Actions

Work Header

Нежелезный

Work Text:

—…ну как передумаешь, позвони мне. Ну давай, милая, пораскинь мозгами: кому ты еще нужна?

«Опять он за свое», — Кендо легонько хлопнула себя по лбу и провела ладонью вниз по носу. — «И нет, Ицка, будь умной девочкой, ты не станешь слушать еще…»

Палец сам собой лег на кнопку.

«Не стану!»

Кендо потрясла головой.

«Не стану!»

Автоответчик нервно пикнул. Послышался шум улицы и шорох автомобильных шин.

— Как ты сегодня, Ицка? Видел тебя по телику. Заедаешь стресс? Кажется, ты стала пошире в бедрах. А как ты некрасиво прихлопнула того беднягу с птичьим клювом… Ух! Мороз по коже! Я даже не удивлен, что тебя не взяли рекламировать лосьон…

«Какая же я дура! Какая же дура!» — тем временем ругала себя Кендо, прикусывая нижнюю губу: во рту стало солоно.

—… и те две цыпочки взяли у меня номерок. Но ты же знаешь, я тебе верен! Вот только ни один мужчина не будет ждать вечно.

Кендо замахнулась и в самый последний момент увеличила ладонь в два раза — послышался жалобный треск, и на пол упали абсолютно симметричные половинки корпуса.

«Теперь и телефон покупать…» — мысленно простонала Кендо. Обида и злость клокотали в ней, словно кипяток в чайнике без крышки, грозясь вылиться в бессмысленное насилие. Или погром.

Чувствуя, как подступает яростная истерика, Кендо схватилась за виски и принялась за дыхательные упражнения: вдох — выдох, вдох — выдох. Первая помощь для всех, кто скор на расправу.

Только Кендо Ицка сначала подумает, а потом бьет. Зря, что ли, провела полжизни в додзё? Зря, что ли, трижды прошла обряд такигё и даже не пикнула, пока ее тело хлестали мощные горные струи?

Монома — это даже не горная река. Не горный демон. Не какой-нибудь враг или злодей.

Монома — просто дурак, и его дурачества можно перетерпеть.

«Нет, никакого телефона. Мобильника хватит. Расторгну договор — буду меньше платить», — слепая ярость постепенно ушла, оставила позиции, и острый, как катана, разум легко разрубил очередную проблему. Нет телефона — нет звонков Мономы. Помести в черный список — и Монома не достучится, не сможет выкинуть какую-нибудь шутку, подразнить, бросить гадость мимоходом.

Если отгородиться от Мономы, он не скажет что-нибудь мерзкое, вроде:

— Мне кажется, у тебя обвисает грудь. Чуть-чуть! — и не покажет изящными пальцами «наперсток».

И не ляпнет что-нибудь похлеще. Например:

— Ох, Кендо, ну ты же супергероиня, а уже целлюлит отрастила! Мало стараешься в тренажерке! Попроси увеличить нагрузку, не ленись!

И не даст под дых:

— Ну вот, все то же! Четвертая сотня… третий десяток… и — барабанная дробь! — третье место! Четыреста тридцать третье место! Превосходный результат! Мне кажется, или тебе пора осесть дома и не царапаться?

«Молчи!»

— Роди ребенка. Как все. Женское счастье — вещь общая. Ты же знаешь, женщины не очень-то могут в нашу профессию…

«Заткнись, Монома!»

— Да, роди ребенка, пока еще красивая, пока еще можешь кого-то подцепить…

«Заткнись! Заткнись! Заткнись!»

— Боюсь, я еще не готов… ну ты знаешь. Любовь так недолговечна! Вдруг мы остынем? Не хочу, чтобы наши искренние чувства разбились о быт! Надеюсь, ты спросила не потому, что прекратила предохраняться?

«Монома, ты… ты чертов мудак!»

— Ты же знаешь, как я не переношу латекс. Все так давит. Ты ведь не заставишь меня страдать, правда?

«Почему я была такой дурой?» — спросила себя Кендо в который раз. — «Почему я никак… почему я никак не могу поумнеть? Он изгалялся, унижал, а я ревела ночами, думая, что недостаточно стараюсь для него.

