электрической катушке подлетает: - А это что?.. Прощальный подарок менху? Я слышала, есть у одонгов такая традиция – невесте перед свадьбой…

- Ты всерьёз спрашиваешь или исключительно ради того, чтобы поговорить самой?

Клара в тот же миг послушно замолкает, но очень красноречиво сверкает огромными от любопытства глазами. Даниил, остатки злости с себя сняв, к ней подходит и начинает рассказывать. Бедная девочка: в степи растёт, образования не имеет – страшно в мир одну выпускать…

***

На третий день терпение Данковского лопается уже всерьёз. И хотел бы на заглянувшую по какому-то делу Клару не срываться, да – поди ж ты, совсем за Артемия боязно становится, сердце его отсутствие не хуже твиринной пыльцы жечь начинает.

- Вот на кой чёрт ты мне это выболтала, а? Тайна же была – даже дураку, - «мне, то есть», - додумывает, - ясно. А ты…

Клара его упрёки встречает взглядом хмурым, но не обиженным; осторожно встаёт на цыпочки, стол рабочий, с которого за последние дни совсем травы исчезли, сменившись бумагами бакалавра, осматривает и резким движением выуживает колбочку. Поворачивается, в несколько шагов расстояние, их разделяющее, преодолевает и её ему протягивает.

- Сцеживай, - требует почти. На недоумённый взгляд неохотно продолжает: - Яд сцеживай. Вроде как там клыком надо зацепиться – и…

- Смешно, - вздыхает Даниил, нервно по колену постукивая и тут же Клару видеть переставая: мысли совсем в другую сторону уносятся.

Похолодало – так резко, что к Данковскому люди повалили с жалобами на головную боль и давление; рекомендации бакалавр не успевал выписывать, благодаря небо, что хоть этим страдать не приходится.

Но бог бы с ними, с людьми; заморозками наверняка последние плоды, какие степь дать могла, побило, изничтожило… А Артемия как не было, так и нет. Где его только черти – и Суок его проклятая – носят?

- Даниил-Даниил, - мелодично и испуганно говорит Клара, садясь напротив бакалавра и голову ему на колени укладывая, - я про тебя знаю, что волнуешься, что на сердце у тебя неспокойно. Расскажешь мне, в чём дело?..

- А то ты не знаешь, - вздыхает Данковский, теребя кожаную перчатку. – Или, меня выслушав, сходишь в Степь и Артемия хозяйским взглядом отыщешь? Тебя он наверняка послушает. Да и в степи не потеряешься – её порождение…

- Чего сразу я? – оторопела Клара, глазами несчастно захлопала – того и гляди, разревётся. Даниил ещё сильнее злиться начинает – в этот раз на себя – и ласково по волосам её гладит.

- Кто мне муж… подопытного вспугнул? Кто тут тайны укладские выбалтывает? Или скажешь, что это была твоя зловредная сестрица?

Клара думает с секунду, вздыхает, признаёт:

- Смешно, – и глаза на Данковского поднимает грустные-грустные: - Так ты не всерьёз?..

Вздыхает Даниил, аккуратно и нежно Клару по волосам ерошит. Дурная совсем девица, глупая, совершенно недогадливая. Ещё одного невольно-близкого-невольно-родного в эту чёртову Степь бакалавр ни за что не выпустит.

Хотя…

***

- Ты ведь знаешь – нельзя тебе туда.

- Знаю.

- С потрохами Степь проглотит, жертву славную примет и косточек не оставит.

- Ну, вероятно, всё же оставит, но ввиду того, что их едва ли кто-то отыщет и уж тем более опознает, я могу согласиться с утверждением…

Клара, перебивая, топает ножкой и ещё крепче вцепляется в плащ Даниила с не очень немой мольбой в глазах. Тот вздыхает тяжело, морщится, но оттолкнуть её и вперед двинуться не пытается – следом ведь увяжется.

Они стоят почти уже в самой Степи – в той её части, которую Данковский ещё может называть с маленькой буквы: неподалёку от кладбища, достаточно, чтобы шум Города стих окончательно, но недостаточно, чтобы потеряться и обратную дорогу позабыть.

Даниил выжидает. Чего – сам не знает; стоит, к степи принюхивается, в глаза туману смотрит и думает, кто первым сдастся: он перед бакалавром расступится или бакалавр, испугавшись и на уговоры девичьи поддавшись, прочь уйдёт.

- Не ходи, - тихонько просит Клара. – Пожалуйста!..

Данковский вздыхает. Холодом дышит Степь, готовящаяся к зиме, но треск её травяного смеха он и из степи пригородной слышит. Когда надоест ему бороться со Смертью, новый бессмертный враг – только чуть от Города на юг уйди…

Клара, конечно, права. Не найдёт он никого, скорее уж сам с концами сгинет – Артемий в этот раз даже проведать не успеет, что Даниил ушёл. Если, конечно, сам Артемий…

От гадостности этой мысли Данковский не выдерживает и сплёвывает в траву.

- Не держи меня за слабоумного. – Он отворачивается от Степи и, обернувшись, находит взглядом неприятно приветливую ограду кладбища. – Мне давно надоело от смерти бегать – должно же быть наоборот.

Клара выдыхает и неохотно выпускает из рук кожу плаща; взгляда пристального, впрочем, всё равно не отрывает – Даниил его чувствует, даже головы не поворачивая.

В сердце вскипает уже позабытый суп из злобы и страха – стоило только расслабиться! Никакого сладу с этой Степью и с этим Старшиной нет… В менху, видимо, по вредности выбирают… А вдруг не вернётся? Или, того хуже, вернётся, да в Бойнях спрячется и, как Оюн этот, не выйдет больше? Коровок будет помогать медвежьей лапой зашибать…

- Нет, скажи мне, пророчица-святая-самозванка – в каком виде он придёт? – больше у себя, чем на самом деле у Клары, спрашивает Даниил, озлобленно покосившись на ехидно шумящий ветром туман. Девочка задумывается:

- Ну, если вернётся…

Данковский отвешивает ей нервный подзатыльник.

- …то есть, когда – то определённо живым, - Клара расфокусировала взгляд, руки чуть приподняла, саму себя пародируя, - а если не вернётся – то мёртвым…

- Вот уж спасибо, дорогая моя, - фыркает Даниил, - а говорила: способности растеряла… Ясновидящая как она есть!

