Actions

Work Header

летом на сопках курить

Work Text:

 

в одном городе,
в одном доме
и —
непременно море*




Пиэлсишник держит его за дурака, и это он, конечно, зря; по лезвию ножа ведь ходит, совсем жизнью своей не дорожит. Спасает Серёжу только одно: ещё он держит Максима за руку, наигранно грубо подхватив под локоть. И за это как минимум половину грешков и слишком патриотические краснодарские настроения Макс ему прощает. Списывает как банк долг. Сейчас — не играет на пилораме Серёжиной, ох поди же ты, чувствительности.

Максим всем своим видом, ртом, короткими шортами говорит: забудь, не возникай. Что тебе Краснодар? На кой он сдался? Нафиг это — Чёрное? Есть же Японское. И флаг — чёрный — уже есть. Нужна ведь полная палитра; все цвета. Есть, в конце (и в начале) концов, Макс.

Так нафига? С чего бы взяться метаниям? Понять это Максу, пожалуй, труднее всего.

 

*

Максим вывозит Серёжу на сопки, даже если едва вывозит Серёжу самого по себе. Костью в горле он ему, стылой, зацветшей водой по венам. 

Всё предельно просто: они выходят из дома, и Максим буквально волоком тащит Серёжу к отцовскому «сафарику». До сих пор слышит недовольный, почти что злой, — если бы Пиэлсишник умел злиться, — голос, проклинающий его и грёбаные семь утра на часах, когда вылетать в Москву уже завтра.

Для Максима в этом и смысл: завтра вылетать в Москву, а Серый так и не посмотрел город, не увидел его по-настоящему, в который раз — максимум отходил стандартный туристический маршрут.

Максим останавливается возле машины, приманивает Серёжу жестом, чтобы он дал ему прикурить, протягивает в ответ пачку, но Серёжа качает головой, кивает на свой девчачий айкос и передаёт Максу жигу. Будто специально действует ему на нервы. Без всякого «будто» таскает зажигалку с волной Хокусая специально для него.

Во Владивостоке всегда — влажность жуткая, даже в это время года, и вдалеке, за машинами, по траве к ногам медленно, словно крадучись, подступает туман. Максим любит такое утро и такой Владивосток: густой туман словно обволакивает, затягивает раны, скрывает всё, что нужно скрыть. Даже если ни черта не видно из-за него — любит объятый туманом город.

Максим думает: «Зябко», — и, зажав в зубах тлеющую сигарету, развязывает рукава ветровки, просовывая в них руки. Зажигалку убирает в задний карман, решив придержать до лучших времён.

Серый по-прежнему не выглядит сильно бодрым или благодарным за ранний подъём, но всё же заинтересованно вертит головой. Улыбается, когда ловит его взгляд, словно бы с усилием, — и тут же зевает в усы.

А когда Макс втаптывает бычок в грязь, Серёжа шутит:

— Так и будем возле машины стоять? — и его голос слегка хриплый ото сна, движения резкие и чуть неуклюжие из-за ранней побудки. Серёжа всегда сонный часов до трёх дня и всегда в своих чёрных шмотках и тёмных очках. — Достопримечательности Владивостока — машина… А кого, кстати?

«И посидим, и поедем. И пососаться успеем», — весело думает Макс. Отвечает вместо, достав ключ с брелком и помахав им на уровне Серёжиных глаз:

— Батина, но... Без машины у нас никак.

— Батина, — бездумно повторяет Серёжа. — А права-то есть?

Серёжа смотрит на него как на камикадзе, словно прикидывая, во сколько встанет поездка, если их заметят гаишники, и Максим легкомысленно — на самом деле устало и раздражённо — ведёт плечом.

— Есть, — огрызается он, но перестаёт играть в обидки, когда спустя полторы бесконечности секунд лицо Серёжи вытягивается от удивления: руль и педали не с его — с другой стороны**.

 

*

Они проехали уже два светофора, а Серёжа до сих пор не прикасался к музыкальной системе, до сих пор не заговаривал о своей обожаемой Плохой Компании или о том, как прекрасен Краснодар; о музыке и новых — регулярных уже — фитах с «южными» от него тоже не было ни слова. Даже к Максу, хотя он и за рулём, — аргумент, как для Макса, весьма сомнительный, — не лез. 

Серёжа точно пришибленный после разговора с «дядь Димой». И Макс не знает, о чём они говорили. Знает (услышал, подслушал... не всё ли равно?) только самое главное — его почти не упоминали. От силы раз или два — причём поверхностно; Макс считал. 

Максим представляет — если не лезть сильно вглубь — их разговор примерно так: батя Пиэлсишника лечил, прикладывал — как там было? — «кота к ранам души», но так, словно и не лечил вовсе. Проделывал этот трюк без какой-то особой цели; бессознательно. Если и задевал нерв, касался оголённой плоти — быстро находил общие точки, уводя Серёжу и себя в сторону. Батя Максов, вообще говоря, чертовски хороший психолог. (Потому что с Максимом здоровые и не умеющие в эмпатию тупо дохнут, видать.)

