Actions

Work Header

Катилина

Work Text:

Рука Александра дрожала, пока он просматривал пожелтевшую страницу, обводя пальцем каждое слово, будто это была голая кожа в лунном свете. Он уже знал, чем закончится ночь.

«И в самом деле, о Катилина, что ещё может радовать тебя в этом городе, где, кроме твоих заговорщиков, распутных людей, не найдётся никого, кто бы тебя не боялся, кто бы не чувствовал к тебе ненависти?»

В этом был его замысел, уверял себя Александр. Соблазнить душу и тело каждого молодого человека, в ком был хоть намёк на способности, в свою паству. Александр откинулся на спинку стула, положил ноги на сиденье напротив и сделал вдох. На мгновение он разрешил себе перевести взгляд на огонь.

Всё пошло не так, как планировалось. Он потёр глаза, а затем позволил руке блуждать по своему телу.

«Есть ли позорное клеймо, которым твоя семейная жизнь не была бы отмечена? Каким только бесстыдством не ославил ты себя в своей частной жизни?»

Несколько лет назад был маскарад, бессвязно вспоминал Александр, где он наблюдал, как его Катилина исчез в маленькой комнате с кем-то неизвестным, и ему оставалось лишь с тоской вздохнуть из-за такой наглости.

«Каким только непристойным зрелищем не осквернил ты своих глаз, каким злодеянием — своих рук, какой гнусностью — всего своего тела?»

Цицерон написал эти слова как предупреждение, кричал его разум, предостережение против людей, которые будут использовать свою расточительность для низвержения республик. Александр сжал кулак, вцепившись в рыхлую ткань, и стиснул зубы. Огонь перед ним потрескивал, разбрасывая искры, и он пожалел, что не взял с собой другую книгу, чтобы скрасить пребывание в городе.

«Найдётся ли юнец, которому бы ты, чтобы заманить его в сети и совратить, не протянул меч на пути к бесстыдному преступлению или же факел на пути к разврату?»

Александр, в одиночестве сидевший за своим столом, не осознавал, насколько жарко стало в комнате даже в разгар зимы. Он потянулся к шее, развязал тонкий белый галстук и бросил его на пол. Потом снова закрыл глаза и попытался сосредоточиться, стараясь не думать о человеке, настолько откровенно распутном, что это заставило бы другого согрешить, но не мог выбросить его образ из головы. Тиканье часов в прихожей по соседству спасло от опасной задумчивости, и он провёл рукой по растрёпанным волосам.

Александр часто говорил сам с собой и не знал, было ли это от одиночества или страсти.

— Не позволяй этому дьяволу взять верх, — пробормотал он и ненадолго закрыл книгу, положив палец между страницами, чтобы пометить нужное место. Он опёрся подбородком на свободную руку и опять глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Его нога начала нервно подёргиваться. И мысли заново вернулись к Цицерону с его потрясающе пророческим словам. Александр коротко и безрадостно рассмеялся.

— Верю ли я тебе, Цицерон? Или я отбрасываю многовековую мудрость из-за своей слабой человеческой натуры? — С последним словом он швырнул книгу в сторону и встал, закрыв лицо. — Слабый человек. Слабый, слабый человек.

Александр неторопливо прошёлся по комнате, посмотрел в окно на ночное небо и ненадолго задумался, почему он решил лечь так поздно, почему выбрал именно эту книгу для чтения, почему Провидение выбрало именно эту пару тёмных глаз, чтобы преследовать его во снах и кошмарах. Почему Цицерон говорил с таким искренним убеждением и почему у него, Александра, внезапно перехватило дыхание.

Под звук курантов, отбивающих час ночи, Александр осторожно вернулся к столу и поднял тягостную книгу, заметив с некоторым огорчением, что упала она, раскрывшись на той странице, которую он отметил. Повернувшись спиной к ревущему огню, он нашёл глазами место, где остановился.

«И в самом деле, чего ещё ждёшь ты, о Катилина, если полночь не может скрыть в своём мраке твои гнусные встречи и частный дом — удержать в своих стенах голос твоего заговора, если всё становится явным, всё прорывается наружу?»