- А ты какого ответа ждал? – хитро Клара щурится. – Я ведь слышала… слушала… Ну расскажи – зачем тебе электричеством его надо было бить, образцов столько брать, сколько там скляночек? Какие у вас с менху тайны? Седой отчего?..

Бакалавр вздыхает шумно. Выговориться хочется, и девочка сама напрашивается – уж что не разболтает, он не сомневается; да только нужно ли… стоит ли…

- …завтра приходи. – Он колеблется с секунду. – В Омут. Проверю кое-что – и расскажу…

Клара кивает серьёзно, осторожно за край плаща Даниила тянет и тот, окончательно сдавшись, за ней следом в Город уходит, стараясь не слушать злорадное Степное хихиканье.

***

Омут за полтора месяца оброс пылью и паутиной, так что Данковский поминутно чихает, каждым движением облачко взметая. Как уснуть удалось – сам не знает: чудом – чтоб ему пусто было – единым.

Одно только тоскливо: Омут без хозяйки умершей куда живее ощущается, чем Машина. В Омуте хотя бы заснуть получается – о высыпании Даниил уже и не задумывается. Не до того.

Как сидящая напротив Клара насморком и чиханием не исходит, Данковский не знает; всё небось степной иммунитет: на твирь все аллергенные силы уходят. Да и сколько таблеток выели они за время эпидемии…

Даниил вздыхает. Клара размышляет, задумчиво опустив голову и глазами в него не впериваясь, и бакалавр ей за то очень благодарен. Долго Данковский с силами собирался, чтобы начать, и за то время девочка в нём взглядом две аккуратные дырки просверлить успела – они чувствовались почти физически.

Клара вздыхает, шапочку на руке вертит; глаза – грустные и серьёзные.

- Во всяком случае, не умрёт гаруспик, - в конце концов заявляет она. Даниилу бы её уверенность!.. Будто почувствовав яд, который во рту его уже образовываться начал, девочка продолжает: - Медведи – они ведь спячку переживают. Всю зиму – без еды, без движения. Неужто неделю…

- Пять дней.

- …в степи не протянет?

- Без движения, - акцентирует внимание Даниил. – Зимой. В спячке. И чёрт бы меня побрал, если он в самом деле в неё залёг в степи, чтоб его мать ему…

Спохватившись, он замолкает и, только зубы сжав до скрежета, качает головой. Плохо дело. Клара понимать должна.

Она и понимает – спокойно, внимательно руки разглядывает да на Данковского взгляды задумчивые бросая. Понимает ведь всё. Всё! И прекрасно! А строит из себя…

Даниил снова чихает. Клара хихикает.

- Неделю – продержится. И больше. А уж вернётся когда… Главное, что медведю жира хватит и зиму пережить.

- Медведю хватит, - шипит, - а обратится в человека – и от голодания умрёт? Или мне его мясом сырым незаметно подкармливать, пока он не…

О том, как лично ему, Даниилу, степную зиму в одиночестве переживать, он уже и речи не ведёт. Никак.

Клара вздыхает:

- Но ты ведь не знаешь наверняка.

- А ради чего я, по-твоему, всё это затеял?! – взрывается Даниил, подскакивая к Кларе и над ней нависая. – Ради того, чтобы хоть в чём-то с этим степняком быть уверенным!

- Мне-то не ври, - ласково говорит Клара. – Из… как ты там говоришь… чистого научного интереса.

Данковский хмурится. Как бы сделать так, чтобы эта девица его знала ну хоть чуть-чуть хуже?..

- В любом случае, из-за его… личностных, мать их, качеств мы сидим сейчас и понятия не имеем, жив ли он, мёртв ли он и собирается ли возвращаться. И если вернётся – уж точно мне на опыты не дастся. Так и будем сидеть и ждать, чего он в следующий раз выкинет.

Клара поднимает на него глаза – тоскливые и подозрительно блестящие – и в живот ему утыкается. С тоскливой злостью гладит её Даниил, волосы чешет. К одонгам, что ли, сходить – вдруг те как-нибудь по траве сориентируются и блудного Старшину отыщут?

Глупая идея.

***

На шестой день отсутствия Артемия от Омута до Машины приходится идти степью – в Городе уже слухи вовсю ползут, а за подробностями, конечно, к Даниилу лезут. Меньше всего на свете собственные беды ему хочется со всякими работягами обсуждать – даже сочувствующими, тем более сочувствующими; и приходится по подмерзающему болоту к Заводам идти.

Потом ведь возвращаться ещё. И хорошо, если только раз.

Один раз поспав в Омуте, Данковский окончательно к мысли пришёл, что в Машине он скорее от остановки мотора – разрыва сердца умрёт, чем Бураха дождётся. Соберёт вещи, в саквояж да по карманам раскидает и в евином доме пока что спрячется от колючей сиротливости убежища менху.

Открывая дверь, Даниил напрягается, ожидая услышать уже привычный голос Клары, но той неожиданно в комнате нет. Неужто бегает, слухи собирает?.. Лишь бы не в степь пошла.

Впрочем, ни той, ни другой проблемы бакалавр никак решить не сможет. Зато колбы и бумаги в саквояж скидывает с жестоким азартом – ну, что первое разобьётся, какая первая порвётся?

Когда всё уцелело, а мелочи по карманам поместились, Данковский искренне разочаровался.

Из Машины он выходит, почти не таясь, будто никаких рабочих вокруг шнырять не может; но его не то понятливо в покое оставили, не то просто в поте лица трудились – вокруг, к счастью, было пусто.

Радуясь своему счастью, в заброшенный, чужой Омут Даниил пошёл по шпалам. Степью только станцию обойдёт – ну их всех к суокиной бабушке…

***

Его будит громкий стук в дверь, но просыпается Даниил, только когда непонятная девочка защебетала что-то про Укладскую благость и, взмахнув ему рукой, умчалась в сторону Узлов. Данковский выругался себе под нос, оделся мгновенно, на всякий случай саквояж прихватил и следом побежал – благо девица его вежливо у моста подождала.

Провожает она его только до Станции, не переставая что-то щебетать про праздник в Бойнях и всетермитские гуляния – причём с таким вожделением она их описывает, что Даниил ёжится, представляя, какими могут быть увеселения мясников. Но около вагонов девочка взмахивает рукой маленькой фигурке, стоящей чуть поодаль, и прочь убегает. Морок, иначе не скажешь.

Мальчонка впереди приближается – и неожиданно оказывается страшно серьёзным Спичкой. Данковский вздыхает почти радостно:

- Ну хоть ты мне объясни, что происходит?