А он никогда…

Он никогда не любил меня».

***

Она зашла в лавку рамэна с мыслью: гулять — так гулять!

Заказала большую чашку, а сама довольно ухмыльнулась: больше никакого гундежа Мономы! Больше никаких салатных диет и фруктовых закусок! Только лапша! Только мясо! Только здоровая еда бойца, готового месить врагов руками!

Ведь она, Кендо Ицка, едва ли уступает в силе сумоистам, так что достойна есть от пуза, не оглядываясь на глупые предрассудки, мол, девушка сыта и листком нори! Любая девушка не дура пожрать, ну так что удерживает?

Любовь? К черту любовь!

Секс? К черту секс!

Обнимашки по утрам, завтрак на столе? Так мужчины на это не способны!

«Разбрасывать трусы и носки… а еще свои дурацкие перчатки — это пожалуйста! Постирай, Ицка! Белье киснет, Ицка! Сначала белье, спасение мира подождет! А завтрак приготовить, просто поцеловать перед работой — это хренушки! Ну и вам того же!» — негодовала Кендо, закидывая в рот целые куски свинины и мотки лапши.

А четверо посетителей лавки — немолодой клерк, какой-то рабочий, студент и… супергерой? во все глаза глядели на оголодавшую супергероиню в гражданском. У них даже кусок в горло не лез — так их поразил некрасивый жор Кендо.

Но вот она заметила, как один из них (кажется, какой-то супергерой) встал, вышел из темного угла и двинулся к ней. Кендо оторвалась от чашки, сложила палочки на стол и чуть было не вскрикнула, узнав…

— Тецутецу!

— Здоров, Кендо! Вижу, метешь так, что аж завидно — и он радостно ухмыльнулся, ощерив острые зубы. — Это ты большую чашку? И как? Я пока так, попробовал мелкую. Свинины как украли!

Пока Тецутецу радостно трепался о том, как он вообще завернул в эту лавку и как ему дали купон на скидку, Кендо то краснела, то бледнела, соображая, как бы незаметней вытереть жирные губы салфеткой и проверить, испачкала ли она нос в соусе.

— Ну… обычно я столько не ем… — придушенным голосом стала оправдываться Кендо, пытаясь попутно сочинить какую-нибудь правдоподобную чушь, чтобы потом этот жестяной дурак не разболтал тому же Мономе, как она заедает душевную боль. Но Тецутецу даже слушать не стал:

— Да ладно! Хороший аппетит — признак хорошего человека. У нас в семье все так лопают — аж за ушами трещит. И вот гляди, все мы — сталь! — с этими словами он горделиво ткнул себя в грудь и моментально оброс железом.

Кендо неловко засмеялась. Тецутецу ответил ей искренним добродушным оскалом. Но тут он клацнул зубами, точно у него во рту был капкан, спохватился и опять стал нормальным, а потом смущенно зачесал в затылке с таким видом, будто хотел что-то сказать, но что именно — забыл.

«Ну и парень! Все на лице написано!» — невольно восхитилась Кендо и прижала кулачок к подрагивающим губам, как это и положено благовоспитанной японке. Нельзя же вот так вот открыто посмеиваться над человеком и ставить его в неловкое положение.

Но тут Тецутецу хлопнул кулаком по раскрытой ладони, растянул рот в букве «О», словно какая-то особо зубастая рыба, и зашарил в карманах, чтобы вытащить листок — наверняка рекламный проспект.

— О! Едва вспомнил! Ты как, Кендо, дела есть?

— Да вроде бы нет… — оторопело ответила она и пожала плечами.

— Ну тогда пошли за моти. Сам коробку не съем. Так, хочу с сычуаньским перцем, а ты там… ну это… ну вот с зайцами есть. Ну или что там девушкам нравится?

— Всего четыреста иен! Да это просто даром! — не сдержалась Кендо и, выхватив у Тецутецу листок, стала жадно изучать ассортимент.

— Вот да. Пошли, угощаю! — махнул Тецутецу и направился к двери. Он встал у самого порога лавки, засунул крупные ладони в карманы джинсов — и тут же мышцы предплечий напряглись твердыми валиками. Заметив это, Кендо чуть ли не поперхнулась бульоном — она спешила допить, наплевав на все правила приличия.

