Actions

Work Header

Восемь шагов

Work Text:

Шаг первый

От полуденного солнца воздух раскалился до предела. Пот с тела лился ручьями, голову пекло, плечи, казалось, вот-вот задымятся. Не Минцзюэ тяжело дышал, но держал саблю так же крепко, как и в начале тренировки. Он не устал, а только разогрелся! 

При очередном яростном выпаде он почувствовал резкую боль в плече. Оружие упало на землю, и бой был досрочно остановлен. Минцзюэ попытался развернуть плечо, но вторая волна боли тут же прошибла тело. К лекарю он шёл уже в скверном настроении, прощупывая занывшее плечо другой рукой.

Из-за угла выплыла фигура улыбающегося Не Хуайсана в сопровождении слуг. Но стоило ему увидеть брата, как от улыбки не осталось и следа. Лицо его вмиг стало обеспокоенным, и он подбежал к Минцзюэ, крепко сжимая какие-то бумаги в руках.

— Дагэ! Что случилось? Ты ранен? — его тонкие и мягкие пальцы коснулись повреждённого плеча, и Минцзюэ шикнул.

— Вывихнул плечо на тренировке. Всё в порядке, — Хуайсан облегчённо выдохнул.

Дорога в лазарет предстояла короткая.

— Что важнее, чем ты опять занимаешься во время тренировок? Где твоя сабля? 

— Брат, я… я тут… — замешкавшись, тот не нашёл что ответить и вжал голову в плечи.

— Опять занимаешься бабской чушью?! Ты наследник ордена Цинхэ Не! — Минцзюэ хотел было ударить здоровой рукой по его спине и уже замахнулся, как Хуайсан резко остановился и выкрикнул:

— Я изучал дипломатические соглашения с другими кланами! 

Минцзюэ опешил, и рука скользнула по аккуратно собранным волосам, слегка растрепав их. Улыбнулся, совершенно не ожидав подобного ответа.

— Но только попробуй пропустить завтрашнюю тренировку — останешься без ног и своих любимых цацок. 

— Да, да, конечно, дагэ! О, мы уже пришли, а я, пожалуй, пойду. 

Минцзюэ шумно выдохнул, покачивая головой. Сколько бы раз он ни обещал себе не давать младшему брату никаких поблажек, столько же и нарушал своё обещание. 

***



Минцзюэ оказался прав: вывих плеча. Лекарь аккуратно его вправил и наложил повязку, строго наказав оставить тренировки на ближайшие несколько дней. И вообще поменьше беспокоить плечо и натирать его целебными маслами. Сколько втирать, он не сказал, поэтому Минцзюэ прикончил небольшой пузырёк очень быстро; чем чаще и больше втираешь, тем быстрее плечо заживёт, думал он. 

Но ноющая боль не отступала. И Минцзюэ припомнил, что у Хуайсана хранилось множество разных лечебных масел, ведь в детстве он часто ранился — и вдвойне чаще, когда тренировался со своим братом. 

Зайдя в покои Хуайсана, Минцзюэ обошёл резные столы и полки: множество вееров лежали раскрытыми на небольших стойках, благовония тлели рядом, на столике аккуратно лежали сложенные свитки и засохла грязная чернильница. Он задумчиво потёр подбородок, пытаясь вспомнить или понять, где же лежат масла. 

Небольшая резная шкатулка стояла аккурат под висевшей на настенном креплении саблей. Он осторожно открыл её: в нос ударил резкий травянистый запах. Множество пузырьков с маслами стояли в стройном ряду. Минцзюэ выудил несколько, больше всего похожих по запаху на тот, что дал ему лекарь. Под ними лежала книга. 

— Интересно, что же мой брат хранит здесь. Не «Искусство обращения с саблей» ведь? 

Стоило открыть случайную страницу посередине, как Минцзюэ резко отбросил её больной рукой в угол комнаты, побагровев от злости и смущения. 

— Мелкий паршивец! Так вот какие книги он читает вместо тренировок! 

И мигом вылетел из комнаты, забыв про лекарственные масла. 


Шаг второй

В Нечистой Юдоли выпал снег — прямо в канун Нового Года. Каменные дорожки тут же ринулись расчищать воодушевлённые адепты. Они лепили снежки и бросались ими друг в друга, пока не заприметили статную фигуру главы ордена. Минцзюэ ступал медленно и держал руку на рукояти сабли. 

— Убирайте быстрее, наиграться на полуденной тренировке успеете! 

Морозный воздух щекотал нос, и Минцзюэ чихнул — так сильно, что молодые адепты сжались словно от страха. Шмыгнув, он проследовал дальше, вглубь резиденции, по очищенным дорожкам, подумывая, как достойно встретить начало нового лунного года. 

Старейшины поглаживали свои седые бороды и вполголоса обговаривали, какие яства подавать на ужин, как задобрить земляную свинью и попросить, чтобы год стал плодородным и благотворным для ордена Не. Дела эти, по мнению Минцзюэ, были пустяковыми, не требующими его присутствия — он всегда скидывал всё, что касалось культурной жизни ордена, на Хуайсана. Но в этот раз старейшины упрямо стояли на своём, что негоже главе ордена отсиживаться в углу или опять тренировать талантливую молодёжь в канун важнейшего праздника. Спорить и отнекиваться надоело, тем более доля истины в их словах была.

— Дагэ! — Хуайсан внезапно появился из-за двери. Его глаза горели, как когда Минцзюэ привозил ему подарки и мелкие гостинцы от других кланов. — Помоги мне в зале предков, пожалуйста! 

Минцзюэ хотел было возразить и возмутиться столь фривольным поведением младшего брата, но брюзжащие слюной старейшины ему уже порядком наскучили. 

