Actions

Work Header

Осколки черного зеркала

Work Text:

Каждый восход солнца – праздник, ведь заката может и не быть.
Роберт Хайнлайн, «Чужак в стране чужой»

 

Генрих смотрел в окно, тоскливо сознавая, что отныне его душевный покой как никогда раньше зависит от другого человека, его наличия или отсутствия рядом. Это открытие вызывало нешуточную тревогу. Еще не закончился первый выходной Иоганна, и даже сам он еще не скрылся за поворотом, но сердце Генриха словно кто-то сдавил железной рукой. Генрих досадливо чертыхнулся. Устраивая перевод Вайса в Берлин, он не был готов к тому, что тот будет постоянно занят по работе, и видеться придется урывками. Наивно думая, что все под контролем, и списывая поселившееся в душе беспокойное томление на чисто физическую неудовлетворенность, он надеялся, что их первая после долгого перерыва встреча утолит его вожделение и вернет все на свои места. И вот, Иоганн провел с ним целую ночь, Генрих получил все, о чем грезил, но это не помогло.

Когда в аэропорту они разделились и Иоганн направился к месту службы, Генрих всю дорогу до дома размышлял, а не свалял ли он дурака? Что, если Иоганн провел его, как сотню раз до этого? Что если все, что он демонстрировал Генриху накануне, не более чем хитрый маневр, призванный усыпить бдительность, чтобы вырваться из-под его контроля? И теперь, как только Вайс окажется на безопасном от него расстоянии, первым же делом он сдаст его властям как насильника и извращенца? Здравый смысл подсказывал, что подобный донос не принес бы никакой выгоды Вайсу, зато гарантированно потопил бы его вместе с Генрихом. С другой стороны, вдруг он недооценивает его ненависть? А она способна подбить даже такого хладнокровного человека как Вайс на самоубийственное безрассудство.

Но Иоганн вел себя безупречно. Позвонил сразу же, как только подвернулась возможность. В разговоре, с присущим ему умением тонко подбирать слова, дал понять, что между ними все по-прежнему, и что он даже заинтересован в продолжении их отношений. Это бальзамом пролилось на измученную подозрениями душу Генриха, подарив временное облегчение.

Нельзя было сказать, что Генрих все это время маялся бездельем. Дядя Вилли, решив, что племянник наконец-то обрел твердость воли и трезвость ума, отправил его на ответственный участок в канцелярию своего отдела. А так как место жительства и место работы Генриха территориально совпадали, длительность его рабочего дня зависела исключительно от дяди Вилли, который вдруг обнаружил, как удобно иметь под рукой безотказного помощника, и беззастенчиво этим пользовался. Эта загруженность помогала не думать о Вайсе все время, но если дни Генриха и были до предела заполнены разнообразной рутиной, то ночами он был предоставлен сам себе. И пресное самоудовлетворение, подстегиваемое навязчивыми воспоминаниями о головокружительных неделях, проведенных с Вайсом в Варшаве, ни черта не помогало, из-за чего к Генриху опять вернулись изматывающая бессонница и уныние. Телефонные звонки Иоганна на краткое время купировали этот абстинентный синдром, хотя порой Генриху казалось, что возможно, и наоборот, усиливали его. Слышать пару раз в неделю голос Вайса при невозможности дотронуться до него и отыметь до потери пульса казалось изощренным издевательством. Видимо он, как последний болван, и впрямь умудрился всерьез влюбиться в советского шпиона, а если точнее, то попал в классическую медовую ловушку. Утешало только одно – то, что Генрих знал о нем, позволяло и дальше его контролировать. А новое назначение Вайса так сильно повысило ставки, что вряд ли он подвергнет с таким трудом приобретенное положение риску, даже если больше не захочет подыгрывать Генриху. Порой Генриха охватывало омерзение, замешанное на презрении к себе. Как будто он какой-то старый распутник, вынужденный покупать себе любовника и удерживать при себе шантажом, потому что иным способом добиться взаимности невозможно. Но в памяти всплывали подробности зарождения их связи, и он утверждался в мысли, что иначе у них вообще ничего бы не сложилось. И сравнивая то, с чего начиналось с тем, к чему они пришли, можно надеяться на грядущие перемены к лучшему. Не зря говорят в народе: Geduld bringt Huld (нем. Терпение – причина благосклонности).

— А ты в своем репертуаре. Все-таки испортил своего дружка. Совратил, наконец, святошу Вайса, – голос дяди за спиной выдернул Генриха из задумчивости. А когда до сознания дошел смысл сказанного, Генрих вздрогнул, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец. Этой ночью они были крайне неосторожны, крайне. Ничего удивительного, что дядя все понял. Хорошо еще, что дал Вайсу уйти и решил поговорить с Генрихом наедине. Может, это шанс как-то все уладить? Генрих натянуто улыбнулся онемевшими губами.

— Что ты… — охрипшим голосом начал он, но дядя хлопнул его по плечу и широко ухмыльнулся.

— Не то, чтобы я в тебе сомневался, все гадал, долго ли ты продержишься, не надираясь в сопли. Но не могу не отметить перемен к лучшему. По крайней мере, теперь ты довольствуешься одним собутыльником и пьешь дома, культурно, а раньше я со счету сбивался, пытаясь упомнить всех твоих приятелей.

Генрих почувствовал себя человеком, которому только что отменили уже подписанный смертный приговор.

— А ты думал, я не замечу, как ты утром выполз из гостевой? Только за стенку не держался, так тебя шатало. Ну да ладно, — добродушно заключил дядя Вилли. — Все имеют право на слабости. Надеюсь, это не станет регулярной практикой.

Генрих изобразил на лице легкую виноватость и пожал плечами.

— Ну, мы давно не виделись, а Вайсу не мешало отдохнуть от суровых будней.

Когда дядя ушел, Генрих рухнул в кресло, ему сильно захотелось курить. Этот короткий разговор, во время которого он успел едва ли не попрощаться с жизнью, ясно показал, что эйфория от первого после прибытия в Берлин свидания с Иоганном начисто лишила его осмотрительности. И это может дорого им обойтись.

Когда пару дней назад позвонил Иоганн, и сообщил, что у него будет выходной в городе, почти сутки, Генрих категорично заявил, что будет ждать его у себя. Иоганн лишь спросил, во сколько удобнее будет явиться. «Приезжай сразу!», выпалил Генрих, уже обдумывая, как он преподнесет этот визит с ночевкой дяде, чтобы соблюсти хоть какие-то приличия. Вилли, уже давно смирившийся с тем, что его племянник избрал себе в лучшие друзья этого беспородного выскочку, не стал возражать. И Генрих, усыпленный благожелательным безразличием со стороны Вилли, во время безумно долгого ужина, пока Вайс со старшим Шварцкопфом болтали о какой-то малозначительной ерунде, думал только о том, как он проскользнет в комнату Иоганна. Это удалось сделать только глубоко за полночь, когда дядя наконец затих в своей спальне. Оказавшись у Вайса, он тут же запер за собой дверь.

— А если кто-то заметит, что мы заперлись, не будет ли это подозрительным? – спросил тот, сидя на кровати уже совершенно раздетым. Напряженный тон его голоса послал в пах Генриха моментальный импульс возбуждения. Как будто вдруг слетела маскировка, которую они вынуждены были носить на людях, и все снова вернулось к истинному положению вещей. Генрих берет, Вайс подчиняется.

— Да пусть что хотят, то и подозревают, главное, что увидеть не смогут, — Генрих сбросил с себя халат и, не в силах больше сдерживаться, тяжело навалился на Вайса, подминая его под себя. Он едва ли мог припомнить все детали того, что было дальше, главное, что это происходило снова – тихие стоны Иоганна ему в шею, невыносимо жаркая теснота, прорываться в которую приходилось с непривычным, почти забытым усилием, длинные ноги Вайса, скрещенные на его пояснице. Торжество обладания оказалось сильнее осторожности, и в какой-то момент Генрих вдруг почувствовал, как ладонь Иоганна накрывает его рот.

— Генрих, тише, пожалуйста, — умоляюще шептал Вайс. – Нас услышат.

Генрих остановился, замер, зависнув над ним на вытянутых руках, чувствуя, как судорожное дыхание Вайса и бешеный ритм его сердца буквально передаются ему через член, глубоко погруженный в натянутое струной тело. Тогда, и только тогда он понял, что Вайс совершенно не возбужден. Генрих склонился ниже, покрывая поцелуями лицо и шею Иоганна, влажные от испарины.

— Шшш, расслабься, — бормотал он, вновь начиная двигаться. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо…

Иоганн умолк, подчиняясь. Не отводя широко распахнутых глаз от Генриха, он старательно подавался ему навстречу, впуская его как можно глубже, и эта его покорность опьяняла Генриха до головокружения. И, разумеется, когда Генрих утолил свой отчаянный голод, он приложил все усилия к тому, чтобы Вайс тоже получил удовольствие, на что ушел остаток ночи.

Уже на рассвете, обессиленно раскинувшись на смятой постели, они курили, а стрелки на часах неумолимо приближались к моменту, когда надо будет встать, одеться и снова превратиться в двух закадычных приятелей, не имеющих друг на друга никаких исключительных прав. Генрих запоздало забеспокоился о приличиях, в частности о том, как будет выглядеть в глазах дяди его ночевка в чужой спальне, и не выдали ли они себя громкими звуками.

— Это же по идее нормально, как думаешь? – уже одеваясь, рассуждал он вслух, то и дело оглядываясь на Иоганна, который наблюдал за ним из постели, подперев голову рукой. – Ну и что такого, что я заночевал здесь, верно? Ты же мой… мой... — Генрих умолк, пытаясь найти верное определение. На языке крутились слова «лучший друг», «любовник», но все было не то, и он беспомощно посмотрел на Вайса.

— Я просто твой, — отозвался Вайс. — Во всех смыслах.

Эти слова, пожалуй, оказались самым приятным воспоминанием об этой ночи. Неважно, сказаны ли они были искренне, или же из намерения польстить Генриху, но именно такое положение вещей примиряло его с необходимостью постоянно скрытничать и держать себя в узде.

Он постоянно раздумывал, как бы устроить их с Иоганном встречи без присутствия посторонних, но в доме у дяди это было невозможно. Кроме того, Вилли очевидно усмотрел в Вайсе отличный способ косвенно воздействовать на своего племянника. Он частенько намекал на свою осведомленность о делах Вайса, мог упомянуть о том, как отзывается о нем его новое начальство или пошутить насчет совпадения выходных Генриха с увольнительными его лучшего друга.

Генрих не видел в этих неуклюжих интригах особой угрозы, но повышенный интерес дяди к этой стороне его жизни, тем не менее, раздражал. Пусть Вилли преследовал вполне прагматичные цели, вроде не упускать из вида перспективного протеже, который может когда-нибудь ему пригодиться, но свободу маневра это пристальное внимание все-таки ограничивало. Нужно было обзавестись собственным безопасным местом для встреч, и чем быстрее тем лучше, снять какую-нибудь уютную квартиру не слишком далеко и не слишком близко от мест службы обоих. И, главное, грамотно обосновать желание подобной приватности перед дядей.

Эту идею Вайс воспринял без особого энтузиазма, что слегка задело самолюбие Генриха – казалось, он не так уж и заинтересован в этих приватных встречах, а трудности, их сопровождающие, ему, возможно, только на руку. Хотя его дурацкое предложение совместно заниматься спортом в качестве прикрытия их связи Генриха искренне позабавило. В конце концов, было бы куда хуже, если бы Вайс с готовностью ухватился за возможность завязать близкие отношения с какой-нибудь девицей, пусть и для виду. Внутренний голос, впрочем, нашептывал, что, возможно, Иоганн слишком хорошо изучил его, а потому знает, как усыпить его бдительность, но Генрих предпочел проигнорировать эти проявления необоснованной ревности.

Не стоило сбрасывать со счетов еще одно обстоятельство, крепко связывающее его с Вайсом — а именно дела Сопротивления. И если в Варшаве Генрих держал связь через Хенига, то в Берлине единственным на данный момент связующим звеном между ним и антифашистами оказался Иоганн. Это ставило Генриха в полную зависимость от Вайса в данном вопросе, но отказываться от сотрудничества с подпольем Генрих не хотел, его неприятие нацизма усиливалось тем больше, чем глубже он погружался в работу СС и дядиной канцелярии в частности.

К сожалению, Вайса в следующий раз отпустили лишь до вечера. И провели они этот издевательски короткий выходной донельзя скучно: чинно пообедали с дядей, а потом сидели в комнате Генриха и разговаривали. Зато в итоге Вайс согласился составить Генриху компанию и посетить виллу давних знакомых Генриха, семейство Румпфов, в ближайшее воскресенье. Жаль, конечно, тратить на них целый выходной вместо того, чтобы уединиться где-нибудь вдвоем, но Генрих надеялся использовать этот визит для создания необходимой легенды — два друга-офицера ухаживают за приглянувшимися им девушками из хороших семей, возможно даже с далеко идущими планами.

Наконец Вайс посмотрел на часы и, всем своим видом давая понять, что ему пора, поднялся и, коротко попрощавшись с Генрихом, направился к выходу. Слегка разочарованный этой сдержанностью, Генрих подскочил с кушетки и остановил Вайса у самой двери, придержав за руку.

— Ты ничего не забыл?

В глазах Вайса на долю секунды мелькнуло недоумение, которое тут же заменилось на выражение фальшивой готовности. Генриха больно царапнула эта невольно выданная неискренность. Все, чего он хотел — лишь поцеловать Иоганна на прощанье, но сейчас им овладело твердое желание слегка проучить его. Он мягко, но настойчиво приобнял Вайса за плечи и, развернув спиной к себе, подтолкнул к стене. Вайс сначала подчинился, но когда Генрих начал расстегивать на нем ремень, перехватил его руку.

— Ты с ума сошел? День на дворе, и дверь не заперта, – прошипел он.

Генрих только хмыкнул. Какие бы злодейства не числились за дядей Вилли, он никогда не зайдет в комнату Генриха без предупреждения. Эту привилегию Генрих отстоял давным-давно, еще когда только переехал из Риги в Берлин, и с тех пор она ни разу не нарушалась. Но явный искренний страх Иоганна заводил Генриха еще сильнее.

— Как ты мог подумать, что я вот так отпущу тебя? Мы же целую неделю не увидимся. А я не такой как ты, я не способен на длительное воздержание. — Бормотал он, не прекращая сражаться с пряжкой.

Справившись с брюками Вайса, Генрих освободил собственный член и, торопливо смазав его слюной, прижался к Вайсу всем телом, медленно проникая внутрь. Вайс был очень напряжен, и Генрих получал от этого небывало яркие по силе ощущения. Он даже удивился, отчего после теперь уже богатого постельного опыта Вайс вернулся в состояние будто физической нетронутости. Словно за период их разлуки он вновь нагулял невинность. Эта мысль возбудила Генриха так, что он продержался едва ли минуту, прежде чем кончить, чуть ли не сплющив Иоганна о стену.

— Вот видишь, всего и делов. А ты боялся, — самодовольно произнес он, застегиваясь.

Вайс развернулся к нему и когда Генрих протянул руку к его паху, чтобы, так сказать, оказать ответную любезность, он мягко отвел ее и быстро привел одежду в порядок. На недоуменную гримасу Генриха Вайс лишь слегка приподнял уголки губ, что должно было означать что-то вроде извиняющейся улыбки.

— Мне пора идти. Правда, пора.

Генрих пожал плечами и плюхнулся на кушетку.

— Пора, значит иди.

По непонятной ему причине, когда Вайса в комнате уже не было, триумфальное послевкусие качественной разрядки и вновь подтвержденной власти над Иоганном куда-то испарилось, уступив место непонятному и неприятному чувству. Перед глазами все время всплывала кроткая улыбка Вайса и его растерянный взгляд, и на душе почему-то становилось все паршивее.

Впрочем, к воскресенью, когда они должны были посетить Румпфов, Генрих уже и думать об этом забыл. Он заехал за Вайсом на Бисмаркштрассе, заранее пресекая любую его попытку увильнуть от обещанного выхода в свет.

Вайс всю дорогу хмуро молчал, отвечая на вопросы односложно и нехотя. Но как только они оказались на месте, его словно подменили. Он буквально на глазах перевоплотился в лучащегося приветливостью молодого человека, сразу обратив на себя внимание дочери хозяев виллы, Шарлотты Румпф. Генрих с ревнивым любопытством наблюдал за тем, как Вайс с девушкой, увлеченно беседуя, гуляют по саду, выбирая не самые открытые дорожки. Надо же, если не знать, что Вайс изначально был совсем не в восторге от этой затеи, то можно спокойно купиться на его игру. А сколько еще актерских номеров за душой у его драгоценного друга?