Словом, отец быстро подобрал к Серёже ключ, ковыряясь скорее по привычке. А Серёжа и рад был сыграть в водолаза. Ему ведь только дай повод, — станет нырять и уходить в себя глубже и глубже; тёмные воды. 

Батя наверняка шутил с Серёжей по-чёрному, трек его какой-нибудь упомянул как бы невзначай, ввернул в разговор просто или — как он проделывает с Максом, — прямой цитатой. Что-нибудь про «Остальное — это мелочи, не ищи», и Серёжа, — Макс его знает тоже, — Серёжа после такого совсем поплыл.

И поэтому Максим хочет показать Серёже Владивосток перед отъездом таким, каким видит его сам. Как Серёжа не раз и не два показывал ему Краснодар. Он хотел, чтобы город, как Максим, вывернул перед ним душу; даже если та — не всегда лицеприятная. Если закоулки улиц души порой мрачные и грязные; тёмные. Он хотел показать, что Серёжа тоже может выжать из него весь этот смысл жить до нитки, если возникнет жажда или нужда; может забрать себе, насытиться, припасти впрок. Что Серёжа может с ним — жить. Хотел показать, шутка ли, — но Макс вовсе не настроен шутить, — что Владивосток тоже Серёжин дом. Что он мог бы им стать со временем. Что Максим тоже мог бы.

Профиль Серёжи строго в фокусе, пока они стоят на очередном светофоре; и ведь Владивосток даже не Нью-Йорк! 

Город за окном просыпается, и Пиэлсишник вместе с ним. Он заученным жестом включает телефон, хмурится чему-то, глядя в телефон (твиттеры свои наверняка штудирует), трёт несчастные усы, так что задирается рукав толстовки, обнажая другой — татуировок. И Макс не может не признать: Серёже татухи и весь этот лениво-рэперский стилёк идёт безоговорочно. Сколько бы Макс не стебал его, сколько бы не юлил — Серёже нынешнему идёт приблизительно всё. Не то что на «SLOVO», не то, что Макс видел, когда раз пять или шесть смотрел «зиму шестнадцать» на повторе или Серёжины самые эпичные баттлы.

На мысли о баттлах и рэпе, Серёжа, словно почувствовав, поворачивает голову в его сторону, — и они всё ещё стоят на светофоре, так что Максим видит. Серёжа на него смотрит. Не по-особенному даже — просто. Так. Будто ещё чуть-чуть и снова начнёт эту свою про-Свободовскую восхищённую чушь. И Макс бы соврал, если бы не признал: от взгляда Серёжи, когда он даже не пытается в нём ничего разглядеть, — видит и так, — у Макса совсем по-девчачьи подкашиваются колени. В духе дешёвых романов в мягкой обложке, которые сестра привозила со смен тоннами, и которые Макс (было дело) читал.

Он успевает улыбнуться, совсем чуть-чуть; не Серёже, не чему-то конкретному, — самой ситуации, им, себе, — когда светофор наконец переключается с жёлтого на зелёный. И какой-то очень нетерпеливый, но крайне одарённый водитель на белом «приусе» громко гудит.

Серёжа опережает его — рыкает:

— Себе подуди.

А Макс подхватывает в той же манере, смеётся (почему-то, чему-то):

— Мудак.

 

*

Они въезжают на мост, и Серёжа вновь контентозависимый: одержимый идеей запечатлеть каждую секунду, каждый удачный кадр. Он приоткрывает окно, высовывается — с головы съезжает капюшон — и снимает вид на бухту на телефон. Не в «Инстаграм», вроде. Хотя Макс за рулём и он по-прежнему не большой эксперт по части Интернета и соцсетей. 

Максим думает: Серёжа похож на пса. И это, ну — абсурд полнейший. От чего Макс хмыкает себе под нос, затем — начинает ржать уже в голос. Серёжа не замечает, не поворачивается, не ведётся; у него там своя атмосфера и своя волна. И их атмосферы, — удивительно; всегда, — не вступают в противоречие, пускай они и в вечной противофазе. Максим думает, что Серёжа пёс, как из старого фильма — Бетховен! — а Серёжа наверняка думает много, о серьёзном и глубоком и сразу на нескольких уровнях. И лучше Максу в это даже не лезть...

Серёжа включается плавно и тихо; не ноет, не пытается вновь заснуть и не бурчит. C утра он не как Макс, выдернутый на тусовку против воли. Серёжа вообще и почти во всём не как Макс, и то, что это не давит — мажет — сильнее его.

— Красиво, Макс. Красиво очень, — обращается Серёжа на выдохе. Общается. Общаться он, понимаешь, теперь захотел!

— Пиздёж, — отвечает Макс.

Не объясняясь — полагаясь. Имея в виду не частное сейчас, а обиду на начало дня и на саму «недооценивать Свободу, когда надо, и переоценивать, когда всегда» Серёжину суть.

 

*

Дорога до Русского, пусть недолгая, отдаёт судорогой в своде стопы. Жать на сцепление то ещё наслаждение, а Макс совсем не привык водить. И не водит — обычно, в Москве, — про права, валяющиеся где-то в комоде, не вспоминает. 