— Потом обязательно сразишься со мной один на один, раз уж кишка не тонка врываться посреди разговора и отвлекать от дел!

— Да, да, в следующем году — обязательно! — протараторил Хуайсан и поклонился старейшинам. Честно говоря, Минцзюэ обрадовался его столь внезапному появлению, потому что от бубнящих, недовольных голосов уже начинала болеть голова. 

***



Вдоль стен висели большие картины, на которых были запечатлены предыдущие главы клана в разные моменты жизни. Одна из картин рассказывала, как во время ночной охоты их предок изгнал злого духа, разрубив его пополам могучей саблей. Другая — как его маленький сын тянул ручки к сабле, будто чувствуя, что она необходима ему как воздух. 

Это был их преждевременно почивший отец. В решающий момент сабля развалилась на части из-за подлых методов Вэнь Жоханя. Не Минцзюэ поклялся отомстить за своего отца — даже если это будет стоить ему жизни. Но перипетии судьбы столь причудливы и непредсказуемы, что отомстить так и не получилось, хоть он и пытался. 

Хуайсан прекрасно знал их родовую историю и отказывался от сабли изо всех сил.

Когда последние приготовления были завершены, знать расселась по своим местам вокруг длинного столика. По правую руку Минцзюэ сидел Хуайсан, обмахиваясь веером. Несмотря на свой высокий статус, он радостно помогал слугам украшать залы, лично консультировал, какие блюда и в каком порядке подавать, а также дегустировал вино. Культурная жизнь для него — как поле боя для Минцзюэ: он оживлялся, яростно всем руководил и внимательно следил, чтобы не было ни одного промаха. Кровь клана Не в нём явно чувствовалась, пусть и в такой непривычной форме.

Минцзюэ, довольно ухмыляясь, осушил пиалу. Его брат постарался на славу, и, пожалуй, последние пропущенные в уходящем году тренировки можно простить. Праздник, как-никак. 

Несколько часов пролетели незаметно. Когда вино ударило в голову, Минцзюэ в красках начал описывать новый приём, который освоил в совершенстве, и чуть ли не лез за саблей, чтобы тут же продемонстрировать, но вскоре поутих, не заметив энтузиазма со стороны гостей. Он повернулся к Хуайсану: тот что-то активно обсуждал с приглашёнными заклинателями дружественных знатных орденов и лично подливал им вино, расхваливая. Причём делал это непринуждённо, но в то же время резко. Минцзюэ подметил, что его руки были короче, чем у него самого, запястья — тоньше, а в движениях пальцев не ощущалось ничего, кроме дамского изящества. Будто он ни разу не держал ничего тяжелее веера. 

— Не держал, — пробубнил Минцзюэ, подперев подбородок рукой. Слуги не переставая подливали в его пиалу вино, и он, отвлёкшись на разговоры, не заметил, как выпивал одну за другой. Сколько в итоге он выпил — вопрос, на который порядком захмелевший разум ответить не смог. 

— Брат, ты что-то мне сказал? 

— Нет. Мысли вслух, — от окружающего шума и гогота раскалывалась голова. Хуже, чем крики сотни лютых мертвецов. 

— Ах! Ты же никогда столько не пил! — Хуайсан что-то шепнул на ухо слуге, и тот, побледнев, куда-то убежал. — Идём, дагэ, я дальше сам развлеку их разговорами. 

Это был самый странный Новый Год: у Минцзюэ заплетались ноги, и он был вынужден опереться на хрупкое плечо брата, чтобы дойти до своих покоев. Хотелось рявкнуть, оттолкнуть и дойти самому, но коридор внезапно стал раскачиваться, как лодка в ливень, и перед глазами поплыли горящие фонарики. «Ни капли вина в рот больше не возьму, как Сичэнь» — подумал он, сжимая плечо младшего брата. 

— Дагэ, тебе нехорошо? Мне позвать лекаря? — голос Хуайсана звучал обеспокоенно.

— Нет. Я спать. 

Сердце стучало в груди так, что, казалось, его удары были слышны в самом Гусу. Прикрыв глаза рукой, Минцзюэ почувствовал, что проваливается в сон. Вдруг в его губы что-то ткнулось, и в нос ударил отвратительный запах.

— Выпей это, дагэ. 

— Что ещё за мерзкое пойло ты принёс?! 

— Выпей. 

На секунду ему показалось, что глаза Хуайсана недобро блеснули во тьме. Прямо как у покойного отца в гневливые моменты. 

Минцзюэ проглотил отвар, поморщился и повернулся набок. 

— Ты хорошо справился, дагэ. Дальше я сам. 

С улицы веяло морозом. На плечи что-то аккуратно легло, и Минцзюэ провалился в сон, согреваемый теплом. 


Шаг третий

— Держи её двумя руками. Крепко. Нет, не так, — Минцзюэ положил свою руку поверх руки Хуайсана и двинул её вдоль рукояти ближе к лезвию, — а вот так. 

— Дагэ, я её еле-еле держу, а уж махать… Сжалься, не проси невозможного!

— Не ной, Хуайсан, даже у меня не сразу получилось овладеть ей. 

Прохладный весенний ветерок обдувал тело, трепал волосы и сушил выступившие капельки пота. Минцзюэ тренировал Хуайсана в искусстве обращения с саблей, и никаких природных катаклизмов не наступало. 

— Меньше наклоняйся корпусом. Чувствуй саблю, ты с ней — единое целое. Куда она — туда и ты. Теперь выпад.

Хуайсан старался — Минцзюэ это видел. Впервые за все годы тщетных попыток заставить брата всерьёз отнестись к тренировкам с саблей Хуайсан не изображал смертельно больного, уставшего человека. Не витал в облаках, не пытался порезаться об острое лезвие, чтобы побыстрее закончить тренировку. Он упорно вставал в стойку, отрабатывал выпады, повороты, замахи. Падал, не рассчитав силу.