Самого Генриха на этот вечер ангажировала Каролина фон Вирт, весьма яркая и раскрепощенная особа, служившая стенографисткой в шестом отделе СД, где, собственно, они и познакомились. Эта девушка точно знала, чего хочет, и Генрих вынужден был изображать ответную заинтересованность, чтобы создать нужное впечатление у тех, кто их видел. Благодаря своей многократно подтвержденной репутации плейбоя, он мог себе позволить не напрягаться – легкий флирт и фривольные, на грани пошлости, шуточки вполне соответствовали его привычному образу. Но куда больше прелестей Каролины Генриха заботило, куда подевались Вайс и Шарлотта.

Он повертел головой в надежде высмотреть темную макушку Иоганна, но потерпел неудачу и снова вернул внимание Каролине. В памяти невольно всплыла Берта Гольдблат, на которой он имел все шансы жениться, если бы его жизнь не сделала крутой поворот после гибели отца. Они даже были чуточку похожи – обе смуглые брюнетки с карими глазами и мягкими чертами лица. Интересно, почему он встречался с ней, если на самом деле его больше заводят льдисто-серые глаза и четко очерченный профиль как у Иоганна? Возможно, тому виной подсознательный страх перед сильными чувствами, чреватыми зависимостью, вдруг понял Генрих. Он подспудно тяготел к этому типу, потому что в глубине души знал, что так безопаснее. Что он не влюбится в такую девушку до дрожи в ногах, у него не будет перехватывать дыхание от восторга при взгляде на ее лицо, он не потеряет самообладания и не попадет в кабалу ее ускользающей благосклонности.

И только он снова подумал снова о Вайсе, как тот появился на веранде, и Генрих с досадой поймал себя на том, что обрадовался его появлению так, будто не видел несколько дней. Неудовольствия добавляла Шарлотта, чуть ли не висевшая на руке Вайса, а на его неприлично порозовевшем лице блуждала довольная улыбка. Генрих с усилием подавил желание вырвать его из цепкой хватки Шарлотты и утащить в какое-нибудь уединенное место, где он сможет стереть эту глупую улыбку своим поцелуем.

Вайс, словно подслушав его мысли, почти сразу аккуратно закруглил общение с Шарлоттой и направился к поджидающему его Генриху. Пользуясь тем, что уже стемнело, и веранда тонула в сумерках, Генрих, едва Вайс оказался в пределах досягаемости, схватил его за руку, и легонько подтянул к себе поближе.

— Нам пора, как думаешь? – тихо прошептал он. Иоганн утвердительно кивнул, продолжая улыбаться Шарлотте. Генрих сильнее сжал его запястье.

Отпустив Вайса, Генрих направился к хозяевам дома, на ходу готовя вежливые объяснения, почему им пора уезжать, хотя вечер был в самом разгаре. С его точки зрения цель этого визита была уже достигнута, оставалось продумать еще пару ходов для того, чтобы их слишком тесная дружба с Вайсом и регулярное совместное времяпровождение не вызывало никаких подозрений. Но прямо сейчас его одолевали сомнения, что он сможет хладнокровно воплотить все свои идеи на этот счет. Оказалось очень сложным делиться Вайсом, даже ради собственных интересов. Не в силах совладать с собой, Генрих, пока они разогревали машину, еще какое-то время с бесящим его самого занудством выяснял, какое впечатление произвела на Вайса его новая знакомая.

Вайс с подозрительным смирением выдержал этот завуалированный допрос, старательно отметая любой намек на то, что ему могло понравиться общество Шарлотты. Он был настолько логичен и убедителен, что Генрих даже поверил в его искренность, хотя было понятно, что, конечно, дело не в том, что Шарлотта «слишком хороша для него», а в том, что Иоганн не собирается нарушать установленные правила игры.

На обратной дороге он сел за руль, а Генрих развалился рядом, достал из бардачка фляжку с коньяком и, прихлебывая из нее, всматривался в непроглядную темень, чтобы не пропустить нужный поворот. Через пару километров он скомандовал свернуть, а когда они проехали еще немного — остановиться. Выйдя из машины, Генрих потянулся и с наслаждением вдохнул холодный свежий воздух, а потом открыл заднюю дверь и плюхнулся на сиденье.

— Ну, чего ждешь? — Объяснять, что именно он задумал, не было никакой необходимости.

Вайс обернулся через спинку водительского кресла.

— А если патруль?

— Ну какой патруль! Это же частное владение, тут может появиться разве что егерь, а он, ставлю последнюю рейхсмарку, предпочтет не соваться в машину с такими номерами. И вообще, — начал раздражаться Генрих. — Ты слишком устал, гуляя с Шарлоттой?

Иоганн перебрался к Генриху, и тот сразу же опрокинул его спиной на сиденье и улегся сверху, жадно целуя, и шаря по телу руками в попытке пробраться под застегнутый на все пуговицы китель. Наконец он с неохотой оторвался от Вайса, для того чтобы высвободить член. Вайс не сразу сообразил, чего от него ждут, но потом понятливо расстегнул брюки и стянул их до колен.

Это было божественно. Генрих забыл обо всех неудобствах, когда Вайс начал плавно опускаться на его член, пока не оказался сидящим у Генриха на бедрах, плотно прижимаясь к ним ягодицами. Генрих замер, упиваясь ощущениями. Шершавое сукно под ладонями создавало обжигающий контраст с местом слияния их с Иоганном тел, и он сжал зубы, чтобы не кончить в ту же секунду. А потом вдруг поймал в зеркале заднего вида отражение Вайса: его расфокусированный взгляд и темные брови, между которыми пролегла вертикальная морщинка — явный признак такого же нестерпимого наслаждения, что испытывал в данный момент он сам.

— Ни одна Шарлотта не даст тебе того, что могу дать я, — бормотал Генрих, пока Вайс поднимался и опускался все быстрее и быстрее. — Тебе никто никогда не даст то, что могу дать я.

Вайс молчал, лишь дыхание его становилось все более частым, а когда Генрих принялся ласкать его член, он так протяжно и глухо застонал, что этот звук стал для Генриха последней каплей. Не позволяя останавливаться ни себе, ни Иоганну, он продолжал работать рукой, пока они не кончили почти одновременно.

Обмякший на его коленях Вайс был лучшей наградой за все огорчения минувшего дня. И только он может доводить своего Иоганна до такого состояния, и никто, никакие девушки не встанут между ними, и так будет всегда, аминь.

Вайс пошевелился, вложил в его руку носовой платок и осторожно попытался подняться с его колен, но Генрих лишь крепче прижал его к себе.

— Никому не отдам тебя, понял? — сердито повторял он. — Ни сейчас, ни потом.

Это прозвучало по-детски нелепо, и Вайс невольно фыркнул, а следом за ним рассмеялся и Генрих, хотя в этом утверждении он был совершенно, непоколебимо серьезен.

На обратном пути никто из них больше не затрагивал тему визита к Румпфам. Генрих считал, что она себя исчерпала, а Вайс не был бы самим собой, если бы не счел момент подходящим, чтобы прочесть ему очередную лекцию о мерах безопасности, конспирации и прочих шпионских премудростях. Поскольку Вайс в этих делах был на три головы выше Генриха, тот слушал очень внимательно, хотя ему и не особо хотелось, чтобы Вайс чувствовал себя главным. В заключение Вайс сообщил, что если у Генриха появятся сведения, которые, по его мнению, окажутся полезными, то их можно будет оставлять в неком определенном месте, а уж захочет ли он это делать, и что конкретно решит передавать Центру, решать ему. По поводу этих наставлений Генрих испытывал смешанные чувства. С одной стороны не так уж и плохо, что Иоганн слегка дистанцировался, чтобы не смешивать такие разные материи, как любовь и разведка, а с другой – вызывало опасение, что, возможно, он переводит стрелки на другого связного, готовя себе пути отхода.

— Мне сказали, что моя новая работа будет связана с частыми командировками. Сам понимаешь, я не всегда смогу оказаться рядом, если понадобится что-то срочно передать в Центр, — добавил Вайс, словно подслушав его мысли.

— Это меня вполне устраивает, — покладисто отозвался Генрих, хотя от упоминания предстоящих командировок на душе у него заскребли кошки.

Генрих подбросил Иоганна на Бисмаркштрассе, а сам вернулся домой. И хотя он с большим удовольствием после хорошей горячей ванны отправился бы спать, ему пришлось еще немного посидеть в гостиной с дядей, пожелавшим поделиться свежими новостями. А новости были, и еще какие. Оказывается, пока Генриха не было дома, Вилли принимал гостей, а точнее, господина Лансдорфа собственной персоной. Услышав это имя, Генрих тут же проявил к беседе с дядей самый жгучий интерес. Было бы полезным узнать, с какой целью тот явился в Берлин вообще и к Шварцкопфу-старшему в частности. Неужели старому интригану надоело прозябать в провинции, и он решил вернуться в столицу? Не связано ли это с Вайсом? О Вайсе Генрих спрашивать не рискнул, но на его удачу дядя Вилли не обошел вниманием и его.

Со слов Вилли, Лансдорф приезжал на доклад к фюреру, хотел лично представить какую-то ценную аналитику, которая просто обязана оказать решающее влияние на ход войны на Восточном направлении. И, разумеется, старикан наверняка рассчитывал на то, что ему позволят вернуться в Берлин, на заслуженное теплое местечко. Что же касается Вайса, то Лансдорф, памятуя о близкой дружбе Генриха с «самородком, найденным им в окопной пыли», интересовался впечатлением, которое тот произвел на Вилли. Об успехах, впрочем, не спрашивал, так как, судя по всему, был и сам осведомлен о них превосходно. Генриха он тоже не обошел вниманием, выразив надежду как-нибудь, во время следующих визитов в столицу застать его и пообщаться. Генрих притворился, что польщен вниманием старика, но на самом деле этот внезапный визит показался ему подозрительным. С чего бы вдруг такой интерес? Неужели Вайс все-таки где-то прокололся, оставил на себя в Варшаве зацепки, и Лансдорф сейчас прощупывает почву?.. У Иоганна же остались там связные, их могли взять, допросить, напасть на его след. И кто знает, может, только дружба с такими влиятельными людьми как Шварцкопфы мешает Лансдорфу взять его в оборот без лишних церемоний?..

Генрих, меланхолично мешая ложечкой чай, обдумывал эту версию. Он весь обратился в зрение и слух, анализируя дядины интонации и выбор слов, чтобы определить, стоит ли за встречей с Лансдорфом что-то еще, кроме того, что поведал ему Вилли. В итоге Генрих решил, что зря он так встревожился, считать, что знакомство со Шварцкопфами может послужить иммунитетом при подозрении в работе на русских — мания величия с его стороны. Информацией о появлении Лансдорфа он потом непременно поделится с Иоганном, а пока можно заняться другими насущными вопросами.

Квартира для встреч с Вайсом нашлась быстро, и расположение было подходящее – на полпути от Бисмаркштрассе к дядиной канцелярии. Оставалось найти для дяди, который наверняка не пройдет мимо этого факта, убедительное и очевидное объяснение, зачем его племяннику вдруг понадобилось дополнительное жилье. На этот случай Генрих припас простой, но изящный ход — шумная вечеринка с девушками.

Сперва ему пришла в голову мысль пригласить на новоселье Каролину и Шарлотту, раз уж они с Вайсом засветились с ними как две потенциальные пары, но потом он отмел этот вариант — приличные девушки для задуманного не годились. Главным приоритетом было произвести нужное впечатление на соседей, которых впоследствии опросят по поручению дяди Вилли, когда тот решит навести справки. А ему это обязательно придет в голову, сказал Генрих Вайсу, подруливая к варьете. Генрих уже обо всем позаботился: заказал столик, чтобы все видели, как они с Иоганном выпивали, а потом сняли девушек и укатили. Ни для кого не было секретом, что танцовщицы варьете не пренебрегали сверхурочными подработками, так что всего-то и надо было заглянуть за кулисы и переброситься парой слов с нужным человеком, чтобы все устроить.

Первоначально Вайс был против этой затеи. Он даже пытался пристыдить Генриха, мол тот хочет воспользоваться тяжелым положением бедных работниц развлекательного труда, к тому же, лишенных возможности отказа из-за страха перед эсесовской формой. Что это крайне непорядочно, и не совместимо с моралью, которой обязан придерживаться борец против преступного нацистского режима. Генрих немного полюбовался Вайсом, выглядящим в своем праведном негодовании чертовски соблазнительным, а потом объяснил, что никто этих девиц не собирается в известном смысле и пальцем трогать. К тому же, добавил он, они будут только рады в кои веки досыта поесть. И Вайс смирился.

Шумной компанией они ввалились в квартиру на третьем этаже, наверняка обратив на себя внимание соседей, как и рассчитывал Генрих. Пока Анна и Лотта – так звали девушек — накрывали стол, он завел патефон и открыл бутылку шампанского, нарочно выстрелив пробкой в потолок. А потом вальяжно раскинулся на диване, позволив Анне демонстрировать свое к нему расположение. Девушка старалась так усердно, что это начинало приобретать не слишком приличные формы. Иоганн же, ни на секунду не выбиваясь из роли, заботливо ухаживал за Лоттой, большеглазой блондинкой. Не допуская, чтобы ее тарелка оставалась пустой и подливая в ее бокал шампанского, он что-то тихо говорил, склоняясь к ее уху, отчего девушка хихикала и кокетливо поводила округлым плечом. На пластинке заиграла медленная музыка, Вайс поднялся, и со старомодным полупоклоном подал Лотте руку, приглашая на танец.

Это было уже слишком. Где-то в глубине души абсолютно трезвый голос рассудительно убеждал Генриха, что Вайс все делает правильно и поступает ровно так, как от него требовалось в этой ситуации, «от и до» созданной, между прочим, самим Генрихом, но это не помогало. Он чувствовал, как накрывает его безудержная, мрачная ревность, щедро приправленная смутным чувством вины. И если по поводу ревности все было ясно, то природу этих странных угрызений совести Генрих определить не мог. Или, вернее, не хотел, добавил тихий рассудительный шепот, назойливо не затыкающийся где-то внутри. Потому что если над этим задуматься, то помимо уже присутствующей адской смеси эмоций, на первый план выйдет самый натуральный стыд. Стыд за то, что глядя на Вайса, кружащегося в танце с красивой девушкой, он не мог отрицать, как хорошо, как естественно они смотрятся вместе. И насколько, наверное, Вайсу была бы больше желанна эта девушка, или любая другая, чем то, что он вынужденно позволяет делать со своим телом человеку, к которому он скорее всего не испытывает никаких положительных чувств. И наступает на горло собственной природе только потому, что ему не оставили выбора. Генрих не оставил ему выбора, если быть точнее. Но стыд за это был настолько необычным чувством, что куда привычнее и безопаснее было остановиться на ревности, и неважно, что даже на нее никакого права у него не было.

Генрих про себя считал секунды, дожидаясь момента, когда доиграет песня, и можно будет закончить наконец эту неприятную часть вечера. Как только пластинка остановилась, он осторожно снял руку с плеча Анны, устало потянулся и картинно зевнул.

— Прошу всех извинить меня, но я боюсь, не рассчитал своих сил. Чертовски устал на работе, и завтра рано вставать. – Он выразительно посмотрел на Вайса, краем глаза заметив, как переглядываются между собой девицы.

— Мы, пожалуй, пойдем, — сориентировалась более сообразительная Лотта, берясь за сумочку. — Как раз успеем домой до патрулей.

Анна вопросительно оглянулась на Генриха, но через несколько секунд, в течение которых тот не попытался ее остановить, тоже поднялась с дивана. Генрих взял со стола одну из нераспечатанных бутылок шампанского, пару плиток швейцарского шоколада и галантно вручил все это Анне:

— Спасибо за чудесный вечер, милые дамы!

Как только за девицами захлопнулась дверь, Генрих развернулся к Вайсу, стоящему посреди комнаты.

— Ну что, прогнал девчонок на ночь глядя? – будничным тоном спросил Вайс. — Кстати, знаешь, а Лотта до войны училась на медицинском факультете, но…

— Ты бы предпочел оставить их тут на ночь? – раздраженно перебил Генрих, не дав докончить фразу. О чем там Вайс успел наоткровенничать с девицей, ему нисколько не было интересно. – А если нет, то не понимаю, о чем разговор.

Вайс пожал плечами, и принялся прибирать со стола. Генрих устало опустился на кровать. Он как-то сразу лишился агрессивного запала и ему перехотелось что-то доказывать, спорить и ругаться. Он выгрыз у мира еще одну ночь с Иоганном, и все, что было сейчас важно, это не упустить из нее ни мгновения.

— Ты выглядишь усталым, Генрих, — неслышно подошедший Вайс положил руку ему на плечо, и Генрих потянулся к этому прикосновению, прижался щекой к его запястью.