- Самозванка лучше расскажет. – Мальчик кивает на восток. – Пошли скорее, а то тебя и так очень долго будили…

Даниил громко вздыхает.

Зато, когда Спичка притормаживает у Машины, вдохнуть не может вовсе. Догадка – кажущаяся совсем уж слащаво-нереалистичной – сжимает горло в крепкие тиски; бакалавр, не глядя, достаёт какое-то из давно заготовленных сокровищ, мальчику бросает и с неожиданной для самого себя злостью распахивает дверь, чуть не грохнув ею об стену.

Спичка понятливо исчезает в тот же миг. Чтоб все были такими сообразительными.

Влетев внутрь, с секунду Даниил привыкает к полумраку, а затем понимает, что – чутьём ли, сердцем ли – прямо в прекрасно знакомые светлые глаза, теперь лучащиеся виной, смотрел.

Каким чудом ему удаётся саквояж не в лицо Бураху запустить, а на пол поставить, Данковский не знает. Взгляда, жестокого и голодного, он от глаз Артемия не отводит и скорее слышит, чем видит тихо пискнувшую в углу за его спиной Клару; на этом она благоразумно остановилась, не пытаясь на линию огня встать.

Бурах выглядит отвратительно. Под глазами пролегли синяки, щёки впали; обычная его щетина превратилась за неделю в короткую бороду. Одежда, вероятно, висит мешком.

Но – вот так чудо! – он жив! И за это чудо Даниилу хочется его только придушить – медленно, с удовольствием наблюдая за тем, как беглец беспомощно хватает ртом воздух. Будто прочитав его мысли, Артемий отводит взгляд, утыкая его в стол.

Впрочем, оправдываться не пытается – видимо, боится. Данковский криво ухмыляется, молча из саквояжа достаёт не вытащенную вчера банку консервов и чуть подрагивающими пальцами ставит её на стол. Бурах жадно сглатывает слюну. Клара издаёт ещё один писк.

Молча садится Даниил напротив за сооружённый за полтора месяца обеденный стол, молча наблюдает, как быстро куски исчезают во рту изголодавшегося Артемия. Клара несмело выбирается из угла и садится на кровать, буравя обоих глазами.

Кажется, Бурах и хочет чего объяснить, да, встретившись с Данковским взглядами, только глухо вздыхает. Даниил поджимает губы.

Доедает Артемий быстро и баночку в сторону отставляет. Вздыхает. Но говорить начинает почему-то Клара:

- Его я нашла. К Ласке с молоком ходила, возвращаюсь – он на глыбах лежит, смотрит…

Даниил не отвечает. Бурах взгляда не отводит. Девочка продолжает из чистого упрямства:

- …голодно и грустно! Я к двудушникам сбегала, тебя сказала привести, а сама, ну…

- Дотащила, - глухо констатирует Артемий.

Бакалавр выгибает одну бровь и встаёт так внезапно, что Клара громко ойкает. Менху обходит, к себе разворачивает и резкими движениями начинает ему одежду расстёгивать; Клара краснеет и невольно придвигается ближе.

Под курткой и рубашкой, правда, совсем ничего интересного. Только косточки очень уж видно хорошо – по ним Даниил пальцем проходится, будто пересчитывая; на немногочисленные синяки надавливает и – ни слова не произносит, только хмурясь и кривясь.

Артемий вздыхает еле слышно, но осмотру не противится – только руку осторожно к голове Данковского тянет и в волосы пальцами зарывается. Даниил шаг в сторону делает, смеряет Бураха презрительным взглядом, но тот упрямо к голове тянется. Бакалавр, беготню по комнате ниже своего достоинства считая, остаётся в этот раз на месте, но глаза его Клару заставляют встать и понемногу начать думать, в какой части города взрыв её меньше всего заденет.

Гаруспик его волосы перебирает, будто выискивая что-то, и одними губами слова какие-то проговаривает; бакалавр перчатку снимает и неожиданно по голой груди ногтями проходится – Артемий морщится от боли, Кларе взглядом куда-то указывает, наклоняется вниз…

Девочка отступает спиной вперёд, на происходящее глядя с заметным интересом. На лишение Даниила одежды она в щёлочку подглядывает, а когда дело на кровать переходит, гордо отворачивается и идёт прочь.

Эти страницы она в отцовских романах всегда пропускает.

Chapter Text

- Ты разрушил его, Бурах, - голос на хрип сорвался, в груди - пусто; если и было там что-то, теперь ничего не осталось: тянущее, ноющее ничто. - Величайший шедевр... Чудо, воплощенное в жизнь...

- Спица, которую в сердце города вогнали, что ныла, болела, Чуму вызвала...

- Чуму твой отец из Степи принес!

Артемий обнажил зубы, оскалился, словно дикий зверь, показалось, что сейчас ударит. Но нет, он не не замахнулся даже, только с ладоней, до боли в кулаки сжатые, кровь капать начала.

Кап. Кап. Кап.

Так же кровил обезглавленный Город. Так же кровили сердца Стаматиных, лишившихся величайшего своего детища.

- О чем ты думал? - прошептал Даниил, с ненавистью на врага-соратника своего глядя. На того, кого он чуть в пустоту в груди не впустил. - Ты хоть о чем-то думал?

Вместо ответа Артемий окровавленными руками в сумку полез, склянку какую-то вытянул, Данковскому протянул молча. Злой смех горло царапать начал, Даниил пятерней волосы свои взъерошил, дернул так, что в глазах от боли вспыхнуло, а в ладонях волоски темные остались.

- Откупиться хочешь?

Панацею он у Бураха вырвал, склянку рассмотрел, принюхался и, прямо в глаза Артемию глядя, швырнул в стену. Оскалился, ухмыльнулся безумно почти, хотя какое к чертям почти - безумен он был. От горя, от ненависти, от пустоты, от надежд обманутых.

Приступ тут же, словно в насмешку, скрутил; Даниил кашлем зашелся, едва не упал, в воздухе слепо руками зашарил и нашел. Уцепился за куртку до последней царапинки знакомую, почувствовал, как держат его, упасть не дают и, как только тьма перед глазами рассеялась, оттолкнул по-прежнему молчаливого Артемия. Взгляд его поймать хотел, чтобы увидеть там что-то, но Бурах уже отвернулся и из Омута вышел. Дверь хлопнула подобно выстрелу из артиллерийских орудий Блока. Даниил вслед бы ругательство кинул, да что толку, не услышит. Сполз на пол, лег на дорогой ковер, руки раскинув и прислушался. К тишине.