— Стоп, — Минцзюэ подошёл к брату, — потрогай её лезвие возле рукояти, подержи за него. Чувствуешь? — Хуайсан кивнул, глаза его удивлённо распахнулись, — не только твой ширпотреб — произведение искусства. Тот, кто придумал эту саблю, был оружейным гением. 

Красота рубящих ударов — понятная Минцзюэ, естественная и благородная. Одним взмахом он выбивал из рук противника меч, другим — срубал его голову. Каждое движение идеально выверено, каждый взмах поражал свою цель. Яростный танец — так можно было охарактеризовать его стиль. 

— Поэтому я не могу ей управлять? Наша сабля — не обычный изогнутый меч? 

— Не обычный. Поэтому тренируйся как сегодня, и через пару лет сможешь сразиться со мной всерьёз! — Минцзюэ довольно ухмыльнулся и скрестил руки за спиной.

Движения Хуайсана были неловкие, грубые. Но взгляд был предельно сосредоточенным: сведённые брови, аж морщинка залегла между ними, крепкая хватка сабли двумя руками и собранные в один тугой пучок волосы. Минцзюэ внутри почувствовал облегчение: его бесполезный младший брат наконец-то возмужал и взялся за ум. В нём проснулась и кипела кровь клана Не. 


Шаг четвёртый

После тренировки Хуайсан ныл, что болело всё тело, особенно руки. Умолял окунуть его в чан с целебными маслами и оставить там на пару дней, пока боль не пройдёт. Зарёкся брать саблю ещё хоть раз — но аккуратно положил её на постамент, а не отбросил в дальний угол. Так что сегодня он заслужил немного побыть беспомощной госпожой. 

— Я приказал слугам греть воду и налить чан. Неси свои заживляющие масла, намажу тебя, у самого руки не вывернутся до всего достать. Но только сегодня!

Минцзюэ сел на деревянную скамью, тяжко вздохнув. Не переборщил ли он с поблажками? Хуайсан ведь каждый раз теперь будет требовать, чтобы брат натёр его спину. И никакие угрозы о сломанных ногах не помогут. Ещё некстати вспомнилась та книга с порнографическими рисунками в его комнате. Рука Минцзюэ непроизвольно сжалась в кулак, а лицо покраснело. Он хотел выпороть Хуайсана, хотел сжечь все горячо любимые им предметы искусства, хотел заставить тренироваться до потери сознания, но забыл, отвлёкся — или специально — и больше не поднимал эту тему. В конце концов, Хуайсану уже пора искать невесту, он гораздо больше подходит для продолжения их рода. И если в первую брачную ночь опозорится, то… 

Поток мыслей прервал голос Хуайсана. 

— Всё готово, — известил он. Аккуратно сложил ханьфу с краю скамьи, распустил длинные, чёрные, как ночь, волосы и медленно погрузился в чан с горячей водой. 

— Как… Хорошо… Брат, бутылочки с маслами рядом с одеждой. Спасибо, что согласился помочь мне! 

— Тч. Сегодня — исключение. Заслужил. 

Кожа у Хуайсана была белая и гладкая как фарфор. Ни единого шрама, синяка, царапины — как у молодой госпожи, а не наследника грозного клана. Возможно, Хуайсан скрывал свою слабость и хрупкость и отказывался от тренировок, боясь позора и насмешек со стороны. Минцзюэ хоть и ругал его частенько, но ни разу не оскорбил или претворил обещанное в жизнь. Он любил младшего брата, слишком сильно любил, чтобы взвалить на чересчур хрупкие плечи обязанности главы ордена преждевременно. Нет, к политическим беседам и переговорам он его допускал, но на войны с собой не брал. Случись чт—

— Ай! Больно! 

— Прости, задумался. 

— О чём?

— О том, какой ты бесполезный обалдуй. 

— Я стану лучше! Стану как ты!

«Стану как ты» почти что значило «выживу там, где не выжил никто, исполосую своё тело и свою душу шрамами, убью опасную нечисть и однажды потеряю над собой контроль». 

— Делай, а не языком чеши! 

— Вот возьму и сделаю! 

— Жду не дождусь! 

Это была чистейшая правда: Минцзюэ чувствовал, как ярость поглощает его, как ци становится нестабильна. Конец его близок, и страшнее всего — оставить орден на неопытного Хуайсана. 

Оставить его одного. Как когда-то сделали родители, так рано погибнув. Хуайсан слаб, он лишь в начале своего пути, и ему ещё так много предстоит узнать. 

— Дагэ?

Минцзюэ собрал его волосы и перекинул их через плечо. Тщательно промазал плечи, лопатки, шею и легонько шлёпнул по спине.

— Дальше сам. 

— Спасибо, брат. 

Такой же тёплый взгляд был у его матери. Взгляд, за который её полюбил их отец. 


Шаг пятый

Минцзюэ размышлял — впервые за долгие годы не о стратегии, не о том, как улучшить подготовку своих войск. Проблемы мирных горожан тоже остались за чертой его дум, слившись в единое облако с остальными. 

Сейчас его разум был поглощён мыслями о Хуайсане. Когда детское неказистое лицо стало таким горделивым, возвышенным? Когда он стал помогать ему принимать важные политические решения? Когда он вырос? 

Если бы не клановые одежды, никто бы не признал их родство — настолько различались и характеры, и поведение. И образ мыслей. Привычки. Идеалы и приоритеты. Минцзюэ вдалбливал в его голову то, что считал правильным: мужество, благородство — Хуайсан впитывал, кивал, но делал по-своему, пока брат не видел. Неподчинение злило, хотелось переломать ему ноги, сжечь всю эту чепуху, которую он томно называл «искусство». Минцзюэ со своим аскетизмом решительно не принимал увлечения брата, но на деле только скрипел зубами.