— Да, я устал. Устал, что у нас так мало времени, что мы вынуждены встречаться урывками, скрываясь ото всех, хотя, конечно, по-иному быть и не может, но я все равно устал от этого... – Вайс терпеливо стоял рядом, не отстраняясь, не отводя руки, просто сочувственно глядя на Генриха сверху вниз.

— Ну а чего ты хотел? Ты же понимаешь, что в нашем с тобой случае и это, — Вайс обвел рукой комнату, — самое большое, на что мы можем рассчитывать.

— Чего бы я хотел? Я бы хотел на эту ночь забыть обо всем. Забыть о войне, о фюрере, о подполье и подпольщиках, послать к черту Вилли и сведения, которые я у него ворую, притвориться, что тебя не отправляют в эти чертовы командировки, откуда ты можешь в один прекрасный момент не вернуться, забыть обо всем, кроме нас двоих. Я бы хотел привязать тебя к кровати и не отпускать до самого утра, чтобы ты был только мой, и больше ничей, – Генрих, не дождавшись ответа, ощутил горечь и досаду оттого что его слова не нашли отклика в том, кому предназначались. Он с вызовом поднял на Вайса глаза. – Ну, чего молчишь? Я слишком много хочу?

— Раз хочешь, сделай, — Иоганн отступил на шаг и с легкой полуулыбкой протянул Генриху сложенные вместе руки.

Генрих недоверчиво всмотрелся в его лицо, гадая, всерьез ли он это говорит, а когда тот легким наклоном головы подтвердил свое предложение, почувствовал, как кровь начинает закипать от вожделения. Он встал, притянул Вайса в глубокий поцелуй, а потом сразу же отстранился, чтобы еще раз заглянуть в его глаза, словно рассчитывая увидеть в них, что Иоганн чувствует на самом деле, но наткнулся только на зеркальную безмятежность.

— Раздевайся, — хрипло сказал Генрих, скидывая на пол покрывало.

Пока Иоганн неторопливо избавлялся от одежды, аккуратно складывая ее на кресло, Генрих осмотрел комнату в поисках чего-нибудь подходящего для его целей и обнаружил витой шнур, удерживающий портьеру, выдернул его и бросил на кровать. Когда Вайс уже лежал на спине, он уселся на него сверху. Вайс выглядел таким умиротворенным, что казалось, никакое воздействие извне не в состоянии на него повлиять, или изменить в нем хоть что-то, словно было абсолютно неважно, что с ним происходит сейчас, происходило раньше, или будет происходить впредь. И он всегда будет сам по себе, не принадлежащим ни Генриху, ни кому бы то ни было другому. Осознание этого факта показалось Генриху окончательным приговором. И с этим надо было что-то делать.

Он задумчиво повертел в руках сложенный вдвое шнур, притянул сначала одну руку несопротивляющегося Вайса к себе, потом вторую и, обвязав оба запястья шнуром, завел их Вайсу за голову и примотал к кроватной дужке свободными концами.

Вайс думает, что приспособился к своей новой роли, нашел в себе точку равновесия, и научился отделять плотское от своего внутреннего мира, оставаясь отстраненным и рассудочным даже в те редкие мгновения, когда все права на его душу и тело принадлежат Генриху? Черта с два! А ведь он помнил, каким был Иоганн, когда Генрих приручал его в самом начале, как остро он реагировал на все стадии этого приручения, как тщетно пытался укрыться за броней своего безразличия. И как бы ни хотелось Генриху вернуться в эпоху искренних живых реакций Иоганна, но время кнута прошло. Теперь время сделать так, чтобы Иоганн пристрастился к прянику.

— Я вот что подумал, — протянул он, разглядывая Иоганна, — мне кажется, у тебя появились иллюзии, что мир полон возможностей, и не все они связаны со мной. Девушки, например.

— Но ты же сам… — вскинулся Вайс, натягивая веревку, и Генрих мягко толкнул его в грудь, возвращая обратно.

— А я пока и не обвиняю тебя, просто наблюдаю, и делаю выводы. Ты наверное, думаешь, что из-за меня многое упускаешь. Моя цель — разубедить тебя в этом. Дать тебе нечто такое, чего ты никогда не получишь ни от одной из девиц. Даже от самой опытной из них.

Генрих лег на него, сблизив их лица настолько, что ощущал губами легкую шершавость его скулы.

— Забавно, но я вдруг понял, что мы с тобой до сих пор совершенно не на равных. Ты ведь как никто умеешь вызывать людей на откровенность. Ты все знаешь про меня, про моего дядю, даже про эту несчастную танцорку уже все выяснил, как там ее… хотя сколько ты с ней был знаком?.. А что мне известно о тебе? – Генрих чередовал вопросы с легкими поцелуями, прикасаясь губами то к щеке Вайса, то к мочке уха, то к впадинке у шеи, где билась жилка пульса. Он прекрасно помнил об их изначальной договоренности, но сейчас ему нестерпимо хотелось вскрыть эту непроницаемую оболочку, под которой была скрыта личность, к которой его неудержимо тянуло. Он жаждал выяснить наконец хоть что-то настоящее, увидеть частичку подлинного, а не искусственно созданного и фальшивого. — Я не знаю даже, сколько тебе лет, и как тебя зовут.

— Но мы же…

Генрих прижал палец к губам Вайса, пресекая любые возражения.

— Да, я помню. Но неужели это такой большой секрет, сколько тебе лет на самом деле?

— А сам как думаешь? – огрызнулся вдруг Вайс, явно недовольный тем, куда повернул разговор.

— Признаю, действительно глупый вопрос, — согласился Генрих, — если мы и не одногодки, то явно где-то рядом. Но может, назовешь свое имя? Я никогда и никому не проболтаюсь. Я даже не буду произносить его вслух, буду обращаться к тебе мысленно. – Генрих почти ненавидел себя за этот просительный тон. Вайс упрямо молчал, и Генрих улыбнулся через силу. — Что ж, по крайней мере, ты не хочешь мне врать. И на том спасибо. Но когда-нибудь, я надеюсь, ты мне его скажешь.

— Я скажу, как только придет время, — пообещал Вайс.

— Скажешь, конечно. Со временем ты мне все о себе расскажешь, — заверил его Генрих, слезая с Вайса и ложась рядом. Рука его блуждала по телу Вайса, то легонько касаясь поджарого живота, то кружа вокруг сосков, то соскальзывая к пока еще невозбужденному члену. – Выболтаешь мне все свои секреты, уж поверь.

— Ни за что, — выдохнул Вайс, с вызовом глядя на Генриха.

— Вот увидишь, — Генрих дотянулся до второй подушки, и подсунул ее Вайсу под бедра.

Генрих переместился ниже, устроился между разведенных ног Вайса и принялся целовать его живот, внутреннюю поверхность бедер, нежно покусывать кожу и кружить языком вокруг члена, трогая смоченными слюной пальцами его сжатый вход. Он уделял внимание буквально каждому сантиметру его промежности, за исключением члена, который, вопреки полному отсутствию прямого контакта, тем не менее, твердел и поднимался все выше. Наслаждаясь тихими вздохами Вайса, Генрих развел его ноги шире и, не прекращая ласкать языком и губами, проник внутрь двумя пальцами, и неторопливо начал двигать ими внутрь и наружу, прокладывая путь с каждым разом все глубже. Вайс под ним уже извивался и стонал, и только тяжелая рука Генриха удерживала его на месте.

— Генрих, хватит, — наконец взмолился он, задыхаясь. — Будь человеком!

— Ты перепутал, Иоганн. Я и так человек, это ты у нас полуживотное, — Генрих, стараясь игнорировать пульсацию в собственном напряженном члене, продолжал терпеливо дразнить его пальцами, стараясь достать до маленького бугорка внутри, от прикосновения к которому тело Вайса каждый раз слегка потряхивало, а прикрученные к спинке кровати руки сжимались в кулаки. — Ты что-то сказал? Выражайся яснее, чего ты хочешь.

— Прекрати это. Или сделай уже что-нибудь!

— Ты об этом? – Генрих с умышленной неторопливостью лизнул кожу вокруг основания члена Вайса, избегая коснуться его даже случайно, чем вызвал у того разочарованный стон. — Хочешь легко отделаться? Нет, друг мой. Сегодня у нас будет нечто особенное.

Вайс тщетно подергал руками, и, ничего не добившись, обессилено откинулся на подушку, и Генрих продолжил свои изощренные мучительные ласки. И когда, по его мнению, Вайс был окончательно готов, а сам он уже не в силах был терпеть дольше, Генрих закинул его ноги себе на плечи, и, призвав на помощь всю свою выдержку, плавно вошел до основания и сразу же начал двигаться, с безжалостной точностью проезжаясь по чувствительному месту внутри тела Вайса, отчего тот прикусывал губы чтобы не стонать слишком громко. Не прошло много времени, как Вайс кончил, выплескиваясь себе на живот, судорожно сжимая внутренними мышцами член Генриха, продержавшегося не намного дольше. Наслаждение было таким сокрушительным, а Иоганн таким, наконец, полностью раскрытым и податливым, что Генрих, спустя несколько минут, потребовавшихся ему на восстановление ясности сознания, твердо решил, что на этом он останавливаться не будет. Он отвязал его руки и взял их в свои ладони, целуя и растирая затекшие запястья, упиваясь удивлением, с которым Вайс смотрел на него расфокусированными, еще затуманенными похотью глазами.

С того дня, как у них появилась «явочная» квартира, жить Генриху стало несколько проще. Дяде он рассказал о ней сам, сработав на опережение. Ночные загулы, совпадающие с выходными Вайса, рано или поздно побудили бы Вилли выяснить все самостоятельно, поэтому Генрих объяснил свое периодическое бегство из дома «мужскими потребностями», что, в сущности, полностью соответствовало действительности. Вилли воспринял это спокойно, хотя отныне в его репертуар добавились регулярные подначки на тему ночных похождений Генриха в компании верного друга. Зато теперь Генрих заранее узнавал, когда у Иоганна будет ближайший отгул. Об этом ему сообщал сам дядя Вилли, насмешливо интересуясь, успел ли Генрих запастись спиртным, и сколько берлинских проституток они с Вайсом собрались удостоить своим вниманием. Генрих отшучивался, про себя, однако, радуясь тому, что больше не приходится томиться неопределенностью относительно следующего появления Вайса.

А неопределенности с его новой службой хватало. Если бы Генрих заранее знал, чем именно придется заниматься Иоганну в СД, он бы трижды подумал, прежде чем просить дядю о протекции. Командировки, о которых предупреждал Вайс, были его основной обязанностью. Он постоянно куда-то пропадал, и по возвращении был такой измотанный, словно вкалывал в шахте. Расспрашивать Иоганна об этих поездках Генрих не решался, но даже тех скудных данных, что он мог получить благодаря своей наблюдательности, хватало, чтобы понять – непыльной эту работу мог бы назвать только круглый идиот. Самым же неприятным оказалось то, что работа Вайса на Шелленберга касалась таких скользких материй, которые ставили его вне закона в глазах других служб Рейха. Эту информацию Генрих случайно узнал через Лансдорфа, с которым он встретился в очередной его приезд. Старик или испытывал к Вайсу некую слабость, или просто из вежливости упомянул приятеля Генриха за неимением большого количества общих тем. Случайно ли проговорился Лансдорф, или же намеренно похвастал своей всеобъемлющей осведомленностью, но именно тогда Генрих узнал, какому риску подвергается его Иоганн в своих секретных поездках.

По сравнению с ним Генрих начинал чувствовать себя тыловой крысой, которая отсиживается в норе, пока другие, рискуя жизнью, сражаются за двоих. Но он старался использовать каждый шанс, чтобы внести свою лепту в борьбу с нацизмом, пожирающим его страну. Любую информацию, попадавшую в поле его зрения, любой документ, он рассматривал как потенциально полезные сведения, самые ценные из которых исправно относил в тайник. Эта работа снижала его недовольство собой, даря чувство причастности к тому общему делу, которое изначально и соединило их с Иоганном судьбы.

Генрих искренне сочувствовал Вайсу, поражаясь, как при такой нагрузке ему вообще удается найти время на отдых. Впрочем, он самонадеянно полагал, что их встречи и являются для Вайса прекрасным способом расслабиться, получить разрядку, снять напряжение. И все равно не мог избавиться от ревности к тому, что было в жизни Иоганна помимо их отношений, включая работу и тех, на кого он тратил свое внимание. Глупое, унизительное чувство, но увы, рациональный подход не помогал — всякий раз в день увольнительной Вайса Генрих был взвинчен и угрюм с самого утра и до того момента, пока Иоганн не давал о себе знать.

Он пытался отвлечься изучением самых нудных документов, или запутанной финансовой отчетностью дяди, но иногда ожидание становилось невыносимым, и тогда он отправлялся развеяться, неосознанно выбирая для этого места, где они уже бывали вместе с Иоганном. Вот и сегодня, сидя за чашкой крепкого кофе в одном из кафе у Ванзее, Генрих бездумно смотрел в окно на серебристую гладь озера, по которому они с Вайсом однажды катались на лодке.

Когда Генрих увидел на сходнях купальни знакомый силуэт, он решил, что ему показалось. Слишком много места занимает Вайс в его голове, так много, что начинает мерещиться в каждом встречном. Генрих отвернулся, подозвал кельнера и, заказав еще одну чашку кофе, закурил. Надо взять себя в руки, такая зацикленность до добра не доводит. Он снова перевел взгляд за окно, и когда похожий на Вайса парень обернулся, Генрих вздрогнул. Все-таки он не обознался. Это был Иоганн, и он был не один. Сглотнув ставшую вдруг горькой слюну, Генрих с мазохистским упоением вперился взглядом в его спутника. Даже издалека этот тип внушал уважение своим ростом и атлетической статью. Эталон арийской расы, идеальная модель для фильмов Лени Рифеншталь, Иоганн рядом с его мощной фигурой казался еще субтильнее, чем был на самом деле. Генрих чуть не переломил сигарету пополам, когда Вайс протянул руку и кончиками пальцев дотронулся до рельефной груди белокурого Зигфрида, будто подобная интимность была для этих двоих самым естественным делом. Тот что-то сказал, и Вайс улыбнулся в ответ так светло и радостно, что у Генриха заныло сердце — ему Иоганн никогда так не улыбался. Словно примерзший к стулу, он смотрел, как эти двое, перешучиваясь, дошли до трамплина, приятель Вайса забрался на площадку, и, вытянув над головой сложенные руки, прыгнул, почти без брызг войдя в воду. Генрих, даже не видя лица Иоганна, мог явственно представить восхищение в его взгляде

Не в силах истязать себя этим зрелищем дальше, Генрих оставил деньги за кофе под блюдцем, надвинул на брови фуражку и пошел к выходу. Не хватало еще, чтобы они его здесь застали. Оказаться в подобной ситуации было бы невообразимо пошлым и жалким. Уже в машине, проехав пару километров от озера, он вспомнил, что Иоганн обещал вечером навестить его. Генрих криво усмехнулся. Ну, по крайней мере, теперь он знает, чем Вайс так занят когда не рядом с ним.

Его злило, что он не может преодолеть чувство какой-то совершенно детской обиды, захлестнувшей его с головой. Черт подери, он же не трехлетка, у которого отобрали любимую игрушечную машинку! Вайс у него под контролем, и поводов для сомнений, кроме разве что сегодняшнего случая, не давал. Надо успокоиться и проанализировать информацию, а не истерить. Генрих мысленно вернулся к сцене у озера, стараясь представить монументального красавца полностью одетым: возможно, он уже где-то его видел, но из-за необычного ракурса не смог вспомнить сразу. Что-то смутно знакомое в нем все же было, то ли в посадке головы, то ли в походке, что-то связанное с… А, вот оно! Генрих торжествующе стукнул по рулю ладонью. Этого типа он встречал в одном из варшавских кабаков, где до беспамятства надирался почти каждый вечер. Немудрено, что какие-то события выпали из памяти. Его представила ему Бригитта фон Вейнтлинг, вдова полковника СС, в качестве свежеиспеченного мужа. Тогда даже показалось забавным, что вдова обер-фюрера расового отдела нашла себе для утешения парня, словно сошедшего с агитационных плакатов ее плюгавого покойного супруга. А Вайс, помнится, тоже был знаком с Бригиттой, и более того, вроде как бывал у нее дома. Так может не к Бригитте он туда приходил, а именно к этому верзиле? Какого рода отношения их связывали — личные или работа на подполье, определить из имеющихся данных было трудно, оба варианта были одинаково возможны с учетом времени и места их встречи. Но то, с каким невинным бесстыдством Вайс трогал его обнаженное тело, как он ему улыбался, будто они были знакомы очень, очень давно... Может, еще с советской разведшколы? Генрих с сомнением покачал головой. Довольно смелое предположение, хотя оно прекрасно объяснило бы все остальное. И если счесть его условно верным, то становилось понятно, чего так испугался Вайс, когда Генрих, откровенно блефуя, шантажировал его в Варшаве. Только ради очень близкого человека Вайс мог пойти на его условия.