Сколько дней назад умерла Ева? Как давно опустел Омут?

Как давно под этой крышей живут только мертвецы и призраки?

Смех бился, душил, легкие рвал, из горла хриплым кашлем исторгался. Даниил на живот перевернулся, до лестницы на четвереньках дополз, а там уже на ноги поднялся. У него оставался еще детский порошочек. Добраться бы до него только...

В своей комнате Данковский медленно стянул плащ, кожу змеиную, ослабил алый платок, подумав, вовсе стянул его с шеи. Куда тот упал, не посмотрел даже.

Рукава закатать, замерить пульс, записать показания в дневник - механически. Не факт, что когда-нибудь ему пригодится эта информация.

Желтая коробочка взгляд притягивала, гипнотизировала. Даниил открыл ее, на пыльную субстанцию с отвращением посмотрел: кто бы знал, как надоела ему чертова пыль за эти дни. Кто бы знал, как все ему надоело.

Вслушиваясь в отдаленные пока еще выстрелы, Даниил запил порошочек твирином и упал на постель. Вместе с хрустальным шелестом осыпающейся на речной берег мечты, бакалавр чувствовал, как скручиваются в тугую спираль его внутренности, и потерял сознание.

***

- Дяденька Бакалавр, не умирайте только... Держитесь.

- Ты о чем, Спичка? Что ты вообще забыл здесь, обещал же уши надрать, если на улице увижу...

- Так мы не на улице. Мы в Омуте, дядь Бакалавр. Вы не видите разве?

Хрипло каркает странный Мортус, отказывающийся называть свое имя и свой номер, Спичка чуть не плачет, за спиной у него тень чья-то, высокая, мрачная. Мортус ее боится, клювом дергает, когда тень треплет волосы мальчишки и глухо сообщает:

- Присмотри за ним. Я ненадолго.

- А если он...

- Ничего с этим упрямцем не станется. Пусть попробует помереть, я его потом так вскрою, что пожалеет, что в Степь приехал.

- Я и так уже... пожалел...

Тень хмыкает, раскаленную ладонь к горячему лбу прикладывает, стоит так недолго и уходит. Даниил слышит, как растворяется в воздухе Мортус, наконец-то комнату свою в Омуте различает. Спичка его осмысленному взгляду не верит, хохлится, как воробей, плотнее одеяло подоткнуть пытается.

- Не холодно мне, не холодно... - фыркает Данковский. - Воды дай...

Мальчишка послушно к кувшину бросается, полный стакан от усердия наливает и ойкает, когда в дрожащих руках вода проливается, оказывается на одеяле. Зажмурившись, не выдерживает и выдает, что у Даниила глаза от возмущения на лоб лезут:

- Дядь Бакалавр, вы вроде умный доктор, но такой дурак!

- Sed semel insanivimus omnes...

- Чего-о-о? Опять бредите?

- Бред, Спичка, - это форма бессознательного... Бессознательное сном является в сознание...

- Спите уж, - мальчишка укладывает Даниила обратно в постель и, вглядевшись в спокойное расслабленное лицо, облегченно вздыхает.

***

Его маленький охранник возмущался, отказывался выпускать Данковского на улицу, кашей какой-то накормить пытался, угрожал гневом Старшины, чем только сильнее подстегивал Даниила начхать и на постельный режим, и на собственную слабость.

Артемий, как выяснилось, нашел его через несколько часов после разрушения Многогранника, Артемий позаботился, чтоб он не сдох от собственного лечения, Артемий Спичку к нему приставил, благо мальчишка только рад был полезным оказаться.

С каждой заслугой Артемия Даниилу все сильнее хотелось взглянуть в глаза его бесстыжие и, наплевав на все свои принципы, хорошенько отметелить Бураха. Кулаками.

Останавливала, как ни странно, мысль, что хирург, виноватым себя чувствуя, сопротивляться не будет. Злость безумная в груди раскаленной змеей ворочалась, подначивала, но Данковский предпочитал безумием своим наслаждаться, а не отдаваться в его власть. Хватит, и без того слишком многие управлять им и жизнью его могут.

Все равно Артемий не приходил.

- Дядь Бакалавр, ну что вы, как маленький. Поешьте, а то хуже Таи!

Даниил скривился, забрал у Спички миску с кашей - жидкой и пустой. Самое оно для ослабленного организма, но такая мерзость, что от одного вида, от одного запаха тошнота накатывала. Было бы только чем тошнить, кроме желчи...

- Давайте, давайте, - мальчишка похлопал его по плечу. - Ложечку за меня, ложечку за Гаруспика...

Поймав злющий взгляд, Спичка ойкнул и из комнаты пулей вылетел, только по лестнице старые ботинки затопотали.

Город оживал. Панацеи теперь было - пить не перепить, из чего бы не варили ее Бурах и Рубин, но действовала лекарственная отрава из жертвенной крови безотказно. Власти не давали больше знать о себе: то ли вместе с Многогранником и их тихий сад разрушился, то ли разочаровались в судьбе Города и решили новую игру начать, позволить игрушкам жить дальше, как вздумается. Даниил и хотел бы обсудить это с кем-то, но боялся, что после такого совсем свихнется. А безумие и сумасшествие он предпочитал все-таки отделять друг от друга.

Омут тоской окутывал, голосами призраков в уши стонал. Не мог Данковский в этом доме долго один быть, не хотел.

Под его шагами лестница почти не скрипела.

- Скажи мне, Спичка, - миску с так и недоеденной кашей он в подвесной шкаф убрал, куда низенькому мальчишке не дотянуться было. Не забыть бы выбросить потом. - Бурах сюда не заходил ни разу, потому что это Старшине не по статусу, или потому что боится?

- Потому что времени у него нет, - Спичка его маневр с кашей заметил, конечно, обиженно руки на груди скрестил. - Сначала панацею нужно было сделать, потом с Полководцем и Инквизитором разобраться, правителей Города в себя привести: Каины свихнулись дружно, Сабуровы страдали, у Ольгимских одна Капелла осталась... Теперь еще и Уклад требует, чтобы он в силу вошел, смерти Оюна им недостаточно было... Если бы вы хотя бы ему помогали, а то из докторов только он с Кларой остался, да от Самозванки толку...