При этом Александр громко засмеялся, разрываясь между вожделением и весельем. Рассеянно он снова сел и прикусил губу. Поднял палец, перенимая жест оратора, и произнёс:

Чего ещё ждёшь ты, о Катилина, если полночь не может скрыть в своём мраке твои гнусные встречи? Вопрос на века, так ведь, мистер Гамильтон? Тебе бы это очень понравилось, разве нет?

Александр говорил с самим собой, идеально подражая чужому тону, уверенный, что вокруг ни души. Он отчаянно пытался представить себе кого-то, кого-нибудь другого, кто проводил бы полночную встречу, и не видел замены.

Ты проводишь полночную встречу, знаешь ли, — снова заговорил Александр, вглядываясь в страницы. — Но ты не он.

Строки расплывались; он очень устал.

«Поверь мне, уже пора тебе изменить свой образ мыслей; забудь о резне и поджогах, которые ты затеваешь

Ещё одна улыбка вспыхнула на заострённом лице. Разве он не попросил Катилину присоединиться к нему? Разве не предупредил о том, что тот встал на путь греха и разрушения, и в конце концов его ждёт разорение и гибель? Дыхание вновь стало прерывистым, и Александр обнаружил, что его рука, та, которой он писал и которая словно обладала собственным разумом, блуждает по небольшой полоске бедра.

В мыслях он всё ещё слышал этот шепот. Пойдём со мной.

Его физическое тело говорило за него. Не успел он сесть, как почувствовал, что внутри нарастает жар, тревога, ярость на давно умершего римлянина из-за написанных им слов, которые теперь сплетались у него в голове вариантами событий подобно паутине.

«Найдётся ли во всей Италии отравитель, гладиатор, вор...»

Александр запрокинул голову, на мгновение отказываясь смотреть на слова — он мог пересказать их от начала и до конца, хоть задом наперёд, во сне с одеялами, сбившимися вокруг его талии, — и нахмурил брови, задумавшись.

«...убийца, братоубийца, подделыватель завещаний, злостный обманщик, кутила...»

Все виды грехов наводнили его разум. Рот у него слегка приоткрылся, безмолвно умоляя кого-нибудь разбудить его от цикла нескончаемых страстей, которые охватывали его день за днём. А в последнее время, ночь за ночью.

«...мот, прелюбодей, беспутная женщина, развратитель юношей, расточитель...»

Именно эти слова всегда били его в нутро, заставляли дрожать от грязного возбуждения, в котором он никогда не признался бы при дневном свете.

По-прежнему сидя с откинутой головой, Александр мрачно рассмеялся.

— Полночные встречи разума и тела, конечно же. Несомненно.

Он открыл глаза и уставился в потолок, переступая за порог подсознания.

Расточитель… — пробормотал он. Это всегда было его любимым обвинением.

«...негодяй, которые бы не сознались, что их связывали с Катилиной близкие отношения?»

— Боже... — выдохнул Александр, и тепло распространилось от кончиков пальцев по изгибу бедра к животу, заставив желудок перевернуться так, будто он сейчас целиком отвечал за каждую когда-либо имевшуюся у него мысль. Он не молился, по крайней мере, не тому Богу, которого узнал бы любой, существующий в мире за пределами его собственного разума. Александр чувствовал, как грудь вздымалась с хриплыми, тяжёлыми вздохами, пока ненависть к себе не затопила его.

Изнутри тихий голос уточнил: «Не это задумал Великий оратор». И всё же сама разрушительная суть слов дразнила его беспощадно, и он заёрзал на своем месте, страстно желая оказаться где-то ещё. Где потеплее. Возможно, в преисподней.

— Это и есть преисподняя. — Александр накрыл свой член рукой, для начала осторожно, сетуя на плотский инстинкт, который в конечном счёте управлял им и всеми людьми, и снова прикусил губу, чтобы не застонать. — Это ад. Я в аду.