Настроение Генриха снова стремительно омрачилось. Большинство доводов логично свидетельствовало в пользу самой отвратительной версии из тех, что он мог вообразить. Сейчас он доедет до дома, дождется Вайса, и… Что именно он сделает, Генрих пока не знал, потому что все, что возникало в его воспаленном воображении, никуда не годилось, если он хочет сохранить чувство собственного достоинства. Стало быть, никаких ревнивых сцен, никаких допросов с пристрастием. Он не опустится до подобного.

Иоганн явился ровно к тому моменту, когда и обещал. И Генрих, который до утреннего эпизода собирался просто побыть с ним в дядином доме, увидев его спокойное умиротворенное лицо, внезапно передумал. Не дав Вайсу раздеться, он снял с вешалки свой плащ и фуражку.

— Поехали, прокатимся, что-то давно я никуда не выбирался.

Вайс уселся рядом и, улыбаясь каким-то своим мыслям, подставил лицо встречному весеннему ветру.

— Устал сегодня? – деланно беззаботным тоном спросил Генрих.

— Да так, не особо, — Вайс пожал плечами, все так же мечтательно глядя вдаль. — Мы куда едем? К тебе?

— К нам, — машинально поправил его Генрих, почувствовав новый укол обиды. Теперь каждое слово, каждый жест Вайса казался ему подозрительным.

— Ты же сказал, что давно нигде не был, так может, прогуляемся? Мне через пару часов уже надо возвращаться.

Генрих стиснул зубы. Чертов ублюдок просто издевался над ним. В квартире, едва за ними закрылась дверь, Генрих толкнул Иоганна спиной к стене.

— Жаль, что тебя сегодня так поздно отпустили, — прошептал он, прижимаясь губами к его шее над жестким воротником, не желая, чтобы Вайс уловил в его взгляде пожиравшую Генриха изнутри отчаянную ревность.

— На самом деле меня отпустили рано утром, — простодушно сообщил Иоганн. Он положил руку Генриху на затылок и мягко, как будто тот был кошкой, погладил его волосы. — Но представь, я сегодня встретил одного старого знакомого. Это очень важный для меня человек, я не мог с ним не пообщаться.

Обезоруженный такой откровенностью, Генрих поднял голову, напряженно всматриваясь Вайсу в глаза. — Важный для тебя человек?

Вайс кивнул.

— Да. Для меня и для нашего дела.

Генрих вдруг осознал, что эта открытость Иоганна на самом деле ничего не гарантирует. Ровно с таким же выражением лица, с абсолютно честным взглядом, Вайс может говорить как о встрече с товарищем по борьбе, так и о свидании с бывшим или даже нынешним любовником. И он не сможет узнать правду, если только Вайс не решит сообщить ее добровольно. Это означало, что полного контроля над Вайсом у него нет, и вряд ли будет. Хуже того — он сам теперь, как оказалось, сильно зависит от дорогого Иоганна, от его расположения и искренности. Но это вовсе не значило, что он просто примет этот факт и сдастся.

Безмятежность не сходила с лица Вайса даже тогда, когда Генрих втащил его в комнату и, бросив на кровать, рывком перевернул на живот. Лишь когда он навалился на него и, почти не тратя времени на подготовку, грубо вошел, Вайс вздохнул и прикрыл глаза, словно его только что отвлекли от размышлений о чем-то более приятном, или ком-то менее надоевшем. Генрих вбивался в распростертое под ним тело как в последний раз, но с каждым глубоким толчком ядовитая горечь, выжигающая его изнутри, словно перегорала и растворялась. А когда Вайс вдруг ухватился за спинку кровати, поднялся на колени и начал подаваться навстречу его бешеному напору, Генрих почти сразу кончил и рухнул на Вайса, почти раздавленный необыкновенно яркими ощущениями.

— Я так скучал по тебе, — Генрих не ожидал, что из всех заготовленных и мысленно отрепетированных за сегодня фраз, скажет именно это. – Я не знаю, как мне без тебя… — он осекся, боясь случайно выдать то, что чувствовал уже давно. Оставалось лишь молиться, чтобы Вайс не догадался, что именно он чуть не произнес. — … Я хотел сказать, что если с тобой что-то случится, то как и с кем мне потом работать…

Вайс вывернулся из-под Генриха, сел рядом и задумчиво уставился на него.

— Ну знаешь, сейчас мы все под смертью ходим. Чего это ты вдруг?

— Не обращай внимания, — Генрих поднялся, застегивая ремень. Он, как ни странно, был уже совершенно спокоен. Вайс это Вайс, или как там его зовут. Для него работа, на кого бы то ни было, всегда будет важнее личного. И, скорее всего, тот тип, муж Бригитты, на самом деле его соратник, с которым Вайса не связывает ничего, кроме общего дела, и, возможно, общей Родины. И нет причин считать иначе, потому что сейчас Вайс — с ним, взмокший, податливый и раскрасневшийся. И так будет пока это нужно Генриху. То есть всегда.

— Ну что? Поехали на Бисмаркштрассе? Как раз успеем.

Позже Генрих навел справки о «важном для Иоганна человеке». Выяснилось, что зовут его Алоиз Хаген, и они с женой недавно переехали в Берлин. Надо отдать должное этому оборотистому прохиндею, быстро сработал. Генрих немного успокоился: знакомый, поведавший ему эти новости, утверждал, что этот скорострельный брак можно считать, как ни странно, счастливым: фрау Бригитта прямо-таки расцвела по сравнению с тем, какой она была до встречи с Алоизом. Черт его знает, может, зря Генрих переживал насчет их с Вайсом отношений. Судя по всему, этот Хаген нормален до тошноты, и к тому же любит собственную жену. Ну а случай на озере… Если оценить его трезво, а не через призму болезненной ревности, то он ничего не значит.

Справедливости ради следовало признать, что в отсутствие Вайса Генрих и сам проводил время с другими людьми, например с Каролиной, поддерживая видимость легкого увлечения, хотя никогда не заходил дальше пары поцелуев. Генрих даже честно рассказывал об этом Иоганну, надеясь, что тот проявит хоть какие-то признаки ревности или недовольства. Но Вайс, то ли неспособный на подобные чувства, то ли слишком измотанный после очередной утомительной поездки, реагировал с обидным безразличием. Удовольствия эти свидания не приносили никакого, просто удобный способ прикрыть свою связь с Иоганном. Время от времени Каролина передавала приветы Иоганну от Шарлотты, что Генриха слегка раздражало. Но он добросовестно передавал их Вайсу, чья неизменно равнодушная реакция вызывала у Генриха одновременно и злорадство, и облегчение. Они с Иоганном и так виделись теперь довольно редко, не хватало еще тратить драгоценное время на посторонних.

Вот и на этот раз, когда Вайс после недельного перерыва позвонил сообщить, что только что вернулся, а завтра с утра снова в поездку, Генрих испытал перепад от бурной радости к глухому отчаянию.

— Получается, мы сегодня не увидимся? – кляня себя за навязчивость, упавшим голосом спросил Генрих.

— Ночь я могу провести в городе, — неуверенно ответил Вайс. — Но с меня сегодня мало толку. На ходу вырубаюсь.

— Я сейчас буду, — Генрих, не дожидаясь, пока Вайс передумает, бросил трубку и, на бегу прихватив ключи от машины, бросился на улицу.

Выглядел Иоганн на самом деле неважно, был каким-то вялым, осунувшимся и бледным. Сев в машину, он откинулся на подголовник и закрыл глаза. В неверном свете мелькающих фонарей скулы его казались резче, а тени под глазами особенно глубокими. Из машины он вышел, пошатываясь, и Генриху даже пришлось подхватить его под локоть, когда он чуть не споткнулся о порог дома. Оказавшись в квартире, Вайс безвольно опустился на кровать и замер, свесив руки и глядя в одну точку. Генрих присел рядом, обнял за плечи.

— Пахали на тебе там, что ли? – Генрих попытался взбодрить его. — Тебе надо освежиться, иди первым.

Вайс молча кивнул и потянулся к вороту кителя. Пальцы соскальзывали, и Генрих, осторожно отведя его руку, принялся расстегивать пуговицы, помогая стянуть китель и рубашку.

— Почти трое суток не спал, — пробормотал Вайс, благодарно сжав плечо Генриха, на которое опирался, пока тот расстегивал на нем ремень. Генрих стянул с него брюки, Иоганн переступил через них, и, покачиваясь, как пьяный, побрел в ванную.

После Вайса, по прежнему заторможенного, но немного менее бледного, Генрих тоже отправился ополоснуться, предвкушая, как вернется в спальню, где его ждет Иоганн, сегодня наверняка особенно уступчивый и мягкий. Когда он вышел, свет в комнате все еще горел, и Генрих, на ходу тронув выключатель, скользнул под одеяло к Вайсу, обнял его со спины, и плавно провел ладонью от шеи до паха. От Иоганна пахло мылом и немного табаком, въевшимся в волосы за время, проведенное в дороге на кофе и сигаретах. Он лежал, вытянув одну руку перед собой, а ладонь второй по-детски подложив под щеку, никак не реагируя на ласку Генриха, и тот разочарованно вздохнул и закрыл глаза.

Генрих честно пытался заснуть, но близость Иоганна будоражила, а член, уже полностью твердый, напоминал о себе все настойчивее. Он неловко заерзал, пристраиваясь поудобнее, а потом поймал себя на том, что возбуждение накатывает все сильнее, движения становятся все ритмичнее, и он определенно нуждается в большем. Генрих сплюнул в ладонь, провел ею по своему члену, а потом скользнул рукой между ягодиц Иоганна и осторожно коснулся туго сжатого отверстия. Иоганн продолжал безмятежно спать, и Генрих придвинулся еще ближе, прижав головку к самому входу. Он еще какое-то время сомневался, не остановиться ли, но Вайс сейчас наконец-то был в его руках, а завтра утром он снова уедет, и черт знает, когда они увидятся снова. И что такого, если он получит немного удовольствия, ведь Вайс вряд ли будет против. Вайс во сне вздохнул, пошевелился, и для Генриха это стало последней каплей. Он снова обхватил его поперек живота, прижался теснее, и начал медленно проталкиваться внутрь. Иоганн еще какое-то время лежал совершенно расслабленно и безучастно, но когда Генрих уже наполовину вошел, вдруг болезненно застонал, и начал вырываться. Генрих не сразу уловил эту перемену, и потому пропустил чувствительный удар локтем в нос. Это было неожиданно и больно, и Генрих, вместо того, чтобы прекратить, просто обхватил Иоганна еще крепче, надавил ладонью ему на шею и полностью вошел. Он чувствовал, как в нем снова начинает оживать звериная жажда обладания, позволившая ему в свое время укротить Иоганна, а желания самого Иоганна перестали иметь значение.

Генрих приготовился к тому, что Вайс продолжит вырываться, но тот со сдавленным всхлипом втянул воздух и замер, застыл в одном положении, только сердце его бешено колотилось. Это было к лучшему, ведь причинять Иоганну боль в планы Генриха не входило. Он мысленно похвалил себя за выдержку, не позволявшую ему сейчас вздернуть Иоганна на колени, схватить за волосы и, оттянув голову назад, грубо и быстро взять его, как ему сейчас очень хотелось. Он вдруг понял, чего ему не хватало все эти месяцы: ощущения безграничной власти, возможности не сдерживать свои желания, покорного Иоганна, принадлежащего ему без остатка. Генрих убрал руку с горла Вайса и по-хозяйски провел ею по его скуле вверх, пока не накрыл его глаза ладонью, и тут почему-то все резко и бесповоротно переменилось, хотя он сразу и не понял, в чем дело. Генрих был уже совсем близок к сладкому, восхитительному апогею, но какая-то мелкая досадная деталь, словно камень, брошенный в бронированное стекло и попавший прямо в точку напряжения, в мгновение ока оставила на месте только что незыблемой реальности лишь россыпь острых осколков. Генрих по инерции еще толкался вперед, но внутри него ядовитым цветком уже распускалась жгучая ненависть к себе, и когда он кончил, почти без удовольствия, только тогда понял, что вдруг стало не так. Плотно сомкнутые ресницы Вайса под его ладонью были мокрыми, и это внезапно изменило все.

Генрих в непонятном ему самому порыве обнял Вайса за напряженное, как камень плечо и уткнулся лбом ему в шею. — Прости меня, Иоганн, — тихо прошептал он. — Я не сдержался, прости.

Вайс повел плечом, скидывая с себя руку Генриха, и свернулся на боку еще сильнее. Самым лучшим сейчас было бы оставить его в покое, но Генриху казалось, что если он так и сделает, то между ними навсегда ляжет непересекаемая черта. Поэтому он упрямо продолжал обнимать Вайса, бормоча бесполезные извинения. В голове у него царил хаос и смятение. Ему казалось, что он сходит с ума, и что следующей стадией его безумия будет убийство Иоганна в ревнивом угаре, и надругательство над его телом после. И что сам он омерзительный лицемер, лгущий себе о том, что у него к Иоганну «чувства», и у них «отношения», хотя на самом деле он обычный насильник, именно такой, о каких сообщают в скупых сводках криминальных хроник, рехнувшийся от безнаказанности, защищенный своим высоким положением, развращенный властью над Вайсом. Но в круговороте этих самоуничижительных мыслей одна становилась все более отчетливой: ему больше не может быть хорошо, когда Иоганну плохо. Вот так просто. В вязкой темноте бессонной ночи у Генриха в душе вызревало смутное представление, что ему теперь следует делать, чтобы хоть отчасти исправить то, что он натворил. Но на это, конечно, потребуется время.

По поведению собирающегося на службу Вайса невозможно было определить, считает ли он произошедшее ночью чем-то из ряда вон выходящим, или же всего лишь еще одним проявлением привычного свинства со стороны Генриха. Генрих довез Вайса до Бисмаркштрассе, и, взяв с него обещание по возвращении сразу же позвонить, поехал домой. Ему было тошно от себя самого, и только надежда на то, что когда Вайс вернется, он попытается как-то загладить свою вину, поддерживала его. Это тягостное состояние не отпускало Генриха еще дня четыре, а на пятый все стало еще хуже. Вайс погиб в автокатастрофе.

Эту страшную новость сообщил ему дядя Вилли. Генрих помогал ему составлять списки вещевого довольствия для одного недавно сформированного подразделения. Сплошные скучные таблицы, куда кропотливо заносилось все, что потребуется солдату Рейха для победоносных свершений во славу фюрера и Германии. Абсолютно все, от автомата до зубной щетки. Но за кажущейся сухостью цифр стояли сведения о количестве рядового и офицерского состава, типах вооружений и даже планируемой дислокации и времени начала операции и Генрих уже предвкушал, как передаст эту информацию туда, где ей найдут достойное применение. А потом непременно похвастается Вайсу. В работе время бежало быстрее, голова освобождалась от самоедских мыслей, и даже присутствие дяди не раздражало. А потом раздался звонок, и пока Вилли слушал, он не отрывал от Генриха странно пристального взгляда. Повесив трубку, дядя неловко кашлянул, достал из ящика стола бутылку коньяка и пару серебряных рюмок и наполнил их до краев.

— Тебе лучше не вставать, — предупредил Вилли. Он подошел к Генриху, передал рюмку. – Поверь, мне очень жаль сообщать тебе такое, но…

Генрих не сразу ему поверил, и даже отказался пить, отставил рюмку и встал, всматриваясь в лицо Вилли в надежде обнаружить признаки, что это какая-то дурацкая шутка. Но дядя смотрел на него с самым серьезным выражением, напустив на себя максимально скорбный вид. Вряд ли его сочувствие было глубоким, ведь для Шварцкопфа-старшего Иоганн Вайс был, по сути, никем, но Генриху было не до полутонов. В голове билось одно – это неправда, это какая-то дикая ошибка. Снова и снова он выспрашивал подробности, пытался выяснить имя звонившего, и можно ли ему доверять. И Вилли, который в любой другой раз просто грубовато посоветовал бы ему заткнуться, лишь молча смотрел на него, а потом приобнял и неловко погладил его по спине. И это испугало Генриха больше всего остального. Он застыл, уткнувшись носом в колючее сукно дядиного кителя, невидящим взглядом уставившись в переплетение нитей на серой ткани. Ему казалось, что все, что составляло до этого весь его мир, исчезло, оставив ему лишь вот эту серую стену дядиного плеча.

Генрих неплохо держался до самых похорон, и даже участвовал в их подготовке. Когда выяснилось, что Вайса уже кремировали из-за невозможности хоронить в открытом гробу, он испытал всплеск безумной надежды и полной безысходности одновременно. Подозрительно поспешная кремация могла означать, что ошибка все-таки возможна, но неумолимая логика реальности убеждала Генриха в обратном, и от мысли, что он даже не сможет напоследок увидеть единственного человека, которым дорожил, ему хотелось кричать.

