Actions

Work Header

Вещи (сборник мини и драбблов)

Work Text:

Светает. Вот проглянула деревня,
Дома, сады. Всё видно, всё светло.
Вся в золоте сияет колокольня
И блещет луч на стареньком заборе.
Ганц Кюхельгартен

 

***

 

Эта вещица осталась в его пальцах после смерти Лизы. Маленький пустячок, измазанный ее кровью.
Брошка.
Вещь, сходная видом с его душой: цветок, бесполезное, ни на что не годное украшение. Она была на Лизе, когда та читала напамять его «Ганца Кюхельгартена». Она была на Лизе, когда ее голова со стуком упала на пол.

Некоторых людей он чувствовал. Не так, как жертв Всадника, убитых и погубленных, — души их лишь отдельными мазками, отчаянными криками о помощи вторгались в его подсознание.
А как осязаешь ветер, — незримое божество, которое тысячью нежных пальцев ведет по позвонкам. Ты стараешься игнорировать его. А он нежно взъерошивает волосы и бросает тебе в лицо пыль памяти.
Оксана. Лиза. Яков.

Они перепахали поле его судьбы, сделав его неузнаваемым. Их он чувствовал часто и всегда.
Особенно мучал Гуро. Тот самый Гуро, что смял его, как бумагу, приготовленную на фитиль, использовал в ловле «на живца».
Тот самый Гуро, последними словами в Диканьке которого были «до встречи в Петербурге», а сейчас этот гений сыска словно избегал неудачливого дознавателя и посредственного писаря. Порой, заслышав знакомые интонации, Гоголь кидался бежать по коридорам Третьего отделения… Но начальник, словно тать в нощи, исчезал скоро и неприметно. Может, он избегал встречи? Так пропади он пропадом со всеми своими секретами!..

Но вот ведь какая штука. Во сне он был близко, кожа к коже… ступал по подсознанию Гоголя своими мягкими домашними восточными сафьянными туфлями, колотил в его душу крепкими каблуками дорогих сапог, выглядывал из-за плеча по ночам, касаясь отлично выбритой щекой его спутанных волос. Он не уходил и когда, при свете сальной свечи, на границе Света и Тьмы, на границе двух миров Гоголь писал свои повести и рассказы.

Вот и сегодня.
Они с Александром Сергеевичем бродили по вечернему Петербургу.

Дьявольский город.
Здесь мосты, словно черти, висят в воздухе, не касаясь земли. Толпа шумит и валит по Невскому, огни горят, стук копыт, звук колес, крики извозчиков раздаются… Из-под шляп выкатываются склизкие щупальца, черепа видны под модными шляпками…
Он испуганно, как Вакула, оглядывался, держался ближе к Пушкину: неужели тот не замечает всего этого?..
Гений России недавно женился, удача и слава оставили свой поцелуй на знаменитом лице. Он был изысканно одет в плащ, отороченный мехом; на пикейном жилете цвели золотые розы; виднелись манжеты рубашки, застегнутые запонками с бриллиантами. На его фоне Гоголь терялся в потертой старой шинели и скромном черном костюме.
— Выиграл третьего дня в штосс у Толстого-американца, — небрежно кивнул Пушкин на запонки, — а как он боксирует! Вам стоит поучиться, Николай Васильевич! Это спорт входит в моду.
На них обращали внимание, знакомые кланялись, учтиво приподымая цилиндры.
Великий поэт энергично стучал любимой тростью по камням мостовой; рассуждая на тему удачных и неудачных сюжетов, вспоминал любопытные случаи, связанные с трудами…

Они остановились на мосту, спутник Гоголя небрежно положил руку на гранит перил. Последние лучи солнца заиграли на золотом перстне с сердоликом.

Александр Сергеич был теплым. Светлым, солнечным. Гоголь грелся от него, наслаждался изысканностью его беседы, то русской, то французской, запоминал остроумные словечки, и даже, порой, подражал в поведении. Для него многогранный алмаз гения был повернут лишь одной, но очень важной стороной.
Учитель.
Он ни одну строку не писал без того, чтобы не воображать его перед собою.

— Итак, мой дом: Мойка 12. А где вы сейчас обретаетесь? Уместно ли отдать вам визит?
— Дом, в котором я обретаюсь, содержит в себе 2-х портных, сапожника, чулочного фабриканта, декатировщика и красильщика, кондитерскую, мелочную лавку, магазин сбережения зимнего платья, табачную лавку и, наконец, привилегированную повивальную бабку. Не знаю, уместны ли здесь поэты.