Сабля стала тяжёлой, почти неподъёмной. Она не слушалась, двигалась не туда, куда направлял Минцзюэ, их танец потерял всякую синхронность, и будь бой не тренировочным, а серьёзным, насмерть, то он не уверен, что вышел бы победителем. 

— Сколько же тебе нужно душ? — сплюнул Минцзюэ и убрал саблю в ножны. Она не подчинится тому, чья воля не тверда как камень. 

Смерть не страшила его, он видел её с самого детства. Позволил пройти сквозь свою душу, свыкся с неизбежностью и решил отчаянно сражаться. Но смерть никуда не делась — спряталась в ножны, требовала регулярной полировки, подточки, внимания. С каждым убитым мертвецом ласково шептала: я здесь, и ци вновь заходилась в припадочной пляске. 

Не хотелось, чтобы младший брат плакал. Время для его битвы ещё не подошло; пока силы не покинут Минцзюэ, он продолжит сражаться — и за себя, и за брата. И неустанно продолжит растить из него достойного воина на смену себе.

Но делал всё в точности наоборот: спускал с рук мелкие прихоти, щадил на тренировках, дарил картины, веера и всякую мелкую утварь, которую расхваливали в лавках чужеземные торговцы. Он не понимал, чего в них красивого и особенного, но когда Хуайсан летел через всю резиденцию встречать брата, раскрывал небольшой мешочек и доставал очередные побрякушки, счастливо улыбаясь, в душе Минцзюэ разливалось тепло. 

— Когда же вы приведёте госпожу Не? — напирали старейшины, почёсывая свои седые бороды. 

Никогда. Зачем ему ещё один Хуайсан? 


Шаг шестой

В Облачных Глубинах имелся ледяной источник, который закалял дух и тело. Когда Минцзюэ прибыл в резиденцию ордена Гусу Лань, этим же вечером решил отправиться к нему — отогнать лишние мысли, которые, словно трупные черви, пожирали изнутри. 

Не успел. Лань Сичэнь неторопливо сел за столик и внимательно посмотрел на Минцзюэ. Разговор предстоял сложный. 

— Дагэ, что-то случилось с Хуайсаном? — Заварил чай и сложил руки на коленях.

Зрил в корень, как и всегда. 

— Да, — и это была чистейшая правда.

— Он болен? Серьёзно ранен? На тебе лица нет с тех самых пор, как ты приехал! 

— Ничего из этого, — Минцзюэ обводил пальцами кайму пиалы. 

— А что тогда? — Сичэнь нахмурился, и его лобная лента чуть сползла.

— Он вырос. 

— О, — Сичэнь вздохнул, улыбнулся и разлил чай по пиалам, — дети растут быстро, дагэ. Я тоже не заметил, как Ванцзи возмужал и стал таким… серьёзным. 

Минцзюэ покачал головой. И верно — и не верно. Мужества-то в Хуайсане не прибавилось, лишь ушла детская нелепость, расхлябанность и оболдуйство. Продолжать мысль было страшно. 

— Но тебя же не это беспокоит, да? — Сичэнь подул на горячий чай и сделал глоток, — я здесь, чтобы помочь тебе, дагэ. Можешь рассказать всё без утайки. 

Он разрушил последнюю баррикаду, и Минцзюэ, набрав побольше воздуха, начал:

— Этот мелкий поганец стал прекрасным лебедем. Но с саблей всё ещё обращается как пятилетний пацан. Я учу его понемногу, и он не сильно против, наоборот, видно, что старается. Падает, ранится — встаёт, идёт к лекарю. Потом снова во дворе машет саблей как дилетант, смотреть больно. Но хуже всего — не могу взгляд оторвать от него. Внутри переполняет гордость и что-то ещё.

— Что-то ещё? — выцепил фразу Сичэнь. 

— Да. Не знаю, что. Не хочу знать. 

— Ты слишком беспокоишься за него и торопишь время. Он хоть и ленив, но учится быстро при желании, — Минцзюэ это знал: Сичэнь честно докладывал о всех успехах и провалах Хуайсана. 

— У меня нет столько времени ждать. Наследник должен быть обучен уже сейчас. 

На душе было неспокойно.

— Кстати о них… Ты уже нашёл себе жену? 

Вот только этого вопроса не хватало. 

— Нет. Не хочу даже искать. 

— Почему? 

— Из меня плохой воспитатель, а уж муж и отец — и подавно. Пусть Хуайсан продолжит род. 

Когда Минцзюэ умрёт. Мысль, что какая-то дева, пусть и из знатной семьи с должным воспитанием, будет командовать наравне с ним, была противна до тошноты. Недостойную он лично выгонит вон в первый же день. 

— Ты хочешь, чтобы Хуайсан вырос и ты смог спокойно умереть, но не хочешь, чтобы он вырос, потому что любишь его таким и не хочешь умирать? 

Сичэнь быстро распутал клубок противоречивых мыслей, которые снедали Минцзюэ последний месяц. Просто разрубил все нити и воткнул свой меч в ядро, расколов его и вынув правду наружу. 

И быстро сменил тему разговора.

— Слышал, ты собирался перед сном окунуться в наш ледяной источник? 

— Да, да. Только не успел. 

— Правило девяти часов не распространяется на гостей, — Сичэнь встал и оправил одежды, — больше не буду тебе мешать. Отдыхай, дагэ. Спокойных снов.

— Спокойных, эргэ. 

Ночью вода была холоднее, чем днём, но внутренний страх она не сумела смыть. 