Заказывая надпись на надгробном камне, Генрих спустился на новый круг своего личного ада. Те слова, что ему хотелось там выбить, никак нельзя было делать достоянием посторонних. А если бы и было можно, они стали бы окончательной насмешкой над тем, что между ними было. Потому что как еще могло выглядеть посвящение «моему любимому» или «моему другу», если Генрих не был для Иоганна ни тем, ни другим?.. Генрих теперь винил себя буквально за все, что произошло с Иоганном с момента их знакомства, и даже в том, что он не запер Вайса в подвале до конца войны, раз уж их отношения изначально строились на принуждении. Пусть это было бы нечестно, но Вайс остался бы жив! А там уже можно было бы исправить и остальное. Или после такого все же нельзя? Генриха словно утягивало в безумный водоворот несбывшихся вариантов реальности, и в каждом из них именно он делал фатальную ошибку, которая и привела к такому страшному итогу. Но в конце концов на него снизошла безжалостная в своей окончательности истина: каковы бы ни были его фантазии о вероятностном прошлом, ни одна из них не имеет смысла, потому что будущего у них больше нет. Как нет и настоящего. И единственное, что у него осталось, это память. Поэтому строгое «Незабвенному Иоганну» и стало окончательным вариантом эпитафии, единственно верным и честным. Он никогда не забудет своего Иоганна, и ему придется жить с тем, что он сделал всю оставшуюся жизнь.

Это было слабое искупление, но даже оно порой казалось Генриху непосильным. Все чаще он подумывал о том, как здорово было бы просто исчезнуть, и обрести, наконец, покой. Но как бы ни привлекательна была идея красиво уйти, забрав за собой какого-нибудь видного деятеля Рейха, а то и самого фюрера, кое-что останавливало Генриха. И дело было не в трусости. Впервые за долгое время он начал осознавать свою жизнь не просто как череду головокружительных приключений, перемежаемых неизбежной рутиной, но как путь, имеющий смысл и цель, направление к которой ему указал Иоганн. Это был, пожалуй, один из самых ценных подарков, что он когда-либо получал, и бездарно его растратить Генрих не хотел. Хотя бы в память о Вайсе.

Он многое теперь делал в память о Вайсе, хотя не всегда отдавал себе в этом отчет. Так, например, он не избавился от квартиры, и даже проводил в ней больше времени, чем раньше. Отчасти потому что Вилли, ответственно отнесшийся к трагедии племянника, изрядно надоел ему фальшивыми утешениями, до крайности обострив его потребность в уединении.

Отправляясь на квартиру, он брал с собой очередную стопку позаимствованных у дяди документов, чтобы без помех скопировать наиболее важные моменты, а потом передать их советскому связному, который, пусть и оставался до сих пор для Генриха неизвестным, но представлялся ему еще одной связующей нитью между ним и ушедшим Вайсом. Было тяжело находиться там, где все напоминало Вайса, а постель все еще хранила его запах, но Генрих находил утешение в работе. Он с удивлением обнаружил, что бессонная ночь, проведенная за важным и кропотливым делом, способна притупить скорбь, пусть даже на время. С головой уйдя в работу, Генрих ненадолго забывался, но иногда ему казалось, что стоит оглянуться, и он увидит Иоганна. И это ощущение незримого присутствия успокаивало его, но ровно до тех пор, пока он не поднимал взгляд, чтобы увидеть все ту же пустую комнату. Генрих выкуривал очередную сигарету и вновь погружался в документы, стараясь не обращать внимания на комок в горле и закипающие на глазах злые слезы. Он сознательно запрещал себе расклеиваться, даже ни разу не заплакал после того, как это случилось. Только делом можно доказать, что он твердо намерен измениться к лучшему, а облегчать собственную боль слезами будет с его стороны слабостью и малодушием.

Но как-то раз, когда Генрих прибирался перед тем, как уйти, он разорвал несколько черновиков, высыпал обрывки в пепельницу, поднес зажигалку, и в этот момент в памяти вдруг всплыло, как Иоганн точно также перед уходом всегда сжигал в пепельнице свои разорванные на клочки рисунки. Череда воспоминаний обрушилась на Генриха, словно кто-то открыл дверь, за которой они были до этого заперты. И почему-то самыми яркими оказались те, когда Иоганн в минуты отдыха рисовал, сидя на диване или валяясь на кровати. Тогда Генрих пару раз заглядывал ему через плечо, чтобы удовлетворить свой праздный интерес. Совершенно мирные сюжеты: щенок овчарки, мчащийся по трассе мотоцикл, человеческие фигуры, почему-то со спины. Насколько Генрих мог судить, рисунки были сделаны в довольно недурной технике, а главное, в них чувствовалось движение, жизнь, но Иоганн не был расположен обсуждать свои творения, и всегда неизменно сжигал их. И сейчас Генриха словно ударило поддых запоздалое прозрение о том, каким на самом деле был тот незнакомец, которого он знал под именем Иоганна Вайса. И знал ли вообще? Хладнокровный расчетливый шпион, бессердечный притворщик, водивший за нос всю контрразведку Третьего Рейха – такой портрет нарисовал он себе в момент, когда Вайс признался ему в своей двойной жизни. И все, что он потом с ним делал, Генрих оправдывал тем ярлыком, что сам же и налепил. А что не укладывалась в эту удобную схему, Генрих предпочитал игнорировать, хотя если присмотреться, перед глазами вставал совсем иной человек. Его ровесник, умный талантливый и добрый, готовый на самопожертвование, и в силу этого наверняка воспринимавший всю грязь, в которую окунул его Генрих, особенно остро и болезненно. А ведь он даже не знает его имени, и не узнает теперь уже никогда.

Застыв над пепельницей с потухшей зажигалкой в руке, Генрих вдруг обнаружил, что по щекам его катятся слезы и он бездумно слизывает соленые капли, собирающиеся в углу рта. Он сел, сгорбившись, и закрыл ладонями лицо, не в силах больше сдержать почти истерические рыдания. И оплакивал он уже не Иоганна Вайса, а того, другого парня, который все это время скрывался под его именем. И то, что Генрих не успел узнать его, казалось ему такой же утратой, как смерть Иоганна сама по себе.

После срыва Генриху немного полегчало, но ненадолго. Эта передышка стала лишь предвестником нового витка душевных страданий. Теперь Генриха мучило маниакальное желание узнать, каким был Вайс на самом деле, найти хоть что-то, способное пролить свет на его личность.

Пожалуй, только этим и можно объяснить, как он дошел до того, чтобы подкараулить выходящего из ресторана Алоиза Хагена. Генрих понимал, что нарывается если не на пулю, то на крупные неприятности, но в глубине его воспаленного разума тлела убежденность, что если ему кто-то и может помочь, то только Хаген. Ведь он знал настоящего Вайса, в этом не было никаких сомнений. Генрих, конечно, не был уверен, что сможет вызвать Хагена на откровенность, но это был единственный доступный ему шанс, и он не собирался пренебрегать им.

Когда Генрих, неловко шагнув через лужу наперерез Хагену, попросил уделить ему минутку, тот остановился, а его лицо, только что расслабленно-самодовольное, мгновенно приняло неприязненно холодное выражение. Однако через мгновение, услышав имя Вайса, Хаген аккуратно взял его под локоть и, снова напустив на себя самый беспечный вид, повел его вдоль улицы, словно они были старыми знакомыми, решившими немного прогуляться.

— Что вам надо, господин Шварцкопф? – ледяной тон Хагена не сочетался с играющей на его губах приветливой улыбкой.

Генрих остановился посреди улицы, и упрямо повторил. — Я хочу поговорить с вами об Иоганне Вайсе. – Взгляд Хагена стал еще жестче, но Генрих не отступил. — Прошу вас. Я знаю, что вы тоже были его другом.

— Тоже? – Хаген презрительно фыркнул. — С чего вы взяли? И я вряд ли смогу сообщить вам нечто полезное. Я, в отличие от вас, был не настолько с ним близок, — последние слова Хаген едва ли не выплюнул Генриху в лицо.

Он знает, он все про нас с Иоганном знает, подумал Генрих, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног. Но он не для того собирался с силами для этого разговора, чтобы вот так уйти ни с чем.

— Мне очень его не хватает.

— Понимаю, — тоном Хагена можно было бы заморозить всю Шпрее до самых истоков, и Генрих невольно отступил на шаг назад. — А от меня вы чего хотите?

— Послушайте, я работал вместе с ним, так же как и вы... — предпринял Генрих последнюю отчаянную попытку.

Внезапно Хаген схватил Генриха за отвороты плаща, подтянул к себе, будто собрался его ударить. — Вот и продолжайте работать, больше от вас ничего не требуется, — прошипел он, почти касаясь лица Генриха своим идеальным арийским носом. А потом, словно вспомнив, что они все-таки находятся в общественном месте, медленно разжал кулаки, с издевательской заботой одернул на Генрихе плащ, и уже совершенно спокойно добавил. — Всего доброго, господин гауптштурмфюрер. Не могу сказать, что был рад встрече, так что надеюсь, искать повторной вы не станете. — Хаген развернулся и пошел прочь легким пружинистым шагом.

На Генриха словно обрушилась бетонная плита, он ощутил себя униженным и раздавленным. И дело было не в том, что Хаген отказался разговаривать с ним о Вайсе. Было бы странно, если бы он сходу принялся с ним откровенничать. Но Генрих не рассчитывал на то, что этот слащавый альфонс осведомлен о неприглядной подоплеке их с Иоганном связи. Осведомлен достаточно, чтобы искренне Генриха ненавидеть. И вряд ли его можно за это винить, обреченно думал Генрих, бредя к своей машине. Но в одном этот Хаген прав – единственное, что он еще может хорошего сделать в своей жизни, это продолжать работать против нацистов.

Но как бы Генрих себя ни уговаривал, после этой встречи что-то внутри него сломалось окончательно. Возможно, это была воля к жизни. Ничего больше не держало его на плаву, и он тонул в бессмысленном круговороте дней, как когда-то тонул в Рижском заливе. Составляя сообщения неизвестному адресату-связнику, он в своей голове все время разговаривал с Вайсом, обращаясь к нему как к какой-то высшей инстанции. Однажды, когда искушение прекратить это невыносимое существование достигло своего апогея, он сел, придвинул к себе лист бумаги и обстоятельно изложил то, что мучило его после смерти Иоганна, а потом отнес в тайник, куда обычно складывал скопированные для разведки документы. Письмо, в общем-то было ни чем иным как предсмертной запиской — когда он перестанет выходить на связь, товарищи Вайса должны знать, в чем причина, что он не предал их, а просто перестал существовать.

Оставив послание, Генрих не собирался больше возвращаться к тайнику. Он пару дней избавлялся от улик, способных связать его с советской разведкой и хладнокровно обдумывал свой следующий шаг. Ближайший прием у фюрера состоится через неделю, главное — пронести пистолет через охрану, а там уже неважно. Это станет историей. Генрих мысленно был уже там, на приеме, и всякие малозначительные события, не связанные с воплощением его навязчивой идеи, уже не волновали его. Но как назло, буквально накануне у него в руках оказались чрезвычайно важные бумаги из канцелярии рейхсфюрера, и он решил напоследок передать их копии Сопротивлению. В тайнике он обнаружил адресованную ему записку, содержащую машинописный текст с указанием времени и места, чему изрядно удивился. За все время использования тайника никто никогда не оставлял ему ни одного даже самого крохотного сообщения, а тут приглашают на встречу. Уничтожив записку, Генрих постарался забыть о ней, но к утру следующего дня выкинуть ее из головы так и не смог. В конце концов, терять ему нечего, почему бы и не сходить.

Встреча была назначена в парке, и Генриху пришлось минут двадцать прождать на сырой от тумана поляне, прежде чем к нему подошел невысокий седовласый мужчина. На беглый взгляд ему можно было дать немногим больше пятидесяти, респектабельный, он чем-то напоминал добропорядочного буржуа, хотя несколько шрамов на его лице свидетельствовали о довольно бурной жизни. Мужчина какое-то время молчал, внимательно рассматривая Генриха, и от этого взгляда Генриху почему-то стало неуютно и захотелось уйти.

— Профессор Штутгоф, — мужчина протянул ему руку. – Рад встрече.

— Взаимно, — неискренне произнес Генрих, вяло отвечая на рукопожатие. — А мне, наверное, называться нет смысла, верно? Вы же и так знаете кто я, – мужчина выжидающе молчал и Генрих, криво усмехнувшись, сдался. — Генрих Шварцкопф.

Назвавший себя Штутгофом сдержанно улыбнулся, и Генрих, еще совсем недавно рискнувший конспирацией и поправший все наставления Вайса ради того, чтобы поговорить с Хагеном, теперь не знал, что сказать. Но ведь этот профессор сам назначил ему встречу, значит, пусть он и начинает. Скорее всего, они поняли, что ценный источник информации скоро перестанет быть таковым, вот и решили принять меры. Генрих исподлобья уставился на Штутгофа, готовый к любому развитию событий. Если все решится на месте, что ж, так будет даже лучше.

— М-да, теперь я вижу, в чем дело, — проговорил вдруг профессор, а потом мягко опустил руку ему на плечо. — Я понимаю вас. Вы потеряли друга, это тяжело.

Генрих сглотнул ком в горле, прикусив предательски задрожавшие губы. Стараясь не моргать, он продолжал смотреть ему в глаза, проклиная себя за слабость.

— Знаете что? У меня сейчас не очень много времени, но я хотел бы поговорить с вами. О многом, о том, что вы написали в своей записке. Может быть, вы могли бы придти ко мне в клинику?

— О чем вы собираетесь говорить со мной? Будете убеждать меня продолжить работу? Так я и не отказываюсь, — Генрих проклинал себя за истерические нотки, просочившиеся в его голос, за слова, которые он не собирался произносить. — И нет, я не веду двойную игру, я просто… Я просто… — он осекся. «Я просто хочу умереть», хотелось сказать ему, но даже в этом взвинченном состоянии он понимал, что подобные слова произносить вслух не следует. Мало того, что они прозвучат до неприличия мелодраматично, главное, что это касалось исключительно его, и никого больше.

— Возможно, я смогу вам помочь. Надеюсь, вы согласитесь. Завтра после шести вы могли бы придти ко мне в клинику? — в голосе профессора слышалась такая искренняя заинтересованность, что Генрих смутился.

— Не нужна мне никакая помощь, — упрямо сказал он, опуская взгляд.

— Я все-таки очень хотел бы, чтобы вы пришли. Иоганн Вайс много для вас значил, но поверьте, не только вы переживаете его смерть.

Имя Вайса, произнесенное профессором с глубокой печалью и совершенно неожиданное доверие с его стороны все-таки пробили брешь в глухой отчужденности Генриха.

— Где находится ваша клиника?

Так начались их странные отношения, найти определение которым Генрих не мог. Главное, что уже после первого общения с профессором ему стало легче. Но возвращаясь из клиники, Генрих все равно чувствовал злость на себя, ему казалось, что стремясь облегчить полностью заслуженные страдания, он предает память Иоганна. Первое время он переживал еще и о том, насколько профессор в курсе изнанки их с Вайсом отношений, и что будет, если он узнает. Наверняка испытает отвращение и ненависть, схожие с теми, что чувствует к нему Хаген.

Иногда они говорили и о самом Вайсе. К сожалению, не так много, как хотелось бы Генриху. Но и за те крохи, что поведал ему профессор, он был безмерно ему благодарен. Штутгоф не мог сообщить Генриху больше, чем позволял ему режим секретности, но зато он рассказал о том, каким он был человеком. Как мало Вайс ценил собственную жизнь по сравнению с благом других, и как отчаянно хотел спасти тех, кто попал в жернова фашистского режима. И что у них с Генрихом было много общего, потому что он тоже был наделен высокой чувствительностью, и очень остро воспринимал чудовищную реальность, в которой вынужден был жить и работать. Но, в отличие от Генриха, ему было на кого опереться, и потому никогда, даже в самые тяжелые времена, Иоганн и мысли не допускал о том, что можно взять, и трусливо сбежать, сведя счеты с жизнью. Генрих слушал все это со смешанным чувством стыда и печали, и больше всего на свете ему хотелось, чтобы он когда-нибудь сумел искупить все, что натворил, чтобы Вайс, будь он жив, смог если и не гордиться им, то хотя бы простить.

Благодаря Штутгофу, Генрих постепенно восстанавливал свое душевное равновесие, и вместе с ним способность трезво мыслить. Еще совсем недавно обуревавшая его идея убить фюрера на званом обеде теперь казалась трагикомической блажью, не способной принести никакой пользы. Он возобновил свою работу с подпольем, и научился выбирать сведения куда эффективнее, чем раньше. Жизнь постепенно входила в свою колею, но в один прекрасный момент все снова изменилось.