Тон его был настолько невозмутим и непринужден, что Пушкин не выдержал.
Они засмеялись.
Николай Васильевич поднял глаза… и там, в толпе, на той стороне Кокушкина моста, в него вонзился карий огненный взгляд.
Учащенно забилось сердце.

Николай Васильевич, голубчик…

Он споткнулся, потерял нить мысли и, должно быть, выглядел сейчас нелепо и беспомощно, с раскрытым ртом и вытаращенными глазами.

— Николай Васильевич, голубчик, что вы? — сказал Александр Сергеич. — Неважно себя чувствуете? А я, олух, совсем заболтался! Пора, пора нам по домам. Но не прощаюсь надолго: в ближайший же четверьг пришлю к вам слугу с обещанной идеей романа! Или ранее.
— Премного вам благодарен, — тот почтительно склонился, длинные ресницы прикрыли радостный блеск глаз. Они пожали друг другу руки и разошлись.

По дороге домой Николай Васильевич почему-то вспоминал очередной свой бредовый сон: как жаждущая автографа поклонница оказалась ведьмой, как тут же, в доме друзей напала на него, а Пушкин, вооружившись саблей, залихватски уничтожил ее и предложил оторопевшему присоединиться к их братству.
Приснится же такое!
Фамилию Лермонтов он слышал, но сомневался, что эти двое вообще знают друг друга.
А все этот Гуро! Интересно, что же происходит в этом их тайном обществе?..
А впрочем, Бог с ним!..

В это время Гоголь квартировал в № 39 на Большой Мещанской улице, в доме каретного мастера Иохима. Об этом месте он родителям отписал так: «улица табачных лавок, немцев-ремесленников и чухонских нимф».
Он пришел с головной болью, должно быть, давали знать себя петербургские туманы. Рассеянно скинул сюртук… и не сразу заметил, что в комнате какой-то странный беспорядок.

Кто-то что-то искал? Но кто?

— Яким! Яким! Да где же ты?!
Но в передней было пусто. Верный слуга, впустив барина, должно быть, вышел за дровами, или, уверенный в том, что тот сразу лег, пошел «почесать языка» во двор.

Гоголь вздохнул.
Темное зеркало в углу отразило в своей прихотливой глубине его ссутулившуюся фигуру, поникшие плечи, длинный нос. Он смотрел своему отражению в глаза, как смотрят на незнакомца, от которого не знаешь, что ожидать.

«Был ли это Гуро сегодня? Должно, я брежу, схожу с ума».

Память об этом человеке засела в сердце тупой болью. Он запутался в чувствах к Гуро, как брошка в блузке!
А надо подумать. Расследовать историю их отношений, вскрыть нарыв обиды.Тогда и перестанет его преследовать тень насмешливых умных глаз. Ну-те-с!

В Диканьке, и во время долгой поездки, он остро чувствовал свою нужность. Необходимость. А Гуро был теплым надежным плечом, ясным взглядом, силой, которой не доставало Николаю. Когда тот на время исчез, считай — умер в горящей избе, было очень больно. Больно и неправильно. Как будто забрали все самое дорогое.

Затем, после чудесного «воскрешения» начальника, Гоголь долго находился в эйфории, истоков которой не понял тогда. И дело не только в том, что Гуро его спас. От костра, от толпы разъяренных сельчан, для которых он был «нелюдем, вурдалаком».
После проявления Всадника, череды всех этих ужасных событий, писарь оказался для следователя всего лишь куском мяса, наживкой, живцом для нечистой силы.
Из всех вновь воскресших Сила выбрала лишь его. Но не для смерти.
Для любви.

Он вынул, едва это сам сознавая, брошку Лизы. Она всегда была при нем. Кусочек материального в мире безумия. Память о несбывшейся любви.
Крепко сжал ее — и тут же вскрикнул: булавка иглы оцарапала до крови.

Как Гуро в тот день, когда Всадник был убит.

Кое-что царапалось на периферии сознания, стучалось в его отчаяние.

Ведь когда Гуро звал его с собой в Диканьку, он ничего еще не ведал о предыдущих умерших тридцать дет назад. Это было обнаружено лишь в долгом процессе дознания, на каждом шагу которого лежали вехи-трупы.
О том, что девушек много, и смерти были до этого, они узнали от Тесака у мельницы. Тогда зачем этот нелепый разговор о Гоголе-наживке?..

Гуро не любил Лизу. И хотел причинить ей боль.
Гуро бесился оттого, что он, Николай Гоголь-Яновский, ведомый, слабый носитель некоего дара, в самых красноречивых выражениях отказался от дальнейшего общения с ним. Не захотел вступать в общество.
Это задело настолько, что он делал писателю больно, чтобы…
Чтобы?