Ну еще бы: заплатил полторы тысячи иен — ни крошки врагу!

«А Чинтецу и правда горяч. Даже неловко так о нем думать», — смущенно прикинула Кендо, но почти сразу же отмахнулась от этой мысли: Тецутецу ее боевой товарищ, одноклассник, но не более. Прекрасный человек, добрый друг, на которого и спустя сотню лет можно положиться. Надежный и крепкий, как и следует быть железу. Но… не более.

***

Уже совсем стемнело, когда Кендо и Тецутецу вышли из лавки, где парочка стариков и их взрослые сыновья катали моти и продавали их тут же вместе с зеленым чаем. Оказалось, что Тецутецу ухватил рекламный проспект, отпечатанный на дешевой плотной бумаге, у приятеля, с которым частенько ходит на патруль, а так об этом месте никто толком не слышал.

— Вот же, язык теперь колет! — пожаловался Тецутецу и, кажется, почесал его об острые зубы — желваки у него так и заходили ходуном.

Кендо, поглядев на потешно-серьезное лицо одноклассника, вдруг прыснула, покатилась со смеху чисто и звонко, по-детски. Но почти сразу замолкла и зависла. Ведь ее кольнуло одно из замечаний Мономы:

— Не открывай рот, когда смеешься! Фу, вульгарно!

«Заткнись! Ну и что, что вульгарно!» — мысленно одернула мудака Кендо, но тут услышала:

— А ты хорошо смеешься. И правильно, — похвалил Тецутецу и пояснил, почему язык чешет. — Сам ведь дурак — нечего лопать сычуаньский перец! Он сначала как газировка… ну знаешь, язык щиплет немного. А потом зудит, прям почесать хочется. И еще онемевший такой. Вот черт! А ты знала? Признай — знала!

Кендо посмеялась на это его деланное возмущение. Тецутецу ответил ей широкой ухмылкой, но потом дернулся, удивился и тронул уголок своего рта пальцем, намекая:

— У тебя тут это… ну это…

Кендо вспыхнула, отвернулась и резко мазнула тыльной стороной ладони по рту. Потом потерла уголки пальцами и почувствовала на подушечках что-то липкое:

«Что ела? Шоколад? Сладкая бобовая паста? А сумка?!» — и Кендо чуть ли не закричала от досады: она вышла в лавку рамэна без дамской сумочки, где лежали косметика, влажные салфетки и маленькое зеркало. А все потому, что жила буквально через дорогу. Набила карманы джинсов деньгами и вышла так.

— Вот позорище! Так тебе леди точно не стать! — заговорили комплексы голосом Мономы— Даже дурак Тецутецу заметил! Позор! Просто позор!

От самобичевания Кендо отвлек тот самый Тецутецу: он осторожно сжал ей плечо и повернул к себе:

— Ты там как? Нормально? Мне лучше видно — давай потру, — без задней мысли предложил он и потянулся к лицу Кендо.

А ей не захотелось отшатываться или бить его по рукам.

Подушечки у него оказались жесткими и сильно царапали нежную кожу, но руки у Тецутецу были большими и добрыми. Он прикасался бережно, с уважением, и в этом прикосновении чувствовалось искреннее желание помочь.

Даже от простого дружеского жеста у Кендо перехватило дыхание: она так давно не видела заботы и простого участия, что даже такая малость топила ей сердце. Дыхание перехватило, и на щеках разгорелся постыдный румянец.

«Нет, Ицка, это плохая идея! Ты не можешь вот так просто повиснуть у первого встречного на шее! Не смей!» — одернула себя Кендо, пытаясь собраться с мыслями и вытрясти дурные желания. Вот только от рук Тецутецу явно несло раскаленным железом, и этот запах напомнил Кендо о давно забытых днях детства, когда она пробовала языком нагретые солнцем качели. Нагретые турники. Жевала металлический жетон солдата — дешевую побрякушку, какую носила вместо кулонов, когда насмотрелась американских боевиков.

Вот почему она машинально высунула язык и лизнула палец Тецутецу. Если бы повисла на турнике и ощутила, как пахнет нагретое от тела железо — лизнула бы и перекладину.