От новости, что Вайс жив, у Генриха буквально подкосились ноги. Он опустился на удачно подвернувшуюся кушетку, умоляюще глядя на Штутгофа. Так не бывает, думал он, чудеса не предусмотрены в конструкции нашего мира, но профессор всем своим радостным видом опровергал эту аксиому.

— Как ты понимаешь, пока еще рано праздновать, — добавил он, вновь спуская Генриха с небес на землю. – Иоганн жив, но необходимо добиться его освобождения из тюрьмы.

— Вы говорите, его туда забрали по ошибке. Так может, я через дядю попробую…

— К сожалению, я не уверен, что Вилли Шварцкопф захочет тебе помочь, — покачал головой Штутгоф. — Иоганн стал жертвой интриг между отделами Управления Имперской безопасности, и любой заход не с той стороны может все усугубить. Его могут убрать просто на всякий случай. По моим сведениям, Шелленберг в курсе, что его человек в заключении, и раз он ничего до сих пор по этому поводу не предпринял, значит тут возможна какая-то сложная комбинация.

— И что мы будем делать? – недавняя бурная радость Генриха снова сменилась глухим отчаянием. — Я могу подделать пропуск, организовать побег, а вы поможете укрыть его...

— Конечно мы занимаемся этим, — Штутгоф хлопнул ладонью по столу. — И не забывай, он должен оставаться нераскрытым. А ты пока не делай резких движений.

Генрих смиренно выслушал все наставления Штутгофа, и даже дал ему все требуемые обещания, но едва переступив порог клиники, он сразу же переключился на поиск вариантов спасения Иоганна. Пусть он никакой не профессионал, но черта с два он отступится, раз Иоганн оказался среди живых. А уж как действовать, нарушая писанные и неписанные правила, Генрих знал получше многих.

Неплохо ориентируясь в хитросплетениях отношений среди верхушки Рейха, Генрих смог изучить все обстоятельства заключения Вайса, и выяснить, как можно было бы повлиять на исход дела. И начал он прямо с дяди Вилли — если о заключении Вайса стало известно Штутгофу, то уж Шварцкопф-старший и подавно был в курсе. Несколько аккуратно сформулированных вопросов, намеки на циркулирующие в Рейхсканцелярии слухи, демонстративные рассуждения о тайных подоплеках служебных перестановок — и дядя был приперт к стенке, не посмев отрицать выводы Генриха о том, куда на самом деле подевался его лучший друг. И теперь Генрих мог действовать если не в открытую, то во всяком случае с привлечение всех возможных ресурсов.

Сам Вилли, как и предполагал Штутгоф, не хотел участвовать в межведомственных дрязгах без каких-то значительных выгод. Но из чувства вины перед племянником и за клятвенное обещание не ставить под угрозу интересы семьи, все же дал пару полезных советов и устроил знакомство с князем Гогенлоэ, который имел длинный зуб на контору Мюллера, и в силу этого был только рад получить законный повод прищемить им хвост. И неважно, что в роли этого повода выступал такой малозначимый винтик в системе СД, как Иоганн Вайс. Вмешательство князя помогало выиграть время, но эта отсрочка не означала, что с Вайсом не успеет случиться что-нибудь плохое. Поэтому Генрих продолжал искать способы облегчить участь Вайса в тюрьме. Зная тамошние порядки, он сумел выйти на нужного человека, от которого в значительной степени зависели условия содержания заключенных.

Главный тюремный надзиратель, обслуживающий крыло, в котором находилась камера Вайса, оказался коренастым мужчиной средних лет. Его почтительные манеры, за которыми чувствовалась уверенность человека, имеющего полномочия решать вопросы, не подвластные более высокому начальству, обличали в нем полицейского старой школы. С таким нельзя было действовать грубо, бестактно или в приказном порядке. И Генрих постарался на совесть. Он предложил денег, пообещал продвижение по служебной лестнице и даже личное заступничество перед фюрером. Договоренности были достигнуты относительно быстро, что означало не только соблюдение осторожности во время пыток, но и инструктаж младших надзирателей, чье расположение могло существенно улучшить каждодневную рутину заключенного. Щедрое вознаграждение перешло из рук в руки, и Генрих горячо поблагодарил палача. Но когда тот спросил, не хочет ли Генрих передать другу записку, он, не раздумывая, отказался. Возможно, это было неправильно, и весточка с воли могла поддержать Иоганна, но только если она была бы от кого-то другого. Ни к чему связывать Иоганна долгом благодарности, учитывая безвыходность его положения и всю их с Генрихом предысторию. Именно поэтому, когда Генрих отчитывался перед Штутгофом о предпринятых им мерах, он попросил его ни при каких обстоятельствах не рассказывать о них Иоганну.

Когда Вайса должны были выпустить, Генрих узнал заранее. Он очень хотел встретить его лично, но навязывать свое общество он не решился. Однако на третий день Иоганн явился к нему сам.

Сердце Генриха оборвалось, когда он увидел его. В воображаемых им тысячу раз встречах Вайс выглядел таким, каким он запомнился перед самым расставанием, и обнаружить, что он превратился в бледную тень себя самого, почти не отличаясь от человека, прошедшего концлагерь, оказалось чертовски больно.

— Какое счастье, что ты живой! Я все время думал о тебе! – Генриху хотелось стиснуть Иоганна в объятиях, зацеловать его изможденное лицо, сделать все возможное, чтобы стереть с него следы перенесенных страданий.

Вайс, однако, был непривычно безучастным и тихим. И вроде бы отвечал с достаточной приветливостью, и даже улыбался, но словно за эти месяцы заключения он растратил все силы, и для Генриха у него ничего не осталось. Единственное, что все еще вызывало его интерес, это работа в Сопротивлении.

— Кажется, ты разучился притворяться, — невесело усмехнулся Генрих, — и скрывать свои чувства.

— А зачем я должен скрывать их от тебя? – нахмурился Вайс, и Генрих внезапно ощутил проблеск надежды. Возможно, Вайс и не испытывает от встречи с ним восторга, но по крайней мере, он больше не изображает то, чего нет, и эта искренность, пусть и болезненная для Генриха, казалась добрым знаком.

Вайс пробыл у них недолго. Ушел, не дождавшись ужина, о котором распорядился Вилли, и Генрих даже не стал уговаривать его остаться, прекрасно понимая, что общество дяди само по себе довольно утомительно, а для истощенного тюрьмой Вайса оно будет и вовсе нестерпимым. Провожая Иоганна до двери, Генрих не решился спросить, увидятся ли они вновь, но к его огромному облегчению Вайс сам затронул эту тему. Прощаясь, он вскользь упомянул, что начальство дает ему краткий отпуск, чтобы придти в себя после тюрьмы. И если Генрих не против… Генрих не дал договорить ему, достал из кармана ключ от квартиры и вложил Иоганну в руку.

Хотя Генриху ужасно хотелось оказаться с Иоганном наедине, он долго оттягивал этот момент, опасаясь, что его присутствие станет для Вайса обременительным. Но через два дня не выдержал и, захватив позаимствованные в канцелярии документы, отправился на квартиру. Несмотря на ранний вечер, шторы в спальне были задернуты, а Вайс крепко спал, завернувшись с головой в одеяло. Генрих тихо прошел на кухню, разложил на столе бумаги и попытался уйти в работу. Но мысли его то и дело возвращались в спальню к спящему там Иоганну. На первый взгляд их встреча прошла хорошо, они общались если не как друзья, то как соратники. Но Иоганн не представляет, насколько Генрих поменял свое отношение ко всему, что между ними было, и когда увидит его здесь, будет ожидать того, что обычно случалось раньше. Генриха передернуло, когда он представил это глазами Вайса — омерзительная получалась картина. Надо положить этому конец. Утвердившись в этой мысли, Генрих уже с полной отдачей погрузился в свои шифровки. Закончив, он аккуратно прибрался и собрался уже уходить, когда на кухне, босой и взлохмаченный, вдруг появился Иоганн.

— А, Генрих. Я не слышал, как ты пришел, — он отвернулся, чтобы налить воды в стакан, и Генрих не мог оторвать взгляда от его тонкой шеи и выпирающих из-под майки острых лопаток.

— Да я уже ухожу. Отдыхай, — Генрих уже стоял около двери.

Вайс развернулся, недоверчиво разглядывая его. Потом пожал плечами и, поставив пустой стакан на стол, отправился обратно в спальню. Повисшая в воздухе недосказанность казалась почти осязаемой. Повинуясь порыву, Генрих торопливо последовал за Вайсом. Тот, как будто появление Генриха было для него абсолютно предсказуемым, сел, откинувшись на подушку и прикрывшись до пояса одеялом.

— Можно? – нерешительно спросил Генрих.

— А почему ты спрашиваешь? – недоумение в глазах Вайса становилось все более заметным. – В чем дело, Генрих?

Генрих опустился на краешек и замолчал, собираясь с мыслями.

— В общем так, Иоганн, — начал он, мучительно подбирая слова. Озвучить все эти правильные вещи, которые он обдумывал уже давно, оказалось не так просто. – Я тут размышлял обо всем, о нас с тобой, и… И хочу сказать, что ты больше ничем мне не обязан, — Вайс вскинул брови и Генрих поспешно поправился. — Я хотел сказать, что наше соглашение больше недействительно. Ты абсолютно свободен, и я больше никогда не буду… пользоваться тем преимуществом, которое когда-то получил.

Лицо Вайса на мгновение застыло, а потом дрогнуло в подобии усмешки.

— Что, неужели я теперь настолько плох? – наконец спросил он, не отводя тревожного взгляда от Генриха.

Генриха прошиб холодный пот, когда до него дошло, как именно Иоганн расценил его слова. Надо же, он-то считал, что хуже о нем Иоганн думать уже не может, хотя такая реакция удивила его не меньше, чем расстроила.

— Ты все не так понял! — Генрих схватил Вайса за руку с такой силой, будто этим прикосновением он мог передать, насколько Вайс для него будет всегда самым лучшим и желанным, пусть даже Вайсу это и не нужно. Почти презирая себя, он провел рукой выше, по острому плечу к шее, пока пальцы его не зарылись в мягкие встрепанные волосы Иоганна, а ладонь не прижалась к его щеке. Он уже готов был накрыть ртом потрескавшиеся губы Иоганна, как вдруг опомнился, титаническим усилием воли убрал руку и отодвинулся. – Ты неправильно меня понял, — повторил он. – Я же вижу, как тебе плохо, когда я рядом. Я не могу так больше. Хочу, чтобы мы были вместе, но не так.

Вайс смотрел на Генриха со странным интересом, будто видел его в первый раз.

— Ты ведь ничего в этих делах не смыслишь, — вспомнил вдруг Генрих о прискорбно малом опыте Вайса.

— Прекрати, — возмутился Вайс, как будто слова Генриха его чем-то рассердили, — я был занят вещами поважнее, чем… это. – Он снова замолчал, исподлобья посматривая на Генриха. Молчание затягивалось, и Генрих, понимая, что разговор окончен, начал подниматься, когда Вайс вдруг удержал его за руку. – Я не гоню тебя, Генрих. Это вообще-то твоя квартира. Просто… мне нужно хорошенько отоспаться. Но ты можешь остаться, если хочешь.

Генрих смотрел на заострившееся лицо Иоганна, и не удержался, кончиками пальцев коснулся посеребренного виска. Жестокое напряжение мало-помалу начало отпускать его.

— Ты не против, если я тоже прилягу?

Вайс, помедлив, кивнул, а потом переложил подушку под голову и, отвернувшись, закутался в одеяло. Генрих, не раздеваясь, растянулся рядом, закинул за голову руки и прикрыл глаза.

— Очень тяжело там было? – спросил он, зная, что Иоганн еще не заснул.

— Могло быть и хуже, – отозвался Вайс, — Не расстреляли, не покалечили. Повезло. – Он вздохнул и затих.

— Да уж, повезло, — эхом отозвался Генрих. Он долго лежал еще, радуясь присутствию Иоганна рядом. Живой, главное — живой, остальное уж как-нибудь наладится.

Он так и не притронулся к Иоганну ни в ту ночь, ни в последующие. Неделя, отпущенная бывшему узнику на восстановление, пролетела быстро, и Вайс вернулся на службу уже в новом звании и награжденный железным крестом. Его задания стали более важными и более рискованными, что дополнительно сводило Генриха с ума. Тем не менее, все постепенно возвращалось на круги своя, за исключением их отношений, разобраться в которых у Генриха никак не получалось.

Между ним и Иоганном установилось ровное, условно доверительное партнерство, которое можно было бы даже назвать приятельством. Оно омрачалось тем, что Генрих не понимал, как ему следует себя вести, и чего хочет сам Иоганн. Они больше не занимались любовью, хотя порой и спали в одной кровати. Было бы намного проще, считал Генрих, если бы Вайс оставил его только в качестве соратника, держа на четко ограниченной дистанции. Но Вайсу, похоже, не было противно его близкое присутствие. После тюрьмы он плохо спал, часто метался и вскрикивал во сне, но когда Генрих притягивал его к себе, обнимал и гладил по голове, расслаблялся и крепко засыпал. Генриху тяжело давались эти ночи, не в последнюю очередь от нереализованного желания, усиленного долгим воздержанием и физической близостью желанного тела. Но пока Вайс не давал ему понять, что хочет большего, заходить дальше объятий он себе запрещал.

Пережитое сказалось на них обоих не лучшим образом. Генрих теперь пребывал в постоянной, ничем не заглушаемой тревоге за жизнь своего дорогого Иоганна, хотя для большинства окружающих его людей он остался все тем же легкомысленным, склонным к дурацким выходкам юношей, сумевшим протоптать тропинку к сердцу своего фюрера. Репутация любимчика Гитлера играла ему на руку, и он пользовался ею вполне осознанно. В частности, поддерживал дружеские отношения с Лансдорфом, перебравшимся к тому времени в Берлин уже на постоянное место службы. Старый паук мог служить источником интересных сведений, и Генрих иногда заглядывал к нему, и не упускал возможности пообщаться, если тот появлялся у них в канцелярии.

Но как-то раз, когда Генрих зашел в кабинет Вилли и застал там Лансдорфа, они, вместо того, чтобы, как обычно, завязать с ним разговор, при виде него дружно умолкли, а потом обменялись многозначительными взглядами. Генрих положил готовый отчет на стол и уже собрался удалиться, как старик едва заметно кивнул в сторону Вилли, и тот попросил Генриха задержаться.

Вилли, сидящий за своим рабочим столом, сложил ладони домиком и вперил в Генриха тяжелый взгляд, пока Лансдорф, расхаживая по кабинету, рассказывал, что совсем недавно к нему поступил донос на Иоганна Вайса. И поскольку он считает себя другом семьи Шварцкопфов, то не может игнорировать тот факт, что тень, брошенная на Вайса, может упасть и на его лучшего друга Генриха, а через него – на его дядю. А потому он взял на себя смелость предупредить их, разумеется, на условиях строгой конфиденциальности. Генрих впился пальцами в подлокотники, изо всех сил удерживая на лице выражение не слишком глубокой заинтересованности, надеясь, что две пары очень внимательных глаз, пристально за ним наблюдающих, не заметят его чрезмерно нервной реакции. Они должны сделать вывод, что он ровным счетом ничего не знает, поражен, и предсказуемо расстроен. А в голове с механической четкостью, как пули в раскрученном барабане, отстреливались версии – кто написал донос, по какому поводу и что можно предпринять? Лансдорф, однако, не собирался делиться с ним подробностями, да и весь этот цирк был явно затеян исключительно для того, чтобы определить степень его вовлеченности в то, что ставилось этим доносом Вайсу в вину. Похоже, в итоге и Вилли, и Лансдорф были вполне удовлетворены увиденным, потому что дядя заметно расслабился, вышел из-за стола и ободряюще похлопал Генриха по плечу.

— Ну-ну, не расстраивайся так. Еще ничего не доказано, и мы не обвиняем твоего друга только лишь на основании одной бумажки.

— Иоганн Вайс слишком быстро делает карьеру. Это не может не вызывать зависти у менее удачливых коллег, — насмешливо добавил Лансдорф. — Милый Генрих, если у вас есть соображения, может, о каких-то замеченных вами странностях, несоответствиях, прошу не молчать. Это поможет разобраться в этом деле и, вероятно, отвести от Иоганна Вайса все подозрения. Лично я на его стороне.

Еще бы, мрачно подумал Генрих, ты же его и выдвинул, неудивительно, что замять это дело в твоих же интересах. Его паника слегка поутихла, когда он понял почему Лансдорф так осторожничает и придержал донос, вместо того чтобы дать ему ход. Похоже, есть шанс оставить его под сукном, но как же узнать, что именно там написано? Генрих, изобразив мучительные сомнения, нерешительно кивнул.

— Хорошо, если я вспомню что-нибудь важное, то расскажу вам. Я тоже не могу поверить в виновность Иоганна. Кстати, а в чем его обвиняют?