- Ладно, ладно, понял я, - Данковский вздохнул, на насупленного мальчишку поглядывая. - Если Гаруспик не идет к Бакалаврку, Бакалавр сходит к Гаруспику. Знаешь, где он?

Спичка ойкнул, головой замотал.

- Нельзя вам туда, дядь Бакалавр. Туда даже не всех степняков пускают, а вы ж совсем чужой, вас возле кургана увидят если...

- Возле кургана, значит, - мальчишка рот себе запоздало зажал, но главное Даниил услышал. - Помню это место.

- Не ходите, дядь Бакалавр! - Спичка с ужасом почти священным смотрел, как Данковский плащ натянуть пытается. - Придет Гаруспик, завтра утром вернется, я сам его вам приведу, только...

На рукаве мальчишка повис, с таким искренним беспокойством Даниила уговаривал, что не удержался доктор, обнял его коротко и, пока не передумал, из Омута вышел. Спичка на пороге остался, спину ему взглядом обиженно-тревожным прожигал. Ну, да плащ змеиный не прожжет.

За неделю, что с разрушения Многогранника прошла, похолодало - только тому, кто эту неделю на улицу не выходил и заметно. Даниил решил на уродливую лакуну, где раньше Чудо в бумажно-хрустальные грани пойманное стояло, не смотреть, но уже на мосту не удержался, оглянулся. Все равно за туманом не видно ни черта было. Оно и к лучшему.

Все как обычно, но все совсем не так.

Обычно! Будто не жалкие полмесяца прожил Бакалавр в Городе, а целую жизнь!

Без саквояжа в руках непривычно было и все-таки холодно. Из груди холод шел, ладони в перчатках морозил, шею с наспех намотанным платком. Кажется, с Даниилом здоровались. Кажется даже, он что-то отвечал. Интересовался здоровьем, желал доброго вечера, просил кому-то передать привет. И дышал. Твирью ядовитой: меньше, меньше ее в воздухе стало, отцвела почти, почти освободила горожан от своей власти, туман речной очистила, но до конца не исчезла.

Темнеть уже начало, когда впереди показались трубы заводов. Даниил не помнил, во сколько из дома вышел, ускориться решил, запыхался уже через сто метров и сбавил шаг. Все равно Спичка сказал, что Артемий к утру со своего ритуала вернется, так что успеет. Чем бы не был степняк занят, успеет.

Степь стрекотала, шуршала, пальцами травяными тянулась, сухими стебельками царапала плащ, как будто великоватым за дни прошедшие ставший.

Как же он Степь эту ненавидит.

Безумие, в траву сорную заключенное, безумие в воздухе пыльцой разлитое, безумие, его до самых корней отравившее, перемоловшее и выплюнувшее. И Бурах этот хуже всего.

Возле темного - слишком темного для места, где должно было свершиться какому-то ритуалу, - кургана Даниил остановился, задумался. Разглядел вроде полоску света глубже в Степи. Костер одонга? Еще какой-нибудь дикий элемент местного фольклора?

Да какая разница.

Сплюнул вязкую слюну, пожалел, что воды с собой не захватил и пошел. Вперед. Прямо на свет. Словно мотылек.

А Степь пускать его не хотела, и травы оплетали ноги, задержать пытаясь. Да куда им бороться было с упрямцем, главным противником своим смерть избравшего?

Свет приближался, воздух густел, по легким ледяные рыбешки плавали и в ребра бились, бились... Знакомая темная фигура в круге света показалась, разглядеть удалось знаки - кровью? краской? - нарисованные... И жертвенный кинжал, который Артемий, вздохнув коротко, одним движением себе в грудь вогнал.

Даниил думал, ничто его в этом Городе изумить-напугать не сможет. Даниил думал, в груди у него не сердце, а мотор механический, пустота тянучая.

Даниил вообще много о чем думал, но крика-вопля не сдержал в тот момент:

- Бурах!

Он обернулся, лицо - маска демона - от боли от изумления искривилось, Артемий прохрипел что-то... А потом Даниил моргнул, на миг глаза открыл и перед собой увидел медведя.

Степь хохотала ему в спину, ветер доносил звериный рев.

***

- Ойнон, - Артемий пальцами перед носом Даниила пощелкал. - Ты уснул?

- А ты дашь мне поспать?

- Если ты очень попросишь...

Что ты с ним делать будешь. Даниил вздохнул, зашипел, когда Бурах поцеловать его потянулся:

- Уйди от меня, дед колючий. Побрейся сначала.

- Ты и сам заросшим выглядишь, - фыркнул Артемий, но попытки поцеловать оставил, только бородой о плечо потерся, щекоча. - Так волновался за меня, что не ел, не спал?.. - принюхался, зараза, осклабился: - ...не мылся?

- Пошел вон.

- В Степь? Еще на недельку?

В следующий момент, когда острые зубы вонзились ему в загривок, Артемий взвыл. Совершенно не по-медвежьи, но сейчас он мало об этом заботился.

- Данковский, черт тебя!..

- Ну надо же, - Даниил губы окровавленные облизнул, а глаза у него шальные были и злые: - И фамилию мою знаешь, когда припрет.

- Лучше бы я тебя не будил... - Артемий с постели скатился, пошел бинты искать, благо теперь-то в них дефицита не было. - Лежал бы себе дальше, кошмарами любовался: тихий, спокойный, делай с ним, что хочешь...

По спине стекали горячие ручейки, плечами шевелить больно было. Даниил тоже поднялся, дернул Артемия за локоть, к шипению болезненному безучастным остался. Усадил на стул, бинт с перекисью забрал, полил на ранку щедро, явно причиняемой болью наслаждаясь.

- Когда ж ты мне нервы трепать перестанешь, Бурах?

- Я большой мастак в игре на этом всенародно любимом инструменте, ты разве еще не понял, ойнон?

Не выдержал Даниил и отвесил-таки бессовестно ухмыляющемуся Артемию подзатыльник.

Chapter Text

Артемий смотрел на Даниила голодно и жадно. Тот этот взгляд встречал с раздражением, подперев щеку рукой и хмурясь, но Бураха, кажется, это вполне устраивало. На стоящую перед ним тарелку с ароматным мясом он внимания не обращал совершенно, пожирая взглядом мужчину перед собой.

Данковский цыкнул на него, и менху донельзя театрально опустил голову, понурившись. Очень хотелось громко заскрипеть зубами, но Даниил сдерживался.

- Начинаю понимать, почему одонги живут в Степи, - задумчиво проговорил Артемий, вгрызаясь-таки в почти царское подношение. – Такой аппетит нагуливаешь… Разве что невесты посговорчивее.