«Какое убийство совершено за последние годы без его участия, какое нечестивое деяние — не при его посредстве?»

Веки у него дрогнули, рот раскрылся. В его сознании совершалось убийство, отдаваясь особенным образом по всему телу, и он ощущал болезненное возбуждение и желал, чтобы с этим проклятым делом было покончено. Желал, желал и желал, чтобы хоть что-нибудь случилось, пока всё, на чём он мог сосредоточиться — это теснота в бриджах. Хотел, чтобы акт похотливого позора, чёрт возьми, убил его уже.

Александр с такой силой зажмурился, что почувствовал, как на глазах выступили слёзы.

Я могу повторять это с тобой, — зазвучал в голове другой голос. Мягкий и сдержанный, вроде грозового облака или акулы, плывущей на некотором расстоянии. Александр сжал себя крепче. — Хочешь, чтобы я читал вслух вместе с тобой?

— Пожалуйста.

Как ты будешь утром смотреть на себя в зеркало, Александр? — дразнил его сладкий голос, и вдруг он оказался прижат к стене в каком-то смутном месте, тепло приливной волной растекалось по его телу. — Как ты будешь смотреть мне в глаза, когда мы вновь встретимся?

— Повтори моё имя.

Страх — невероятное чувство, Александр, — успокаивал голос, — в первую очередь, больше всего мы боимся того, чего больше всего желаем. Человеческая природа — это жажда господства.

Александру нравились эти слова и нравилось слышать грязные намёки в них. Он знал, как закончится эта ночь.

Ибо если мы превращаем боль в удовольствие, то мы преодолели себя. Тебе нравится, Александр?

Медленно он просунул руку в бриджи, безжалостно потирая и сжимая свой член, а сладкий голос с коротким нежным смехом продолжил где-то в глубине его разума:

«Кто когда-либо обладал такой способностью завлекать юношей, какой обладает он? Кто одинаково сам испытывал постыдное влечение к одним и поощрял позорнейшую похоть к себе у других...»

Александр едва не застонал и в третий раз прикусил губу до крови, выдавая себя.

— Пожалуйста, продолжай говорить...

«...сулил удовлетворение их страстей...»

Теперь это нашёптывал сладкий голос, снова и снова, и Александр точно знал, кому он принадлежит, и точно знал, чей рот должен был сейчас обхватывать его член, перемежая это словами о желании и господстве.

«...и не только подстрекал их к беззаконию...»

Александр вцепился за край стола, чтобы успокоиться; слишком быстро он подходил к грани, слишком быстро и страстно при мысли о полночном заговорщике, уткнувшемся лицом в подушку, чтобы заглушить свой экстаз.

«...но даже помогал им

Александр видел отблески той помощи, которая нужна была ему в этот момент, и на мгновение притворился, что он не сидит один в холодном городе, читая слова мертвеца, а наоборот держит в объятиях человека, который не проявлял никаких эмоций при дневном свете. Представил, как его дрожащее тело выдаёт всепоглощающую похоть. Твёрдо веря, что иногда Катилина, его мучитель, думает о том же самом.

После нескольких минут отчаянных просьб он вскрикнул, чувствуя, что вот-вот кончит; лицо у него покраснело, глаза закрылись, и это имя с криком вырвалось в удушающий, горячий воздух.

Он громко выругался, чуть не всхлипывая от всей этой жестокости, поднял свободную руку ко рту и прикусил тыльную сторону кулака, когда кончил.

Реальность медленно возникала вокруг него. Очень медленно. Почти неохотно.

Некоторое время он сидел, всё ещё откинув голову назад, с закрытыми глазами, позволяя мыслям хлынуть на него как та тёплая жидкость, что теперь покрывала его ладонь. Другой рукой он помассировал своё лицо; он часто дышал, словно после долгого забега.

Как и много раз прежде, Александр стиснул зубы, схватил свой белый галстук и вытерся, придумывая какое-нибудь оправдание. Со злостью он захлопнул книгу и столкнул её со стола, глядя, как она падает на пол в опасной близости от огня.