Шаг седьмой

Делегация из ордена Ланьлин Цзинь прибыла в оговоренный день. Глава ордена, Цзинь Гуаншань, горделиво обмахивался веером и нехотя поздоровался, когда вошёл в резиденцию. Даже грубый Минцзюэ никогда не брезговал положенным этикетом, и такое пренебрежение им со стороны Цзинь Гуаншаня раздражало. То, что после его сын, Цзинь Гуанъяо, кланялся до земли и извинялся, нисколько не уменьшало недовольства. 

И уж тем более диковинные подарки, редкие книги или предметы искусства, не могли утихомирить внутренний гнев Минцзюэ. Но он смирился — такова натура Цзинь Гуаншаня, и исправить этот изъян нельзя. Поэтому Минцзюэ разговаривал с ним лишь по делам орденов, причём только первостепенной важности. 

Гостевой дом наполнился шумом: адепты ордена привезли с собой в качестве подарков местный алкоголь и, видимо, упрятали парочку сосудов. Уставшие с дороги, они откупорили их и распили — и рука Минцзюэ непроизвольно потянулась к сабле. «Коль хватает сил на развлечения, занялись бы совершенствованием тела и духа!» 

Отношение к ордену Ланьлин Цзинь у него было прохладное. Рыба гниёт с головы, а Цзинь Гуаншань совсем позабыл человеческую культуру и терял остатки стыда. Ничего удивительного, что адепты, смотря на самый верх, тоже вели себя неподобающе: если можно им, то чем мы плохи? Разумеется, они все были хорошими воинами и владели всеми шестью искусствами, но их моральный облик вызывал лишь омерзение. Бесконечные происки, интриги, один подставляет другого, чтобы взобраться выше — на это закрывали глаза. Поэтому в первый же вечер их приезда в Цинхэ Не у Минцзюэ разболелась голова и возросло желание лично перевоспитать этих напыщенных петухов. 

— Дагэ, приляг, отдохни. Завтра предстоит сложный день, — мягко сказал Цзинь Гуанъяо. 

Минцзюэ изучал документы на завтра. Территориальный вопрос стоял острее всего: необъятные аппетиты Гуаншаню стоило поумерить. И займётся этим, разумеется, Минцзюэ, пока другие главы орденов будут пресмыкаться перед Ланьлин Цзинь и смотреть им в рот. Гуанъяо сидел напротив и обеспокоенно ронял бессмысленные фразы, которые Минцзюэ пропускал мимо ушей, пока не был упомянут Хуайсан.

— Я привёз младшему брату веер, сделанный по моему заказу. Он был так счастлив! И кажется, ещё немного подрос. 

— Опять ты его балуешь и заваливаешь мусором Нечистую Юдоль! 

Гуанъяо придвинулся ближе, видимо, заметив ответную реакцию на свои слова.

— Дагэ, он ещё молод и проявляет тягу к искусству. Может, не стоит пытаться сделать из него воина насильно? 

— Ты хочешь оставить клан Не на барахольщика?! Скажи, тебя подослал Цзинь Гуаншань? Если это так, то я готов тотчас вызвать его на поединок! 

— Что ты, что ты! Я просто предположил. Нет, ему несомненно нужно уметь за себя постоять, но не стоит посвящать одному лишь этому свою недолгую жизнь.

— А кто будет во главе клана после меня? Он прямой наследник, — Минцзюэ просматривал бумаги и делал пометки не поднимая взгляд.

— Если ты найдёшь себе жену, и она родит наследника, то нет. 

— Я не собираюсь этого делать. 

— Почему же? — голос Гуанъяо звучал удивлённо, но слишком наигранно, и фальшь резала слух.

— Не твоего ума дело. 

— Ты слишком привязан к Хуайсану, дагэ? 

Кисть в руке Минцзюэ треснула пополам. Демон.

— Мешаешь бессмысленными разговорами. Иди спать. 

— Соломинка слишком хрупкая, чтобы держаться за неё долго. Она обязательно сломается, — Гуанъяо встал и поклонился. — Сладких снов, дагэ. Тебе тоже не стоит засиживаться до утра, если не хочешь попасть в сети отца. 

Все дни, пока в Нечистой Юдоли гостила делегация из Ланьлин Цзинь, Хуайсан не притронулся к сабле, прячась за спиной Гуанъяо. Каждый раз, когда Минцзюэ видел их вместе, о чём-то разговаривающих, костяшки пальцев белели, а ногти больно впивались в ладонь. 

— К демонам их всех, — сплюнул он, — и его, и Сичэня. 


Шаг восьмой

Дни становились всё короче, ночи — холоднее, а вот людей на дорогах — всё больше. Приближался Праздник середины осени. 

Возвращаясь из небольшой деревни, которая до него кишела злыми духами, Минцзюэ решил пройтись пешком через ближайший к резиденции город, прогуляться мимо торговых лавок и непременно заглянуть в любимую, где готовят самое сочное и вкусное мясо во всём Цинхэ.

Простой люд расступался перед горделиво шагающей колонной заклинателей с главой ордена впереди. Кто-то отворачивался — от страха или, быть может, от стеснения, — кто-то смотрел в землю, но все до единого складывали руки в приветственном жесте и кланялись. Минцзюэ в душе ненавидел эти формальности, но ничего не попишешь, он глава ордена, его лицо — и защита для всех этих людей. Как сияли его доспехи, как ровно держал он спину, как кивал в ответ — всё было предрешено до его рождения. Эта ноша была тяжёлой, но не непосильной: надо — так надо. И Минцзюэ стал сильным человеком с обострённым с детства чувством справедливости. Свои желания он чёткой границей отделял от обязанностей главы ордена, и чаще всего на них уже не оставалось ни времени, ни сил. А дела первостепенной важности множились, как сходящая с горы лавина.