Прилетевшую ему в нос ложку Бурах проигнорировал с бесстрастностью истинного менху, чтоб ему пусто было.

- Одна невеста тебя из Уклада до сих пор ждёт – дождаться не может. Будет учить тебя правильно следовать линиям, чесать за ухом лапой…

- …я медведь, а не пёс!

- …и кормить станет с ложечки исключительно подходящей для медвежонка пищей.

- С той самой ложечки, какая тут в воздухе летает не магией степной, но столичной физикой?

- Barba crescit caput nescit, - деланно закатил глаза Даниил, тайком наслаждаясь наконец появившейся ухмылкой на губах Артемия.

Вся виноватость с него слетела ещё днём ранее, стоило только из кровати вылезти; правда, теперь он то и дело мрачнел, разглядывая несколько расширившуюся седину Данковского. Первое время это ещё доставляло тому удовлетворение (пусть этой туше будет стыдно!), но в конце концов начало раздражать.

По весёлому медведю Даниил, во всяком случае, скучал куда сильнее, чем по сумрачному степняку, которого то и дело пытался состроить Бурах.

- Как же ты любишь латынь, - фыркнул он, сощурившись. – И чего она тебе покоя не даёт?

- Да вот прилетел тут степной демон, изгнать пытаюсь. А что, Бурах, это ты?

Тот, торжественно сделав вид, что укол прошел мимо, воткнул в мясо вилку и, проследив за взглядом Данковского, с удовольствием погладил бороду.

- Кто, как не я?

- Самодовольством не захлебнешься, Бурах?

- Ну ты же в эго не тонешь. А я с тебя пример беру, ойнон. – Он схватил приборы и отсалютовал ему вилкой; ухмылка угрожала порвать кожу и вырваться за пределы лица. Даниил довольно улыбнулся в ответ, наклонился и почти в самые губы ему проговорил:

- Barba non facit philosophum.

- Ойнон!

Пока Артемий собирался с мыслями и думал, не обидеться ли ему всерьез, Данковский аккуратно вынул приборы из его рук, отрезал себе кусок мяса и быстро отправил его в рот, после чего довольно откинулся назад. Получилось жаркое вполне вкусным; слегка недосолено, но этот медведь должен быть благодарен и за то, что перед ним не поставили жидкую кашу (как хотелось) или сырое мясо (как было необходимо для исследований).

Бурах проследил за этим не без интереса и внимательно вгляделся Даниилу в глаза. Серьезно, будто он это готовил, спросил:

- Вкусно?

- Вполне, - деланно задумчиво проговорил Данковский. – Несколько мешает шерсть, но тут уж…

- Подойди к этому философски, ойнон, - Артемий подпёр щеку рукой, - лучше мясо с шерстью, чем шерсть вместо мяса.

Даниил фыркнул, легонько стукнул менху вилкой по носу и, как только тот вынул ее из его рук, опер голову о кулак и задумчиво вздохнул.

- И все же – чем ты там занимался, олух мой?

Артемий вздохнул, посерьезнел. Даниил выгнул бровь – опять впал в состояние коренного степняка или в самом деле что важное скажет? Но менху смотрел на него так внимательно и испытующе, что Данковский постарался умерить свое недоверие.

- У меня было видение от матери Бодхо, ведшей меня сквозь Травы и Землю; я зрел ее глазами пять дней, дабы ведать ее Укладом по ее Замыслу. День ушел на то, чтоб в степь уйти, день на то, чтоб вернуться.

Скотина какая, подумал Даниил, с умным видом склонив голову набок. Какую же чушь придумывает на ходу. Но поддержать начинающего актера было необходимо, так что Данковский покивал, уточнил вкрадчиво:

- И что ж ты зрел?

Артемий не смутился.

- Я зрел Удурга и будущее его, и прошлое. Были в том видении змеи, небесный пламень извергающие, пророчицы с руками, зеленым светом пылающими, шествия с факелами и пляски твириновых невест под окнами Омута.

- Ой, как интересно! А карточных игр при этом не показано было?

- Я не вправе трактовать видения так вольно.

- Barbam video, sed philosophum non video.

- Да оставишь ты мою бороду в покое, в конце-то концов?! – Бурах оскалился, в защитном жесте положил руку на подбородок; глаза его опасно сверкнули - по-настоящему хищно. Даниил вздрогнул, но тут же взял себя в руки и ответил раздраженным шипением:

- Как только уберешь причину, исчезнет и следствие. Простейшая математическая зависимость.

Бурах демонстративно отодвинул тарелку, сложил на груди руки и слегка задрал нос, явно горделиво демонстрируя яблоко раздора. В принципе, Даниилу она почти нравилась – подровнять бы ее только, а то Артемий больше на крестьянина походил, чем на Старшину… Тем более, что даже неотесанные мясники брились чаще, чем этот медведь.

- Ты от меня не отстанешь, да? – спросил Бурах зло; впрочем, в глазах у него огнем светился азарт. – Я не отступлюсь, ойнон.

- Дорогой мой гаруспик, - оскалился Даниил в ответ, - мы уже не два дня знакомы. В твоих силах мой ответ предугадать.

Артемий вдруг ухмыльнулся – очень знакомо и тепло; кивнул резко, чуть нахмурился. К счастью, знали они друг друга достаточно, чтобы не объявлять начавшуюся войну показными рукопожатиями и недовольными вскриками.

На несколько мгновений Данковский отчётливо почувствовал эфемерный запах азарта, которым заполнилась Машина.

***

К несчастью, первый раунд остался за Бурахом.

Даниил проснулся довольно поздно – может, сказался стресс последней недели, может, тепло от туши Артемия действительно так сильно его убаюкало. Так или иначе, когда Данковский открыл глаза, Бурах уже стоял около своих перегонных аппаратов и что-то быстро строчил на обрывке плохонькой бумаги.

- Доброе утро, ойнон, - с нежностью проговорил он, не поворачивая, впрочем, головы. – Как настроение? Лицо часом не исколото?

- Если ночью ты не вырвался и от стены не отвернулся – нет, - лениво огрызнулся Даниил, силясь пригладить встрепанные со сна волосы. Те упрямо пытались завиться, что вызывало смутное раздражение у Бакалавра и смех в кулак – у Артемия. – Впрочем, едва ли у тебя была такая возможность.