— В том, что он шпион иностранной разведки, вероятнее всего русской, — нехотя сказал Лансдорф, и Генрих распахнул глаза в притворном удивлении. – Вот и я полагаю это маловероятным.

После ухода Лансдорфа у Генриха с дядей состоялся не слишком приятный разговор, который Генрих, впрочем, сумел вывернуть себе на пользу. Не дав Вилли шанса устроить ему выговор за дружбу с «неблагонадежным выскочкой», он обрушился с праведным возмущением в адрес подлеца, который решил поправить свою карьеру таким непорядочным образом. Дальше Генриха уже понесло в те области предположений, которые Шварцкопф-старший счел категорически недопустимыми, и опасаясь несдержанности племянника, сделал то, на что тот и рассчитывал — выдал искомое имя, прервав Генриха на полуслове.

— Хватит! Я не должен тебе говорить, но я не хочу, чтобы ты впадал в паранойю. Это был Дитрих. А теперь успокойся и прояви благоразумие. Надеюсь эта дружба, за которую ты так цепляешься, не слишком дорого нам обойдется.

— Ты поэтому мне ничего не сказал, когда Вайс был в тюрьме? – Генрих молниеносно перешел в контрнаступление. По тому, как дядя отвел глаза, он понял, что попал в самую точку. — И посмотри, как все повернулось. Все сомневались в нем, а он получил железный крест и повышение, потому что он преданный солдат Рейха, один из лучших! Уверяю тебя, и на этот раз он с честью выйдет из этой передряги. А у Дитриха, если помнишь, рыльце давно в пуху. Помнишь то покушение? Почему, кстати, ты не стал его дожимать?

— А знаешь, дело твое, — Вилли махнул рукой, уходя от ответа. Дитриха он тогда не раздавил только потому, что тот щедро откупился, да Лансдорф попросил не драматизировать «слегка вышедшую из-под контроля комбинацию контрразведки». И, справедливости ради, стоило вспомнить, что именно в ответ на эту услугу Лансдорф и оказался столь сговорчивым, отпуская Вайса в Берлин. – Только помни об интересах семьи, Генрих. Они превыше всего.

— Германия превыше всего! – запальчиво поправил его Генрих, на что Вилли вздохнул, и раздраженно показал ему на дверь, давая понять, что разговор окончен.

Значит, все-таки Дитрих. Оскар фон Дитрих, мерзкий педераст, решивший, что если не удалось заполучить Иоганна, значит, надо его уничтожить. Или у него на самом деле есть доказательства шпионской деятельности Вайса? Тогда дело плохо. И тем не менее, если правильно преподнести все Лансдорфу, сделав акцент на нечистоплотности мотивов Дитриха, может, что-то и выгорит.

Генрих не рискнул договариваться о встрече по телефону, прекрасно зная, что линия прослушивается, он подловил Лансдорфа у Рейхсканцелярии и, бледнея от волнения, попросил о личной аудиенции, которая, как он надеется в виду щекотливости ситуации, останется сугубо между ними. Он сделал ставку на любопытство старого упыря, и не прогадал. Лансдорф, заинтересованно блеснув глазами, предложил заехать к нему домой вечером.

У себя дома Лансдорф принял Генриха в кабинете, обставленном с такой же любовью к комфорту, какую Генрих помнил за ним еще по Варшаве. Сидя за столом и, нацепив на лицо самую доброжелательную из своих масок, Лансдорф приготовился слушать.

Чтобы не выдать своей осведомленности об авторе доноса, Генрих начал разговор издалека, но аккуратно вставляя намеки на Дитриха. Он, запинаясь, будто бы от неловкости, начал свой рассказ с того, что во время пребывания в Варшаве, не мог не заметить некоторые странности, связанные с взаимоотношениями Вайса с неким вышестоящим офицером. Офицер этот, пользуясь своим положением, не давал Вайсу прохода, да, да, в том самом смысле, и без устали строил против него козни, поскольку Вайс как честный человек, никогда не отвечал на его сомнительные предложения. Все это Генрих якобы наблюдал собственными глазами, а сам Вайс никаких подробностей ему, разумеется, не рассказывал. Но то, что личное там имело большое значение, нельзя отрицать.

— Так, может, этот донос как-то связан работой Вайса в «штабе Вали»? – с надеждой спросил Генрих.

— Ты рассуждаешь в правильном направлении, — Лансдорф снял очки, покрутил их в руках и снова водрузил на нос. — Но возможно делаешь неправильные выводы.

— Значит, я верно догадался, кто автор этого грязного навета? Это Оскар фон Дитрих? Ну же, господин Лансдорф. Если это он, мне есть что сказать, пусть даже с моей стороны это будет разглашением чужих тайн. Речь ведь идет о добром имени и жизни Иоганна...

— Что ж, не буду отрицать, это Дитрих, — Лансдорф кивнул, и Генрих, призвав на помощь память и немного фантазии, изложил историю, в которой Дитрих домогался Иоганна с самого его начала работы на Штейнглица, и не оставил в покое даже тогда, когда он попал на службу к Лансдорфу.

— Забавно, — после некоторого раздумья промолвил Лансдорф. — Но абсолютно то же самое майор Дитрих утверждает про вас.

— Да что вы… Я бы никогда… — пробормотал ошарашенно Генрих.

— Знаешь, мой мальчик, как говорится, не бойся своих желаний. В худшем случае они могут сбыться, — Лансдорф тихо и дробно рассмеялся.

— И все-таки, — Генрих попытался вернуть беседу в интересующее его русло. — Я не понимаю, каким образом все это обличает Вайса как русского шпиона.

— Шпион он или нет, это еще предстоит выяснить, – Лансдорф порылся в столе, достал исписанный сверху донизу лист бумаги и, разгладив его, положил перед собой. – Но ты оказался мне весьма полезен. Кое-что стало гораздо понятнее. Стоит, пожалуй, посмотреть на эту историю с разных сторон. Вот, например, — Лансдорф провел по строчкам костлявым пальцам сверху вниз, ища нужную, пробежал глазами, хмыкнул. — Ты упоминал один момент, и, представь, здесь есть косвенное подтверждение твоим словам.

Генрих запаниковал. Зря он ввязался в игру с настолько опытным соперником. Против такого волка как Лансдорф он не более, чем щенок с молочными зубами. И сейчас Лансдорф откровенно дает ему понять, что собирается продолжить свои изыскания в этом деле, и если он докопается до правды — это конец всему. Решение созрело в считанные секунды. Генрих, где-то в глубине души удивляясь собственному хладнокровию, состроил на лице растерянную гримасу, подошел к Лансдорфу и встал справа от него, будто желая заглянуть через плечо в лежащий на столе донос Дитриха.

— Господин Лансдорф, откровенность на откровенность. Может, покажете, что именно там написано? – получилось отлично. Умоляющий голос Генриха даже слегка дрожал.

Лансдорф перевернул лист исписанной стороной на стол, и неодобрительно покачал головой, глядя на Генриха снизу вверх.

— Об откровенности говорить пока рано, мой мальчик, но я думаю, мы с вами еще выйдем на уровень, достаточно доверительный, чтобы я тоже мог делиться с вами конфиденциальной информацией, а пока…

Не дослушав, Генрих приставил к виску Лансдорфа пистолет, который незаметно вытащил из кобуры, пока отвлекал его разговором, и спустил курок. В маленьком кабинете выстрел прозвучал оглушительно громко, но за окнами в это время суток то и дело взвывали сирены противовоздушной обороны, так что одинокий выстрел могли и не услышать. А если и услышали, у него есть несколько минут, чтобы отсюда убраться. Он подобрал пулю, пробившую череп Лансдорфа, и отстрелянную гильзу. Стараясь не запачкаться кровью, обшарил его карманы, откуда выудил пистолет, протер его носовым платком и, вложив в безвольную руку старика и приставив дуло к входному отверстию от пули, дождался очередного воя сирен и выстрелил. Залитый кровью донос и кофейную пару, обличающую поздний визит к хозяину дома, он тоже забрал, бережно обернув носовым платком. Вышел он через черный ход.

Все улики он выбросил в канализационный сток где-то по пути. Добравшись до явочной квартиры, он придирчиво осмотрел себя, принял душ и вычистил сапоги. И лишь после этого достал заляпанный кровью листок, украденный у Лансдорфа. Убедившись, что это именно тот самый донос, Генрих внимательно прочел его, поразившись как глубоко копнул проклятый Дитрих. Попади эта бумага к какому-нибудь ретивому службисту, Вайс отправился бы в гестапо повторно и уже вряд ли вышел бы оттуда живым.

Генрих налил себе рюмку коньяка, выпил залпом, не чувствуя вкуса, запалил в раковине разорванный на клочки донос и отрешенно смотрел как пламя пожирает смертный приговор его дорогого Иоганна. Позже, докуривая вторую пачку сигарет и не решаясь ехать домой, Генрих пытался осознать как так вышло, что он, за все время работы в СС не замаравший рук кровью, вдруг хладнокровно, выстрелом в упор убил ничего не подозревающего человека, с которым к тому же был давно знаком. И раз уж о доносе, кроме Лансдорфа и самого Генриха, знает еще Вилли Шварцкопф, и, конечно, Дитрих, возможно, стоит убить заодно и их тоже? Генрих недобро ухмыльнулся. Он ведь сможет, ради Иоганна? Да легко. Генрих повертел в руках пистолет, подбросил его и решил, что заночует здесь.

Впрочем, насчет отсутствия эмоций он, как выяснилось, ошибался. В следующие дни Генрих, предоставленный самому себе, остервенело пил. Иоганн был в очередном отъезде, а Вилли вовлечен в суматоху, порожденную неожиданной смертью Лансдорфа. Весть о гибели легенды контрразведки разнеслась очень быстро, уже к обеду Вилли был в курсе случившегося. Его даже вызывали как свидетеля, встречавшегося с покойным в его последние дни. Все это время Генриху казалось, что его тоже вот-вот вызовут на допрос, что он где-то прокололся, и это скоро обнаружат. Например, найдут отметину от первой пули на стене, или следователя насторожит отсутствие предсмертной записки. А может, Лансдорф кому-то обмолвился, что ждет в гости молодого Шварцкопфа. Ожидание катастрофы лишило Генриха сна и покоя.

Так продолжалось почти неделю, пока дядя Вилли вдруг ни с того ни с сего не пригласил Генриха прокатиться, «подышать свежим воздухом». И хотя Генрих не изъявил никакого желания принять это приглашение, отвертеться не удалось. В машине Вилли хмуро молчал, пока они не доехали до Груневальда. В таком же полном молчании пройдя по тропинке до первой же поляны, Вилли, наконец, остановился.

— Когда ты в последний раз видел Лансдорфа? – спросил он без обиняков.

— Похороны считаются? — Генрих вытащил из кармана фляжку с коньяком и демонстративно сделал из нее долгий глоток.

— Не паясничай! – взорвался Вилли. – А пьешь ты от великой по нему скорби? Не знал, что покойный был тебе так дорог.

— Не надо меня воспитывать, – окрысился Генрих. Похоже, его песенка спета. – К чему эти предисловия? Выкладывай уже, зачем притащил меня сюда.

— Когда ты в последний раз видел Лансдорфа? — с еле сдерживаемым бешенством в голосе переспросил Вилли.

— Честно? – Еще один глоток из фляжки. – Ну хорошо. В день его смерти у Рейхсканцелярии. Помнишь, он хотел, чтобы я рассказал ему что-нибудь эдакое о Вайсе? Так вот, я там случайно с ним столкнулся, и сказал, чтобы он не рассчитывал на мои откровения. Неужели старикан обиделся и накляузничал на меня в своей предсмертной записке? – Он нагло ухмыльнулся.

— И ты ничего от меня не скрываешь? – с бычьим упрямством допрашивал Вилли, игнорируя вызывающее поведение Генриха. – Ты же помнишь, что семья превыше всего? Помнишь?

— О-о-о, да, — протянул Генрих. Его вдруг охватила необычайная легкость, вызванная то ли алкоголем, то ли возможностью хотя бы иносказательно, но поговорить о том, что произошло в доме Лансдорфа. – И ради нашей семьи, знаешь ли, я готов на многое. Особенно, если ей грозит опасность.

— Ты для нашей семьи самая большая опасность, — Вилли выдернул из рук Генриха фляжку и как следует приложился к ней. Бешенство в его глазах утихало, уступая место любопытству. – Итак, что ты имел в виду?

— Допустим, — начал Генрих, осторожно подбирая слова. – Один не очень порядочный человек сильно завидовал другому, который благодаря своим личным качествам и дружеским связям быстро продвинулся из низов к самым верхам, вопреки интригам, — Вилли слушал, не перебивая, и Генрих продолжил. — И этот человек не нашел ничего умнее, чем написать донос на более удачливого товарища, обвинив его в предательстве и подтасовав факты, чтобы все выглядело серьезно и обоснованно. Донос попадает к третьему лицу, которое решает использовать его как рычаг давления на покровителей обвиняемого. Конечно не сам по себе, а вкупе с другими любовно собранными материалами, ведь никто не ангел, верно, дядя? — судя по тому, как вздрогнул Вилли, его слова достигли цели. – Ты следишь за моей историей?

— Достаточно, — Вилли поднял руку. – Нет нужды дальше это обсуждать. В конце концов, каждый имеет право распорядиться своей жизнью по собственному усмотрению. Даже если это означает покончить с нею из старческой мнительности и авторского тщеславия. – Дядя со значением посмотрел Генриху в глаза.

— Авторского? – непонимающе переспросил Генрих.

— У Лансдорфа в столе нашли мемуары. Остальное он, похоже, сжег. Я ознакомился с ними, и судя по этой писанине, старый болван страдал глубокой депрессией. И плачевное состояние его психики было заметно даже во время наших редких встреч незадолго до его самоубийства. Я так им и сказал.

Брови Генриха от удивления поползли вверх.

— Это окончательная версия?

— По крайней мере, глава криминальной полиции к ней склоняется. – Вилли приобнял Генриха за плечи, прочувствованно добавил. — Семья превыше всего, мой мальчик.

— Да, дядя, — пробормотал Генрих с облегчением, внезапно почувствовав нечто вроде благодарности к тому, кого ненавидел всей душой

Все вышло совсем не так, как он ожидал, что пугало и радовало одновременно. И на первый план выступал вполне закономерный вопрос, с чего бы убийце собственного брата так заботиться о его сыне? Зачем он это сделал? Он что-то хочет взамен? Но в итоге Генрих остановился на версии, что Вилли, и возможно даже раньше него самого, тоже просчитал намерения Лансдорфа копать не столько под Вайса, сколько под Шварцкопфов. А сопоставив внезапное «самоубийство» Лансдорфа, бесследное исчезновение доноса и отсутствие Генриха в ночь, когда все случилось, Вилли сделал верный вывод. И испугался он, конечно, не за племянника, а за свою собственную шкуру. Ведь арестом Генриха могло и не ограничиться, это был бы хороший повод потопить и его самого.

Но тем не менее, впервые за эту безумную неделю Генрих вечером вырубился, едва коснувшись головой подушки. Всю ночь ему снился Лансдорф, пытающийся старческими узловатыми руками собрать по столу свои собственные мозги.

Хотя напряжение, вызванное страхом разоблачения, схлынуло, на его место заступили переживания иного толка. Ему очень хотелось рассказать обо всем Штутгофу — ликвидация такой одиозной личности, предотвратившая вероятный провал Вайса, не вызвала бы у профессора никаких нареканий, и тот сумел бы развеять неуместные муки совести, которые вопреки здравому смыслу, накатывали на Генриха как девятый вал. Но он так и не собрался с духом, не готовый вслух признаться в убийстве даже своим соратникам.

Остальные душевные терзания как-то поблекли, включая те, что были связаны с Иоганном. Генриху казалось, что уходит единственное светлое чувство, которое давало ему силы жить дальше. Вечерами он запирался у себя, ничего и никого не ожидая. И когда в один из вечеров Вайс собственной персоной объявился на пороге его комнаты, Генрих какое-то время соображал, реален ли тот или он допился до галлюцинаций.

Вайс постоял в дверях пару минут, оценивая масштабы царящего в комнате бардака, потом с недовольной гримасой подошел к растекшемуся по кушетке Генриху и чувствительно встряхнул его за плечо.

— И что на этот раз? – менторским тоном потребовал он. – Генрих, что случилось?

— А тебе не все равно? Случилось и случилось, — огрызнулся Генрих, старательно выговаривая слова заплетающимся языком. – Знаешь ли, иногда человеку нужно побыть одному.

Вайс вздохнул, снял с вешалки плащ и швырнул его Генриху на колени.

— Одевайся, поехали.

— Куда? — Генрих непослушными руками пытался попасть в рукава, получилось не сразу.

— Тебе бы на воздух, но в таком виде лучше на люди не показываться, — Вайс не сводил с Генриха то ли осуждающего, то ли встревоженного взгляда. – Так что поедем к нам.