Минцзюэ держал в руке мешочек с лунными пряниками, которые вполголоса нахваливал один из его заклинателей другому. Он не подслушивал — случайно услышал обрывок разговора, но суть и так была ясна: накануне Праздника середины осени все украшают дома и пекут или покупают лунное печенье для своих друзей и близких. 

Минцзюэ чтил традиции и тоже купил пару небольших мешочков в подарок Хуайсану, поддавшись праздничному настроению. Два соседа-лавочника усердно старались друг друга перекричать и переманить его к себе, так что он решил взять понемногу у каждого. Люди вокруг сновали вдоль узких улочек, кто-то развешивал бумажные фонарики, другой поддерживал и помогал, третий приносил их откуда-то из-за угла. Подготовка к празднику шла полным ходом, и Минцзюэ подумал, что в Нечистой Юдоли сейчас происходит то же самое. 

Он не ошибся. Хуайсан бодро командовал прислугой, показывая куда-то в сторону сложенным веером. Если заменить веер на саблю, то в воображении сразу же рисовалось поле боя и настигающая их нечисть, сравнимая по силе с демонами из старых легенд. Командир с непоколебимой волей приказал: уничтожить! И ринулся в атаку, отрубил демоническому существу голову, а после высоко поднял саблю в знак победы. Хуайсан довольно — победоносно — улыбнулся. Потом скрестил руки на груди, спрятав веер под мышкой, и кивнул слугам явно в знак одобрения. Фонарики висели все на одном уровне и слабо покачивались на ветру.

— Глава ордена Не! С возвращением! 

Прислуга быстро окружила Минцзюэ с его свитой, у них забрали провизию и повели в дом. Насладиться командующим Хуайсаном, настоящим наследником клана Не, Минцзюэ не успел. 

Снимая доспехи, Минцзюэ вспомнил про мешочки с лунным печеньем. Грязный и уставший с дороги, он первым делом отправился в купальню и не забыл прихватить мешочки вместе с чистым ханьфу. Горячая вода разморила его, и уже в своих покоях он ненадолго задремал за бумагами, а когда проснулся, понял, что солнце успело пересечь зенит. 

Минцзюэ спустился во двор резиденции и, как и думал, застал Хуайсана за развешиванием фонариков — тот уже самолично залез на небольшую деревянную бочку и подвешивал красный фонарик на крючок на палке. 

Вдруг ноги у Хуайсана задрожали — стоял он на цыпочках, еле доставая до крючка — и бочка закачалась. Минцзюэ в два шага очутился рядом, ровно в тот момент, когда Хуайсан стал падать, окончательно потеряв равновесие. Бочка была низкой, не больше двух чи высотой, но, неудачно упав даже с такой высоты, можно было запросто сломать руку. Минцзюэ подоспел вовремя и поймал Хуайсана. Тот вцепился в плечи Минцзюэ и слегка дрожал. Небось вся жизнь перед глазами пронеслась. 

— Будь аккуратнее, Хуайсан! — Минцзюэ строго на него посмотрел. Меж бровей залегло несколько морщинок. 

— Дагэ! Бочка внезапно закачалась, и я вдруг начал падать... Спасибо! — Хуайсан чуть отпрянул, поправил одеяния и улыбнулся. Минцзюэ резко выпрямился, как по струнке, и посмотрел на ровно висящий фонарик. На секунду он забыл, зачем вообще сюда шёл, затем опомнился и достал из рукава небольшой мешочек. 

— Держи, это тебе. И не слопай всё за раз! 

— Спасибо, дагэ! — глаза Хуайсана засияли, когда он увидел лунные пряники. Достав один, он тут же сунул его в рот и довольно захрустел, — какая вкуснотища! 

— Не съешь всё за раз, — повторил Минцзюэ, хоть и понимал, что говорить это бессмысленно: Хуайсан не послушается, съест их все за полчаса и будет кривить рот за ужином. Но он так старался украсить Нечистую Юдоль, что не дать ему любимое лакомство сейчас, в качестве поощрения, а не за ужином, было бы жестоко. 

Минцзюэ горько ухмыльнулся. И Сичэнь, и Гуанъяо были правы: он слишком любил Хуайсана и совершенно избаловал его. 

Ближе к закату солнца всё больше людей приходили в резиденцию и приносили праздничные дары в знак благодарности главе ордена. Кто нёс резные шкатулки, кто искусно нарисованные портреты, кто засоленное мясо, но каждый непременно приносил ещё и лунное печенье и красный бумажный фонарик. С чего они завели такую традицию, Минцзюэ не понимал: его удовлетворяло, что люди исправно платили налог и не устраивали междоусобную резню. Взамен на столь простые правила он обеспечил им свободу торговли, разрешил нищим не платить налог, лично изучал все поступающие жалобы — порой даже тратя на это драгоценные часы сна. Словом, хотел процветания подконтрольных ему территорий и прикладывал для этого максимум усилий. Лучшая награда — спокойный сон, если уж на то пошло, но никак не домашняя утварь, которая и так копилась в немыслимых масштабах благодаря Хуайсану. Стоило избавиться от одних проблем — тут же возникали другие, и приуменьшать их значимость было бы ошибкой. Минцзюэ ломал голову, куда теперь девать гору благодарственных подношений.

Особенно столько лунных пряников, ведь сам он не любил сладкое, а его окружение, включая прислугу, явно такое количество быстро не съест. Не отдавать же Хуайсану, в самом деле — он если не лопнет, то точно не встанет и не поднимет саблю, изображая из себя смертельно уставшего, а то и больного. «Приглашу позже в гости Сичэня, он точно придумает, что с этим сделать», — подумал Минцзюэ и погрузился с головой в другие важные дела. 