- Да уж, - Артемий смешливо покосился на него, - не знал бы, что ты у нас страшный доктор из Столицы, решил бы, что без мягкой игрушки засыпать не умеешь.

- Никогда не поздно привыкнуть к хорошему – тем более, когда судьба дала тебе самого большого плюшевого медвежонка…

Артемий показно вздохнул, закатил глаза и отвернулся к записям. Даниил лениво сполз с кровати, закутавшись в одеяло, с секунду посидел на полу. Почесал подбородок, поморщился и лишь затем поднялся – утренняя щетина раздражала его даже наощупь. Как только Бурах это терпит…

Одеваться бакалавру было откровенно лень, так что он наскоро соорудил из одеяла что-то наподобие плаща и гордо прошествовал мимо Артемия. Вопреки ожиданиям, он не стал опускать шутки на тему латыни и связи оной с одеянием Даниила, которое неизменно ассоциировалось у него с римлянами. Эх, степняки и их дурные ассоциации…

- Бурах, твою мать! – Данковский охнул, когда на полпути к импровизированному умывальнику оказался в медвежьих объятиях. Артемий на шипение не среагировал, только сильнее руки сжал и Даниила к себе прижал.

- Есть такая штука, ойнон, - взаимность… - В голосе менху отчетливо слышалась ласковая издёвка. – Сегодня ты меня чуть не задушил. Как я мог не ответить тебе тем же?

Данковский вздохнул, в лапищах его извернулся и оказался к Артемию лицом к лицу. Нахмурился, губы поджал; в светлые и бесстыжие глаза взглянул и, привстав на цыпочки, поцеловал менху в скулу.

- А теперь, радость моя, выпусти меня, - произнес Даниил ему в самое ухо. – Я не потерплю наличия двух обросших балбесов на квадратный метр этой комнаты.

Артемий не среагировал. Данковский заворчал, завозился, исподлобья на него взглянул и широко, хотя и чуть смущённо ухмыльнулся:

- Ну Бурах, что за выражение лица? Ещё немного – решу, что вы вознамерились меня съесть. – Он дотронулся указательным пальцем до подбородка менху, попытался его приподнять. – Медвежьи гены проснулись, человечинки захотелось?.. Так и знал, что вчера надо было не извращаться и мясо давать сырым!

- Ты так много болтаешь, когда волнуешься, - наконец выдавил из себя Бурах, заставив себя закрыть рот и Даниилу улыбнуться. – И мы же вроде на ты с первой ночи…

- Ой, менху, - недовольно зашипел Данковский и положил ладони ему на грудь, - твою бы педантичность да в нужное русло… И выпусти меня наконец, не одним тобой живу!

Бурах послушно разжал руки, быстро и нежно поцеловал Даниила в макушку и с улыбкой проводил взглядом волочащееся по полу одеяло, которое всё ещё кудряво-растрепанный со сна бакалавр тщетно пытался подобрать, тихо и нежно ворча.

Однако Артемию пришлось оторвать от него взгляд и снова уткнуться в записи. Афанасьева с Кожевенного ногу повредила – бинтов набрать; Хмельницкие слегли все – не то грипп, не то дом на сквозняки проверить надо; Ильина…

- Бурах, а куда ты бритвы задевал?.. – Даниил наклонился, пошарил рукой по полу. – Найти не могу.

- На столе посмотри.

- Я не настолько слепой!

- То есть все же слепой?..

- Не уходи с темы, медведь.

Бурах промычал нечто невразумительное, краем глазом отмечая стремительный взлет бровей Даниила. Тот сложил руки на груди и поджал губы:

- Бурах. Бритва. Где?

- Понимаешь, ойнон, - Артемий с самым безразличным видом вычеркнул что-то с листка, - у Ильиной… может, знаешь ее, в Створках живёт недалеко от лавки – воспаление было. Операция требовалась срочная.

Бровь Даниила дернулась. Менху едва подавил желание ухмыльнуться, но совладал с собой и с прежним видом продолжил:

- Мне был остро необходим анальгетик, но лавка была закрыта. А сам знаешь, где можно ночью достать обезболивающее…

Данковский шумно выдохнул, подтянул сползшее с плеча одеяло; это выглядело бы угрожающе – пугать бакалавр умел, можно сказать, только тем и жил, - если бы не его умилительная растрепанность. Выглядел Даниил сейчас не змеёй, готовящейся к атаке, а раздраженным, но очень пушистым котом.

- Бурах. Ты. Обменял. Мои бритвы. На мерадорм?

- Неужели клятва Гиппократа не велит нам жертвовать всем на благо здоровья пациента, ойнон? – Улыбку Артемий сдерживать уже не мог, чем заставил Даниила нахохлиться ещё сильнее.

- Удивишься. Не велит! – Бакалавр властным жестом закинул одеяло через плечо, смахнув пару склянок (к счастью, пустых) и даже того не заметив. – Ни слова не помню в присяге про обмен бритв на лекарства.

- Очень жаль. Может, перечитаешь ее, ойнон? – ласково предложил менху и широко ухмыльнулся ответному взгляду доктора. – Да ладно тебе. Денёк походишь небритый. Вечером притащу новую… а к тому моменту тебе, может, понравится…

Данковский так сильно закатил глаза, что на мгновение Бурах почти испугался; но уже через секунду Даниил подскочил к нему и вцепился в бороду, замаскировав это движение под очень агрессивное почесывание.

- Дорогой мой гарус-спик, - прошипел он, щурясь, - в отличие от вас и ваших лишь отдаленно напоминающих цивилизованные нравов, я предпочитаю иметь на своем лице как можно меньше неуместной растительности. Во-вторых, она всё ещё, черт бы тебя побрал, колючая! – Бакалавр раздражённо отдернул руку. – Неудобно. Фи.

Он отвернулся и принялся быстро одеваться. На мгновение Артемию стало жаль импровизированную императорскую тогу.

- Ты немедленно дашь мне скальпель.

- Будешь срезать с меня скальп? – невинно поинтересовался Артемий, заставив Данковского разве что не зашипеть.

- Нет уж, с себя. До чего ты цивилизованного человека доводишь, Служитель?

- Пойми, ойнон, я не могу доверить тебе свой инструмент! Выпустить его из рук, передать орудие, запятнанное кровью Линий, в чужие руки – какими бы родными они Служителю ни были…

По вновь закатанным глазам Артемий понял, что можно не продолжать.

- Видит бог, я ещё думал, что дело можно решить миром. Но вы, Бурах, перешагнули все известные мне границы!