Ему всегда больше нравилось сидеть (или стоять) на жопе ровно — в метро, в маршрутке или в такси. Теперь-то, конечно, по большому счёту в такси. Ещё и в «комфорт плюс». Селеба он или да. Максу больше в кайф как Пиэлсишник сейчас — смотреть если не на дорогу, то внутрь себя. Ограждать себя по максимуму от организованного хаоса дорожного движения. Ограждать себя от — по максимуму. В чём только возможно.

Они едут тихо — вновь, и Макс считает километры и минуты до финиша. Перемахнуть через мост, гулять по которому куда приятней, чем по нему же в несколько рядов тащиться, дальше съезд на небольшую улочку, свернуть и там прямо по дороге до упора — железных ворот, неподалёку от которых можно будет наконец бросить машину и сбросить пар.

Наверх на самую высокую сопку острова только пешком — под шлагбаум со знаком «Запрещено» и ещё одним с надписью: «Охраняемая зона». И хотя Макс разлюбил походы, разлюбил много чего и кого в своей жизни, — за их недолгую поездку, вот, окончательно разлюбил водить, — его греет мысль об обязательном перекуре после.

 

*

Новая затяжка. Выдох — сдох. 

Полная идиллия взбираясь по крутому склону сопки и затем, когда они с Пиэлсишником оказываются на вершине, и город с его бухтой Золотого Рога и зданием-стеной, а ещё с бесконечным, кажется, Японским морем, виден как на ладони. Рядом высится оставшееся с советских времён сферичное по форме здание, и больше всего — тогда и сейчас — оно напоминает Максиму обсерваторию. (Вечером отсюда видна целая россыпь звёзд.)

Они подходят к нему, не сговариваясь. По-прежнему ничего друг другу не говорят. Людей вокруг — никого. Тихо. И Макс в который раз думает: «Главное ведь, чтобы было приятно молчать?»

 

*

Макс дымит, Серёжа думает о чём-то своём, и тень сомнений, грусти или чего-то неясного, пока не исследованного — тёмного — ему к лицу. Как будто настоящий Серёжа — который вообще-то тоже человек, а не машина с набором всегда верных и толерантных высказываний и одинаково позитивных, «достойных медийной личности» эмоций и поступков — прорывается сквозь сдержанную, выхолощенную десятью годами на сцене, личину Пиэлси.

И это забавно: Максим целыми днями во Владивостоке и с Серёжей светит, хотя любит тосковать и страдать, тогда как Серёжа, вечный энерджайзер и человек-пушка, какой-то потухший, пускай и такой же по-прежнему родной.

— Не всё можно просчитать, и это бесит, Серый. Бесит — капец, — начинает вдруг Макс, чувствуя этот порыв говорить лёгкими и выдыхая его вместе с дымом. 

Серёжа медленно, точно в слоу-мо, оборачивается и он, хотите верьте, хотите нет, тот ещё показушник. Но опять же: люди замечают только то, что хотят и готовы замечать.

— Я как-то пришёл в парикмахерскую у себя в Новокосе. Говорю девушке: «Подстригите меня так, чтоб не выделялся». Ну и…

— …Каре, — сквозь сдавленный смех, продолжает за него Серёжа. Ловит мысль, как Максим ловит музыку — в одно слитное слово-движение. 

И отнимает у него сигарету в том же едином порыве, быстро затягиваясь и задерживая дым в лёгких на пару секунд. Выдыхает Серёжа медленно, точно смакуя. Словно он разделяет свой первый, настоящий и правильный по всем внутренним канонам поцелуй. 

Серёжины пальцы очень горячие, и Макс думает, ощущая фантомное жжение на губах и на костяшках пальцев: «Пусть горит». 

— Я парикмахерше так и сказал: «Ну это жесть». А она мне: «Вам идёт».

— Идёт, — согласно кивает Серый и добавляет, как будто не начал вбрасывать эти свои — раздражающие Макса, Серёжа знает, до нельзя — шутки ещё с реалити: — Такая симпатичная девчонка.

Он снова затягивается, мучая свой окурок, и прежде чем Макс успевает возмутиться, — надавать Серёже по шее, — выдыхает дым ему в самые губы, улыбается шкодливо, смотрит — въедливо.

Макс вдыхает дым, перемешанный с Серёжиным дыханием, всей грудью, пропускает через себя вместе с разряженным владивостокским воздухом. (Эту смесь, Макс считает, можно продавать в запечатанных банках. Можно даже под мерчем «Чёрный флаг».)

Выдох — сдох. 

 

*

Владивосток за их спинами окончательно продрал глаза, солнце светит в затылок, и в порту гудит огромный лайнер.

Серёжа улыбается Максу, наконец подходит ближе, тянет на себя, целует — куда-то в висок, и Макс стряхивает пепел с истлевшей сигареты, грязь — с Серёжиной толстовки как можно небрежнее, словно нехотя, но не отодвигаясь ни на шаг.

Максиму — летом на сопках; с ним — хорошо.