— К нам? – переспросил Генрих. Он бы должен был обрадоваться тому, что Иоганн наконец обозначил их квартиру как их общее место, но сейчас не решился придать этому какое-то значение, помятуя о неизбежном крушении всех своих иллюзий.

— Да что, черт возьми, с тобой такое! – Вайс вздернул Генриха на ноги, и, придерживая за локоть, потащил за собой.

В машине Генрих отключился. Из поездки он помнил только как сел на переднее сиденье, а потом сразу начались бесконечные ступеньки, по которым его вели куда-то вверх. Дальше реальность и вовсе напоминала фильм, смонтированный эпилептиком. Вот он давится холодной водой, которую вливает в него Вайс, держа цепкими пальцами за подбородок, потом белый фаянс унитаза, куда его выворачивает наизнанку, в следующем кадре он сидит нагишом в ванне под струями теплой воды, и наконец финальная темнота без титров, с затихающим раздраженным голосом Вайса на заднем фоне.

Пробуждение было на удивление безболезненным, несмотря на некоторую спутанность сознания. Генрих приподнялся на локтях, огляделся. Неяркий утренний свет, пробивающийся сквозь задернутые шторы, мягко освещал лицо спящего рядом Вайса. Генрих осторожно спустил ноги с кровати. Дойдя до туалета и облегчившись, он с отвращением уставился в зеркало. Вид — хуже, чем у покойника. Он забрался под душ, выкрутил кран с холодной водой на полную и стоял под жалящими струями, пока зубы не начали отбивать чечетку. По мере охлаждения тела голова прояснялась, и в спальню Генрих вернулся уже порядком взбодрившимся.

Он присел на край кровати, вглядываясь в лицо Иоганна, который вместо того, чтобы высыпаться, вынужден был нянчиться с ним. Наверное, лучше всего будет тихо одеться и уйти. Но Генрих, проклиная себя за безволие, вновь скользнул под одеяло, нащупал руку Иоганна, и осторожно положил на нее свою. Замер, почти не дыша, наслаждаясь этим украденным прикосновением как незаслуженным подарком. Вайс что-то простонал, заворочался, и вдруг открыл глаза, глядя на Генриха внимательным, ни капельки не сонным взглядом. Генрих потянул руку к себе, но Вайс проворно перехватил ее, оставляя на месте.

— Что?! – не выдержал Генрих. – Да, я законченная свинья, сам знаю. Но, насколько помню, я просил вчера оставить меня в покое.

Теплые сильные пальцы Вайса казались ему живым наручником, которым Вайс намертво пристегнул его к себе, не оставляя и шанса на освобождение.

— Зачем ты со мной возишься? Переживаешь, что я завалю все дело? Не надо. Я в состоянии себя контролировать…

— Ты разговаривал во сне, — перебил его Иоганн. – Представь, если бы это услышал кто-то другой, а не я.

— Никто другой в моей постели не оказался бы, — отозвался Генрих еще до того, как до него дошел смысл слов Вайса. А когда понял, то похолодел.

— Это было очень безрассудно с твоей стороны, — имен Вайс по-прежнему не называл, но оба понимали, о чем идет речь.

— У меня не было выбора, Иоганн. А теперь мне надо идти. – Генрих предпринял еще одну попытку выдернуть руку, но Вайс лишь сильнее сжал пальцы на его запястье.

— Твоя реакция объяснима, но разведчик не должен так распускаться, если уж вынужден пойти на морально тяжелый поступок. Если не можешь владеть собой, лучше не делай то, с чем не можешь справиться.

— Прости, но мне до тебя далеко, — с горечью сказал Генрих. – Я нисколько не жалею о том, что сделал. Просто… — он готов был бы убить еще сотню лансдорфов и дюжину фюреров в придачу, если бы в глазах Вайса появилось что-то кроме озабоченности по поводу целесообразности его действий. – Просто отпусти меня, пожалуйста, — сам от себя не ожидая, жалобно попросил он. — Я так больше не могу. Обещаю, я буду лучшим из твоих агентов, только хватит меня мучить.

Взгляд Вайса остался все таким же пристальным, когда он приложил ладонь к щеке Генриха, притягивая его к себе, будто для поцелуя. Генриха бросило в жар. И хотя его изголодавшееся по ласке тело стремительно приходило в боевую готовность, он все-таки нашел в себе силы удержаться и не наброситься на Иоганна.

— Ты в самом деле этого хочешь? – прошептал он.

Вайс вместо ответа обхватил его за шею обеими руками и прижался к его губам своими. И Генрих сдался. Несмотря на бешено стучащее в висках желание, он старался быть нежным и неторопливым, хотя последнее давалось ему хуже всего. Он чувствовал в Иоганне какую-то перемену, но в завладевшей им горячке не мог понять, в чем она заключается. Иоганн отвечал с подкупающей отзывчивостью, поддаваясь охотно и жадно, словно соскучился по близости не меньше Генриха. Возможно, Вайс таким образом проявлял заботу о наиболее ценном из своих сотрудников, давая то, без чего Генрих перестанет быть эффективным, но сейчас это ощущалось по-другому. И Генрих, полностью капитулируя перед Иоганном, радовался, что это поражение подразумевало разрешение брать его снова и снова.

Позже, когда они лежали на влажных простынях, измотанные и обессиленные, Генрих повернулся к Иоганну, не в силах выкинуть из головы один-единственный вопрос — «Почему?». Иоганн выглядел сейчас, как будто его изображение, ранее черно-белое, вдруг раскрасили: блестящие, темно-серые глаза, алые губы и непривычно яркие пятна румянца на впалых щеках, и Генрих невольно залюбовался им.

— Меня учили, что разведчик должен правильно оценивать людей, с которыми он сталкивается. И неразумно делать выводы на основе крайностей, — вдруг заговорил Вайс. – Сначала ты видел во мне врага, а потом вознес на пьедестал. И то и другое – ошибка. Я просто живой человек. – Он помолчал немного, и добавил. — Это был ответ на твой вопрос.

— Спасибо, — Генрих многое хотел бы сказать сейчас Иоганну. Сказать, что он все понял, и безмерно благодарен ему за то, что он позволяет ему быть рядом, и неважно, по какой причине, за ответ, расставивший все по местам. И о том, как сильно он его любит, но теперь Генрих осознавал, что право на эти слова надо еще заслужить. Он погладил Вайса по горячей щеке. – Спасибо тебе за все.

Вайс коротко кивнул и встал с кровати. Что-то изменилось между ними этой ночью, а может, изменились они сами. Генрих чувствовал себя человеком, который после долгого блуждания в запутанном лабиринте вышел, наконец, на верную дорогу.

За следующие месяцы Генрих, наблюдая за Иоганном в разных ситуациях — от боевых акций до редких, но таких сладких моментов, когда они оставались вдвоем — кое-что понял о нем. Может, Вайс и заслуживал лучшего, и вряд ли Генрих был достоин его, но кое в чем он оказался незаменимым. Только с ним Иоганн мог позволить себе не загонять определенные физиологические потребности своего тела, подавленные многолетним самоконтролем, вглубь, и при этом не быть связанным никакими моральными обязательствами. Что парадоксальным образом привязывало его к Генриху крепче иных любовных уз. Возможно, такое положение дел могло показаться кому-то другому оскорбительным, но только не Генриху. По его мнению, это было справедливо.

Но время показало, что и эта оценка мотивов Иоганна оказалась неполной. К сожалению, понимание пришло слишком поздно, когда Вайс незадолго до окончания войны пропал без вести, что, скорее всего, означало гибель. Тяжело переживший его первую смерть, вторую Генрих воспринял со смирением фаталиста, хотя иногда его качало от безумной надежды до глубокого отчаяния. Но заплакал он не тогда, когда узнал о смерти Вайса, а когда профессор Штутгоф поздравил его с присвоением государственной награды Советского Союза. Он не нужен ему был, этот орден, не ради наград он делал все возможное, чтобы приблизить окончание войны. Но награда стала неопровержимым свидетельством того, что Иоганну была небезразлична его судьба, и он успел позаботиться, чтобы после капитуляции Германии Генрих не попал под трибунал и получил возможность найти свое место в послевоенном мире.

Но, опровергая утверждение, что бомба в одну воронку дважды не падает, судьба снова одарила его шансом увидеть Иоганна живым. И когда все тот же Штутгоф две недели спустя сообщил, что кажется Вайс нашелся в занятом советскими войсками госпитале недалеко от Берлина, Генрих не испытал шока или бурного ликования. Просто краски, запахи, звуки окружающего мира снова пробились через тот ледяной саркофаг, в котором он пребывал.

Штутгоф рассказал, что Вайс тяжело ранен, а руководство госпиталя понятия не имеет, кто он такой. И пока московское начальство Вайса еще не успело передать подробных инструкций, можно ли раскрывать его как нашего разведчика, или следует до последнего поддерживать его легенду, надо срочно ехать в этот госпиталь и позаботиться, чтобы Вайс получил самую лучшую медицинскую помощь и уход. Погибнуть в самом конце войны из-за того, что свои же недоглядели за «высокопоставленным фашистом» было бы слишком нечестно и нелепо.

— Я отвезу вас, — предложил Генрих, обмирая от страха, что профессор ему откажет. К его облегчению Штутгоф без колебаний согласился, и они сразу же выехали.

В госпитале Штутгоф оставил Генриха в коридоре, а сам надолго уединился в кабинете с главным врачом. Проинструктированный Штутгофом, Генрих не рискнул расспрашивать снующий мимо него медицинский персонал, в какой палате лежит важный немец, и ему оставалось только ждать, терзаясь неизвестностью. Генрих потерял счет времени, когда наконец профессор нашел Генриха и, тяжело опустившись рядом с ним на скамейку, вытащил портсигар и закурил.

— Жить будет, — тон, каким это было сказано, тем не менее, не обнадеживал. – Но неизвестно, какой будет его жизнь. Тяжелая контузия, повреждения всего тела, частичный паралич. Трепанацию сделали сразу, как он сюда поступил, руку раздробленную пересобрали, а восстановится ли подвижность конечностей, покажет время. Пострадали зрительные отделы мозга, сейчас он ничего не видит, нужна еще операция. Опытного хирурга по профилю пообещали добыть при первой возможности.

— Я могу его увидеть? – сдавленно спросил Генрих.

Ему дали халат и Штутгоф провел его в полутемную узкую палату. Генрих почти не дыша смотрел на Иоганна, распростертого на больничной койке. Голова была забинтована почти целиком, рука в толстом слое гипса до самых кончиков пальцев примотана к груди. Генрих обернулся на профессора с таким умоляющим взглядом, что тот не выдержал, кивнул, разрешая подойти ближе.

— Только не умирай больше, пожалуйста, — тихо прошептал Генрих, касаясь безвольной, но все-таки теплой кисти.

Генрих приезжал в госпиталь еще не раз. Его мучила невозможность помочь Вайсу, или как там его в действительности звали — и будут звать потом. Все что он мог — это просто сидеть рядом и говорить, надеясь, что его возможно слышат. О том, как он сбежал из дома дяди, обчистив до донышка его сейф, как скрывался у одного немецкого коммуниста, как русские предложили ему поработать по специальности, и обо всем прочем, что, по его мнению, Иоганну было бы интересно узнать. Вайс, слепой, полупарализованный и, как сказал лечащий врач, вполне вероятно, сходящий с ума, ему, конечно, не отвечал.

Прогресса в состоянии Вайса не наблюдалось, оставалась большая вероятность, что он останется таким до конца своих дней. Но Генрих для себя решил, что даже если и так, то это ничего не меняет. В конце концов, Иоганн жив, а значит если не сдаваться, то всегда есть надежда, что однажды его можно будет если и не поставить на ноги, то хотя бы сделать его жизнь менее невыносимой. Отказываться от Вайса он не собирался ни при каких условиях. После очередной поездки в госпиталь Генрих заехал к Штутгофу чтобы уточнить, позволят ли ему забрать Вайса к себе, если медицина окажется бессильной.

— Генрих, я понимаю твое желание не оставлять Иоганна на произвол судьбы, но неужели ты думаешь, что о нем некому заботиться? – Штутгоф покачал головой, сочувственно глядя на Генриха. – Его родители живы, и они шесть лет не видели сына. Как только Иоганна можно будет транспортировать, его переправят в Москву.

Генрих опустил глаза. Еще одно напоминание о том, что Вайс не принадлежит ему, и никогда не будет принадлежать. И скоро их будут разделять не просто расстояния и границы, а совершенно разные миры, и в мире Иоганна места Генриху не предусмотрено.
Шли дни, профильный хирург, наконец, приехал и провел операцию, вроде бы, успешную. Но повидать Иоганна после нее Генрих не смог — ему настойчиво рекомендовали пока не появляться в госпитале, так как с Иоганном теперь работали специалисты по восстановлению психики, что бы это ни значило. И Генрих послушался, но в сердце его словно воткнулась ледяная игла. Ему казалось, что больше он Вайса не увидит. Капитуляция уже давно была подписана, и делать советскому разведчику на немецкой земле больше было нечего. Его вот-вот отправят домой, и вряд ли кому-то будет дело до того, чтобы какой-то агент из местных смог попрощаться со своим куратором, как, наверное, и выглядели их отношения в глазах начальства Вайса.

И когда на работу ему позвонили, и незнакомый голос сообщил, что Иоганн Вайс хочет его видеть, Генрих даже не сразу поверил, что это происходит в реальности. Ведя машину на предельной скорости, он повторял про себя слова незнакомца, сделавшие его таким счастливым. Они означали, что к Вайсу вернулось и зрение, и способность распоряжаться своей жизнью. И даже если Вайс хочет увидеть его только чтобы напоследок плюнуть ему в лицо и высказать все накипевшее, Генриху было все равно. Главное, что Иоганн скажет это сам.

Генрих буквально влетел в палату, разминувшись в дверях с каким-то коренастым мужичком, выходящим в коридор в больничном халате и тапках. Мимоходом удивившись тому, что у Иоганна появился сосед, Генрих тут же забыл о нем. Иоганн сидел, откинувшись на подушку, и выглядел намного лучше, чем когда Генрих видел его в последний раз.

— Здравствуй! — Иоганн слегка развел руки в приглашающем жесте и Генрих бросился к нему, стискивая в объятиях. – Полегче, задушишь ведь!

Запоздало опомнившись, Генрих осторожно отстранился, присев на край кровати.

— Ну как ты? Тебе уже лучше?

— Да у меня тут ничего интересного, — отмахнулся Вайс, очевидно не желая превращать их последнюю беседу в перечисление собственных диагнозов. – Рассказывай, что там на воле происходит. Я почти все пропустил. Капитуляция. Победа. Самый главный в жизни праздник проспал на больничной койке. А ты как его отметил?

— Я? Самый главный праздник у меня сегодня. Ты живой и здоровый, — совершенно искренне и без раздумий выпалил Генрих.

Вайс, оставив без ответа последние слова Генриха, переспросил с неловкой улыбкой. — Ну а что вообще нового?

И Генрих, которому словно передалась эта неловкость, сбивчиво начал перечислять основные события, происшедшие с ним с того момента, как Вайс оказался между жизнью и смертью. Наружу просились совсем другие слова, более личные, но из жизни Вайса выпал целый кусок, и ему гораздо интереснее было узнать о том, что он пропустил, нежели о страданиях Генриха.

— … а потом я принес эти бумаги профессору. Он сказал, что когда будет суд, их хватит на несколько обвинительных приговоров. Правда, пришлось потом залечь на дно...

— И ты жил у Отто Шульца, кажется?

У Генриха между лопаток прошел холодок. Получается все, что он говорил тогда у его постели, Иоганн слышал и помнит.

— Значит, ты…

Вайс кивнул, глаза у него были серьезными. Генриху внезапно стало очень легко. Можно было больше не подбирать слова, не скрывать своих чувств, не бояться быть неправильно понятым.

— Скажи, Иоганн, — взмолился Генрих. — Мы еще увидимся? Когда-нибудь, где-нибудь?

— Ты бы хотел приехать в Москву?

Генрих поискал во взгляде Иоганна намек на насмешку, но серые зеркальные глаза смотрели на него ясно и твердо.

— Обязательно. Скажи мне твой адрес.

Пока Иоганн диктовал ему непривычные слуху названия, Генрих уже знал, что он приложит любые усилия, чтобы сохранить все нити, связывающие его с этим человеком. Будет писать письма, каждую неделю. И обязательно приедет, чего бы это ни стоило. Потому что он всю жизнь будет его любить, и рано или поздно добьется ответной взаимности. Поглощенный этими мыслями Генрих не сразу услышал, как Иоганн что-то настойчиво говорит ему. Почувствовав его прикосновение к своей руке, он поднял глаза.

— Ты не спросил, на чье имя писать. Александр Белов.