- Всего лишь поставил эксперимент, может ли змейка быть шерстяной, - невинно протянул Артемий. – Все во имя науки, ойнон!

В ответ Даниил так громко хлопнул дверью, что менху не выдержал и в голос расхохотался.

***

Из Боен Артемий вырвался с боем уже к закату. Страшно представить, как много дел могло скопиться за жалкую неделю отсутствия Старшины, сколько требовало внимания и сколько мясников, не жалея себя, вцеплялись в Бураха с просьбами самого разного толка. Бредя Степью к Машине, ему не хотелось ничего – только поцеловать кого-нибудь на ночь и завалиться спать.

Впрочем, мысль об утренних шутках о зимней спячке его слегка взбодрила – не хотелось самолично нести Данковскому новенький штык в его и без того обширный арсенал. Отвесив себе пару лёгких оплеух, Артемий заставил себя выглядеть бодро и в их с Даниилом убежище вошёл свежим, как слегка полежавший, но огурчик.

К его великому разочарованию, Данковский на его приход не среагировал, склонившись над столом, где колдовал – простите, разумеется, проводил крайне рациональные эксперименты над колбочками. Рассмотреть подробности Артемий не сумел, но пока Даниил не пытается выкачать у него кровь для экспериментов – ему не было причин волноваться…

Главное сейчас – ему случайно такую идею не подать.

- Бурах, - вместо приветствия бакалавр кивнул, не поворачивая головы. – Ты припозднился. Прости, не могу отвлекаться…

- Конечно, ойнон.

- Кофе на столе. Еда пасется в поле. Я…

- Очень правильно расставляешь приоритеты?

- Занят. Умерь сарказм, Бурах, от тебя сонливостью несёт за километр. Я в этом разбираюсь, уж поверь. А кормить – я тебе, к счастью, не невеста и не Тая. Клару можешь к этому делу приладить.

Кажется, он хотел добавить что-то ещё, но вместо этого взмахнул волосами и ещё ниже склонился к столу. Артемий недовольно покачал головой: глаза сломает, а где ему в степи очки нормальные найдешь?..

Впрочем, недовольство его утихло, стоило попробовать ещё теплый кофе. Было подозрение, что готовили его не лично ему, ну да спасибо бакалавру, что хотя бы сразу две чашки заварил.

Артемий сел на стол, с довольным стоном вытянул ноги – Даниил тихо хмыкнул, услышав это, - и с удовольствием сделал несколько глотков. Жизнь стала обретать краски, отличные от сонных, что не могло не радовать.

Вместе с кофеиновой бодростью вернулся и интерес. И что, что не кровь? Было бы секретом – сбежал бы в Омут. А в Машине никаких секретов от менху быть не может, будто он не знал, к кому селится…

Данковский чуть вздрогнул, когда его обхватили за плечи, и зашипел – впрочем, настолько тихо, что это и за протест счесть нельзя было. Артемий перегнулся через его плечо, с интересом взглянул на стол: склянки были наполнены чем-то густым, но прозрачным.

- Что это?

- Промежуточный результат исследований, - уклончиво ответил Даниил, покосившись на Бураха. – Если бы ты немного подождал… Впрочем…

Данковский задумался, почесал гладко выбритый подбородок.

- Хочешь лицезреть финальный этап ad oculus? Это может стать настоящим прорывом, который зажжёт угасающий фитиль…

- Ойнон.

- Значит, хочешь.

Даниил очень осторожно взял одну из колб – наименее заполненную и с довольно широким горлом; поставил ее перед лицом Артемия – видимо, чтобы тот мог лучше видеть. Бакалавр и его любовь к сценическим эффектам - что-то должно быть неизменным в подлунном мире.

Пауза затягивалась. Не совсем понимая, что от него требуется, менху наклонил голову и всмотреться в жидкость – а ну как это…

Мысль он додумать не успел – Данковский стремительно чиркнул спичкой и бросил ее в склянку.

На какую-то долю секунды Артемия ослепила вспышка; из колбы вырвалось мгновенно разгоревшееся пламя – маленький взрыв, чудом не разбивший стекло. К счастью, он успел зажмуриться, а Даниил – ещё и прикрыться ладонью.

Пламя обожгло шею, опалило лицо; инстинктивно менху принялся истово сбивать перекинувшийся на него огонь. К счастью, сильно распоясаться он не успел, и дело было кончено за пару секунд.

Артемий выдохнул и повернулся уже было к Данковскому, но слова сочувствия по поводу неудавшегося эксперимента застыли у него в глотке.

Даниил улыбался и хихикал в кулак. Чем сильнее вытягивалось лицо менху, тем сильнее его разбирал смех; вскоре он уже смеялся на всю Машину, оглушая Артемия озорным хохотом.

Артемий глубоко вздохнул. Подошёл к зеркалу, которое ему пожаловала Капелла.

- Смотришься дивно, - выдавил из себя Даниил, раскрасневшись от смеха, - жених на выдание, Бурах, хоть сейчас на смотрины!

Брови выгорели полностью. Борода пострадала меньше, что, впрочем, не сильно ее спасло: она торчала клочьями, а местами – тоскливо обуглилась.

- Ойнон.

- Бу-урах! Ты прелесть. – Даниил подошёл и бессовестно дёрнул менху за щеку. – А борода? Борода отрастет, ты и без нее вполне мил… Собственно, ты даже так…

- Ойнон!

Данковский склонил голову набок, сощурился, как сытый кот.

- Вот только попробуй сказать, что это я тебе первый войну объявил.

Артемий громко вздохнул. Вот и что с ним делать? Обнять? Убить? Ох уж эти утописты – ходят вечно по краю, а менху решай.

***

Перебежками добираясь до продуктовой лавки следующим днём, Артемий искренне старался не замечать неуклонно следующую за ним шапочку и куртку, но Клара была упряма и отставать не собиралась.

На третьем зигзаге и четвертом переходе моста Артемию это надоело; он остановился и стоял до тех пор, пока маленькая нахалка не подобралась к нему вплотную, сверкая хитрющими глазами.

- Ну чего тебе, святая?

Клара загадочно улыбнулась и сложила за спиной руки.

- Гаруспик-Гаруспик, - мелодично начала она, - а я знаю, как ты бровей лишился…

Менху в отчаянии застонал.

- Да это, матерь Бодхо, уже весь Город знает!

В ответ Клара лишь громко, очень довольно хихикнула.