***



В день праздника Минцзюэ до самого вечера разбирался с делами ордена, разгребал стопку бумаг высотой с ту злосчастную бочку, и когда последний лист оказался просмотрен, решение вопроса найдено, а отметка поставлена, он встал, размял затёкшие плечи, потёр пальцами виски и спустился в главный зал резиденции. Когда солнце успело скрыться за горизонт и окрасить крупные облака в золотой, словно мёд, цвет? 

Он зевнул и пошёл на кухню, только сейчас осознав, что изрядно проголодался. До ужина ещё далеко, и голодать без нужды смысла нет. Слуги сновали мимо по коридорам, лица их выглядели крайне озабоченными: старшие громко командовали младшими, отчитывали их за оплошность, младшие кивали, просили прощения и, не поднимая голов, скрывались в других комнатах. 
Один из слуг, с детства знакомый Минцзюэ, торопливо приблизился, приветственно поклонился и спросил, не видел ли он Хуайсана. 

— Нет, не видел. Наверняка снова дурака валяет в своей комнате.

— Нет, старший господин Не, его там нет. И на кухне его нет. Прислуга уже с ног сбилась, разыскивая молодого господина по всей Нечистой Юдоли, а его и след простыл! 

Усталость резко испарилась. Чтобы Хуайсан не сновал туда-сюда по резиденции в день праздника, не путался под ногами у слуг, мешая им, — такого никогда не было. Внутри закипела злость, смешанная с беспокойством: каждый меридиан наполнился этой жгучей смесью, и Минцзюэ почувствовал, как ци снова зашлась в сумасшедшей пляске; голова у него и так раскалывалась после долгих часов работы, но боги, видимо, решили, что отдыхать ему рано. 

— Лично ещё раз всё проверю. 

И Минцзюэ начал свой обход: с комнаты, не прибранной даже перед праздником. Или Хуайсан не успел, а не специально не убрал? Что если он собирался сделать это позже? В зале предков его тоже не оказалось, как и в покоях Минцзюэ. На кухне кухарки подтвердили: они не видели молодого господина с самого утра. В последнем месте, где он мог быть — на тренировочном поле — его тоже не оказалось. Дело принимало дурной оборот.

— Хуайсан! Живо выходи, не то будешь месяц со мной на ночные охоты ходить! И никаких безделушек, всё отниму и сожгу! 

Голос у него был громкий — птицы с деревьев тут же взмыли в небо, и оно наполнилось горланящими чёрными точками, кроны деревьев зашелестели. Никто не откликнулся. Сабля задрожала в ножнах. 

Вот уже долгое время Нечистая Юдоль содрогалась от криков: казалось, Минцзюэ одним воплем мог снести не то что хибару с сеном — небольшой каменный дом! 

— Выходи, демоны тебя дери! Хватит играть в прятки! Не выйдешь — ноги переломаю! Я не шучу, ты меня разозлил! 

Хуайсан так и не объявился. Прислуга окончательно побледнела, молодые девушки от страха и волнения попадали в обморок, а сам Минцзюэ охрип. Окончательно рассвирепев, он вскочил на саблю и, не сказав никому ни слова, полетел в сторону ближайшего города. С высоты птичьего полёта был прекрасный обзор на всю местность и тропинки: не мог же Хуайсан меньше чем за день далеко уйти? Не мог, а значит искать его надо вблизи резиденции. 

Протоптанные дорожки были пусты, никто не кричал «помогите», ни один путник не повстречался ему за всё время поисков. В городе также никто не видел господина в клановых одеждах невысокого роста с веером в руке. Даже в лавках со сладостями. Ярость медленно сходила, уступая место страху.

Остался лишь семейный некрополь — последняя надежда. Минцзюэ искренне надеялся найти там живого и невредимого Хуайсана и, пока летел, успел сотню раз дать себе слово, что лично замурует его в стену вместе с саблей. 

На подлёте он услышал частые всхлипы, голос был явно мужской, и ринулся туда со всей возможной скоростью. Внутреннее напряжение отпустило, потому что вряд ли в праздник сюда случайно забрёл бы странствующий заклинатель и заблудился точно возле входа в некрополь. 

Хуайсан сидел на толстой ветке старого, иссохшего дерева, вцепившись в неё руками и ногами, и ревел. С кончика ветки свисал зажжённый красный бумажный фонарик — очевидно, источник сегодняшних бед. Желание непременно переломать ноги резко исчезло. 

— Хуайсан, ты что там делаешь? — уставшим и охрипшим голосом произнёс Минцзюэ. Он спустился к ветке и заметил, что тот крайне неудачно зацепился одеждами за торчавший сук. 

— Дагэ, я… Я всего лишь хотел украсить наш… — он всхлипывал, из его носа и рта текли сопли, а глаза раскраснелись и опухли. Крайне жалкое зрелище для наследника могущественного клана. 

— Не говори больше ничего, — Минцзюэ оторвал зацепившуюся часть ханьфу, — хватайся за меня, — и сам подхватил Хуайсана за пояс, поставив рядом с собой на саблю. 

— Глупый младший брат! Весь орден из-за тебя на ушах стоит! Да я тебя уже похоронить успел, бестолочь! 

Хуайсан молчал, лишь сильнее вжался в его грудь и слабо дрожал. Вдали виднелись красные огоньки и доносились звуки барабанов: в городе начиналось празднование. В вечерних сумерках разглядеть путь было сложнее, поэтому Минцзюэ покрепче обнял брата и ускорился, пока их окончательно не накрыло ночной мглой. Красные фонарики служили прекрасным ориентиром — божественным проводником из тех сказок, которые в детстве слушал Минцзюэ. Хуайсан тихонько ахнул, наверняка подумав о том же. Он больше не дрожал, но крепко обнимал обеими руками. 

Прилетели в Нечистую Юдоль они быстро. Хуайсан отпустил Минцзюэ, неловко слез с сабли и отвёл взгляд. Боялся и стыдился. Всё вчерашнее геройство осталось в клочке одежды на сухой кривой ветке.