— Эй, Кендо… с тобой… — начал довольно бодро Тецутецу, пока не увидел, как она высовывает язык — наверняка неприлично, противно, если не развратно! — и касается его пока еще теплой и живой подушечки большого пальца. И когда это случилось, Тецутецу захрипел, дернулся и руку убрал, а сам моментально покрылся металлом.

Кендо вздрогнула, будто только что пробудилась ото сна, взглянула на ошарашенное лицо бывшего одноклассника и похолодела: такого шока она еще не видела. Как и огненного румянца, который густо окрасил бронированные металлом щеки.

— Кендо?.. — вопросительно прохрипел Тецутецу и, не дожидаясь ответа, двинулся к ней, а она попятилась, метнулась куда-то в сторону и бочком-бочком скрылась за углом дома. Прямо впереди замаячил тупик с мусорными баками. Городская романтика!

«Что я натворила?..» — покрываясь холодным потом, спросила себя Кендо, но ответить не успела: она вдруг обнаружила, что стала жертвой самого настоящего кабэ-дона: Тецутецу зажал ее, как школьницу, у стены и, выставив руку, предотвратил побег.

Несколько минут они просто смотрели в глаза друг другу и шумно дышали — ну точно после особо жестокого забега, типичного наказания от Айзавы-сенсея.

— Я виноват, — наконец севшим голосом произнес Тецутецу и наклонился чуть ближе, стараясь не разорвать их временный зрительный контакт. На его руках и лице медленно таяло железо, пока совсем не исчезло.

— Да нет, это я… учудила. Прости! — повинилась Кендо, изобразила неловкую улыбку, стараясь скрыть панику. Футболка между лопаток намокла от пота, а на животе наверняка отпечатались влажные пятна. Но гораздо хуже было то, что внизу живота уже скручивался крепкий узел, а колени задрожали мелкой дрожью.

«Вот попала! Уже от любого мужика… такое!..» — в панике подумала она, стараясь не сводить взгляда с крупных выпуклых глаз Тецутецу — с абсолютно черными зрачком и радужкой. А еще старалась не смотреть на его мясистые губы и острые, как у хищника, зубы. — «И зачем ему такие? Ему и оружие никакого не надо — просто вцепится и оторвет руку!»

И Кендо испуганно прижмурила левый глаз, когда эти жуткие зубы приблизились к ее лицу, чуть ли кончика носа не коснулись. Тецутецу дохнул на нее чем-то пряным и травяным, обжег ей дыханием щеку и шепнул:

— Только не дернись — пораню.

Кендо машинально кивнула, как кивнула бы, если Тецутецу сказал, что впереди граната или растяжка; что врагов за углом трое, а один готов облить их серной кислотой. Как кивнула бы, если бы он попросил бинты или позвать подмогу.

И она не ожидала, что он захочет от нее другого — не помощи, не поддержки, не крепкое товарищеское плечо или новых указаний.

А ведь он не поцеловал ее, только осторожно, стараясь не задеть зубами ее губ, лизнул уголок рта, а потом прижался к щеке губами. Слизал сладкую пасту или шоколад, которые Кендо так и не смогла оттереть. А когда отстранился, удивленно хмыкнул:

— Вот облажался! Ты выбрала моти повкусней! — и смущенно нахмурился.

— Как это омерзительно — целоваться после еды! Натыкаться на ошметки — ужас! Зубы почисть, Ицка! — ехидное замечание Мономы так некстати влезло в голову, что Кендо моментально рассвирепела:

«Монома… иди на хер!» — мысленно проорала она и стиснула зубы. Глубоко вздохнула, будто готовясь нырнуть в глубину, прикрыла глаза, потом распахнула и решительно схватила Тецутецу за подбородок. Он коротко и удивленно вскрикнул «Эй!», но сказать ей ничего не успел: Кендо впилась зубами в его мясистую нижнюю губу и, чуть поумерив пыл, втянула ее в рот, медленно и сладко посасывая. Тецутецу шумно и часто задышал, прижал Кендо к стене крепче, но кроме этого ничего делать не стал: замер каменным изваянием — то ли боялся вспугнуть, то ли зубами поранить.