— Не буду я ломать тебе ноги. И ломать за то, что ты хотел украсить родовой некрополь? — Минцзюэ убрал саблю в ножны и скрестил на груди руки. Хуайсан шумно вздохнул и смелее, чем обычно, начал объясняться:

— Дагэ, прости. Я хотел, чтобы души предков тоже отпраздновали с нами. И повесил фонарики и для них, — он вжал голову в плечи. Выбившиеся из-под заколки длинные пряди волос скрыли часть лица. 

— Я уже понял. Почему ты оказался там один без прислуги? 

— Хотел устроить сюрприз... 

— О да, ты его устроил — устроил всем переполох! Меня чуть искажение ци не настигло! 

— Прости! Дагэ, прости! 

Хуайсан упал на колени и снова стал всхлипывать, извиняясь. Минцзюэ цыкнул и вспомнил про припрятанный в рукаве второй мешочек с лунными пряниками. Не ребёнок, но реветь точно перестанет. 

Минцзюэ склонился на одно колено и протянул ему небольшой мешочек. 

— На. С праздником, Хуайсан. И не реви из-за такой чепухи. Жив — и это главное. 

С полными слёз глазами Хуайсан взял его трясущимися руками. Губы подрагивали, словно он не решался что-то сказать. Минцзюэ положил широкую ладонь ему на макушку и слегка потрепал по волосам.

— С-спа… — Хуайсан на полуслове прервался, мотнул головой и неожиданно сильно обнял Минцзюэ за шею. Горячее дыхание опалило его лицо, а влажные, солоноватые губы коснулись его губ — невесомо, будто боясь разрушить хрупкую незримую стену. И тут же отпрянул. 

Улыбнулся, вскочил на ноги, вытер слёзы, закинул пару печенек в рот, снова улыбнулся, на этот раз довольно, и быстрым шагом двинулся в сторону входа в резиденцию. Минцзюэ так и застыл, лишь потянувшись подрагивающей — отчего? — рукой к губам. Все мысли куда-то улетучились, оставив после себя пустоту в голове.

В главном зале был накрыт большой стол. Старейшины уже восседали вокруг, а Хуайсан — Минцзюэ с ужасом пригляделся — жадно поедал всё, что попадалось ему под руку, ещё и бесстыже чавкал. Ханьфу он всё-таки успел сменить — видимо, природная чистоплотность не позволила ему восседать возле Минцзюэ, главы ордена, в подранных и перепачканных в грязи и пыли одеяниях. Делать замечание и ругать в сотый раз за час было лениво, да и горло всё ещё неприятно саднило, поэтому Минцзюэ просто вздохнул и занял своё место рядом. 

— Начнётся же Праздник середины осени! 

До самой глубокой ночи не смолкали в зале гогот, смех и музыка. Минцзюэ слегка захмелел от вина и расслабил спину, облокачиваясь на стол. Его уже начало клонить в сон от усталости и пережитого за сегодня, как вдруг кто-то пару раз дёрнул его за рукав ханьфу. 

Этот кто-то, конечно же, был Хуайсаном. 

— Дагэ, пошли во двор запускать бумажные фонарики! 

Это не было вопросом — его потянули за рукав ещё решительнее, насильно вытащили из-за стола, а потом и вовсе схватили за предплечье и бодро повели во двор. «Лучше бы с таким энтузиазмом тащил меня на тренировки», мысль осталась невысказанной вслух. Сегодня можно — праздник. Но только сегодня, больше никаких поблажек! 

«Двор» оказался отдалённым склоном с видом на город. Но минуты дороги показались мгновением; руку, которую крепко держал Хуайсан, будто что-то жгло изнутри. Над высокими тёмными кронами деревьев возвышалась огромная белоснежная луна — Чанъэ ждала встречи с возлюбленным, желанной встречи, которая могла произойти лишь раз в год.

Небольшой красный фонарик медленно взмыл в небо — за ним сразу же второй. Они не торопясь летели рядом, но позже лёгким ветром их разнесло в разные стороны. 

— Что ты загадал? — тихо поинтересовался Минцзюэ. Голос сел, и хрипел он теперь ещё больше — не стоило распевать песни во время застолья, особенно после тех долгих поисков.

— Не скажу! — Хуайсан достал веер и прижал его к груди.

— Чтобы я наконец-то отстал со своей саблей? Побольше твоих любимых вееров и прочих безделушек? — вопросы прозвучали беззлобно, но с небольшой толикой сарказма.

— Не скажу. Сколько ни спрашивай, не скажу! — Хуайсан раскрыл веер, спрятал за ним часть лица и отвернулся.

Ни единого облачка не скрывало величественную луну. Из города медленно взмывали в небо десятки разномастных фонариков — все они освещали путь Хоу И к своей возлюбленной. 

Минцзюэ и сам не заметил, как подошёл к Хуайсану, как притянул его к себе за затылок, впуская пальцы под заколку, и легко коснулся губами его губ. Но тут же отпрянул — и тяжёлые волосы окончательно выбились из-под затейливой заколки и заструились по спине. Хуайсан в ответ крепко обнял его за шею и сам поцеловал, решительно и напористо. Провёл языком по сухим губам, заставляя Минцзюэ приоткрыть их. Во рту разлился сладко-приторный вкус лунного печенья и смешался с винным. 

Внутри в этот момент что-то вспыхнуло и мгновенно сгорело, не оставив после себя ни пепла, ни золы, и на смену пришло незнакомое доселе чувство обволакивающей теплоты. Правильной теплоты — вино так не может. Хотелось не выпускать Хуайсана из объятий, крепких, как неприступная крепость, и защищать до конца своей жизни.

— Дагэ, я не могу дышать!