А когда Кендо отпустила его губу, послышался до неприличия звонкий чмок. Что она, что Тецутецу густо покраснели — ну чисто школьники, которых впервые застукали за горячим. Но даже в такую минуту арбитр изящества Монома и не думал униматься: очередное ехидное замечание вырвалось из подсознания Ицки:

— Как же омерзительно слушать эти чмоканья и влажные шлепки! Что мы, звери? Слизни? Нельзя ли поаккуратней, Кендо?

«Я сказала: иди на хер, Монома!» — рявкнула про себя Кендо, подняла горящий взгляд на смущенного донельзя Тецетецу, который теперь лишь шумно сопел, но не мог ни слова прохрипеть, а лишь покусывал распухшую нижнюю губу. И он был совсем не против, когда Кендо у него губу отняла и снова засосала.

Целовались они звучно, грязно и жадно, не обращая внимание на дорожку слюны на подбородке, не слыша ничего, не обращая внимание ни на что вокруг. И лишь иногда Тецутецу успевал хриплым страстным шепотом просить:

— Тише… Ицка, тише… Поранишься, не гони!

***

После такого она уже не могла не пригласить Тецутецу к себе. И когда он подхватил ее под ягодицы еще в коридоре, прижимаясь к ней грудью, мощным торсом и пахом; когда вытянул губы в трубочку, не решаясь сам поцеловать, чтобы не поранить — Кендо уже знала: она ему не откажет.

Она целовала его исступленно, не боясь порезать о зубы, не боясь почувствовать привкус крови и ощутить, как щиплют ранки. Она дала себя раздеть, а потом и сама его раздела, пока он, как безумный, повторял «Красивая… черт, охеренно красивая!», и каждое слово Тецутецу выпаливал яростно-радостно, бросал от души, отрывал от самого сердца. И так же стонал, пока двигался в ней, вжимаясь всем своим мускулистым телом.

Кендо и забыла, что в мире есть совсем другие мужчины. Не с тощими, похожими на карандаш, членами, а с такими, что больше смахивают на полицейскую дубинку. Есть и такие, кому не стыдно ни слушать чужие стоны, ни стонать, захлебываясь дыханием. И такие, кому не стыдно нести любую ласковую чушь, не заботясь, что потом на это скажут.

Тецутецу никогда не хватало слов, но те, какие он находил, жгли раскаленным железом: порой Кендо думала, что у нее сердце остановится, а то и разорвется, если он еще раз скажет ей «Красивая!», а потом нежно поцелует в висок или в щеку.

И ему нравилось в ней абсолютно все.

Даже когда она с раздражающим хлюпаньем елозила бедрами, Тецутецу глядел на нее с жарким обожанием и азартом. Когда просила доласкать — ласкал и пальцами, и губами, и не считал зазорным целоваться, даже если будет по уши в ее смазке.

В первую же ночь оба вымотались так, что едва ли не умерли от усталости — спали они точно как мертвые. И с той поры было не иначе — каждый раз, как встречались, выматывались до предела, а Кендо чуть ли не рыдала от радости, но держалась из последних сил: так боялась напугать и без того чуткого Чинтецу, который только прикидывался бронированным гигантом, способным снести все, что угодно. Под железной броней этого парня оказалась нежелезная душа, в компании которой Кендо было хорошо и спокойно.

Она могла разгуливать по квартире голышом — Тецутецу не видел в ней недостатков. Могла заказать с ним ведро жареных крыльев, а потом целоваться жирными губами — того ничто не дергало. А могла пойти на тренажерку, где Тецутецу отлично страховал и сам держал приличный вес. Его не смущали ни мускулы Кендо, ни жирок, ни мозоли на ладонях — все это он как будто даже любил в ней. И на все говорил «Красивая!», что вгоняло Кендо в краску, сжимало Ицке горло.

Вот почему, когда в один из субботних дней на ее пороге объявился Монома, она вышла к нему в чем мать родила, раздраженно отпихнула гигантской ладонью, так что тот от неожиданности свалился на задницу, захлопнула перед его носом дверь, отрубила домофон и навсегда вычеркнула Нейто из жизни.