Интересно, жива ли сейчас старшая сестра… И что с ней стало в обществе Бенкендорфа?
Впрочем, какое ему дело.
Мысли путались, темные локоны устало раскинулись по подушке…
Гоголь спал.

…Во сне она была как живая, со своими пухлыми губками, сложенными в мучительную улыбку, прелестными вьющимися локонами. Ее грудь в вырезе сорочки пленяла своей нежностью.

Кто? Оксана или Лиза?

Она смотрела на него так трогательно, словно звала за собой.
«Милый, милый, мне скучно без тебя, мне тошно на том свете… И ад — бесконечная пустыня, где нет синих глаз твоих…»

Лиза или Оксана?

— Панычу, тут до вас знов… — Яким, как всегда, был вовремя.

Гоголь очнулся от короткого болезненного забытья, заморгал и приподнялся на подушках выше: здесь, в его спальне, — насмешливый, вкусно пахнущий свежим воздухом, в своем отличном пальто с барашковым воротником… Яков Петрович Гуро!

Стоит подбоченясь, и трость надменно и насмешливо попирает разбросанные по полу листы неудавшейся поэмы.
Глаза — ласковые и опасные!

Яков Петрович.
Зудящая точка на грани подсознания.
Неужли это не сон?

— Мой любезный Николай Васильевич! Прелестно вы отдыхаете — ведь уже второй час пополудни! — грассируя молвил следователь и прошелся по комнате. Его глаза хищно высматривали одному ему известную добычу.

— Что же вы, батюшка, больны? Нет?!
— Я… я не ожидал вас так увидеть… — отмер Гоголь. — Здесь, в этот час!
Его голос был хрипл со сна. Руки зачем-то комкали одеяло.
— Ну-сс, — бодро, как доктор у постели богатого больного, произнес гость.

Быстрым движением, откинув перину, сел на кровать. Нога на ногу, пальцы изящно переплетены на колене, на лбу морщина озабоченности.
— Оставим любезности и сразу — к делу. Вам снятся сны про Лизу? Елизавету Данишевскую, ну же, отвечайте! Я имею в виду… любые сны. Это деликатный предмет, не спорю, и все же вопрос огромной важности.

Николай откинулся на подушки.
Разочарование.
Его опять хотят впутать в какие-то секреты, использовать. Великий манипулятор во всей красе.
— По… почему я должен отвечать вам? Это мое личное дело. Мое и Лизы. Вам… вам должно быть стыдно, Яков Петрович, тревожить память…

Тот перебил, не слушая:
— Верно. Это именно ваше дело. Для вас же стараюсь! Не понимаете?!
Николай решительно покачал головой.
— А где… пустячок этот… брошка вашей пассии?
Гуро не знал, что нарочито небрежный тон выдает его с головой. Уж слишком хорошо писарь изучил следователя. Долгие ночи провел, переживая, передумывая, перевыдумывая их расставание.
Он вцепился руками в одеяло, стараясь не смотреть на брошку, лежавшую на видном месте, и приготовился к обороне.

Надо отдать должное, Яков Петрович был прекрасным физиогномистом. И увидел по лицу, что собеседник не намерен открывать свои тайны. Окинул внимательным взглядом.
— На вас, я так понимаю, сейчас лишь ночная сорочка?
Гоголь почувствовал, что краснеет. На его белой коже это было особенно заметно.

Не дождавшись ответа, Гуро совершил странное: опустился на колени прямо перед кроватью писателя. Его теплая рука скользнула под подушку, по простыне, карие демонические очи горели близко-близко, кадык на шее резко дернулся, сглатывая…
Завороженный, Гоголь был не в силах шевельнуться, лишь бормотал нечто бредовое: «зачем же вы… ну, что же вы… как вы…»
Сердце билось в горле.
Несколько томительных секунд, длинных, как плохие сны, они смотрели друг на друга. Кажется, Гуро чертыхнулся.
Он на миг закрыл глаза, а Николай, наконец, смог дышать. И видеть.

Брошь лежала на камине.
Гоголь смотрел на нее.

Гуро повел взглядом, кинулся, как барс. Он провел рукой в сантиметре от украшения в поисках потайных мест на камине.

Мысли обжигали Николая Васильевича.
Брошка. Она зачем-то нужна ему.
Но он ее не видит.
Забавно.
настойчиво.
— Эк вы улыбаетесь! Мне так не хватало этой улыбки!.. Впрочем, прощайте.

Следователь посмотрел в синие глаза, недоуменно округленные, вздохнул и вышел.

Не видит.

Хозяин комнаты остался лежать на подушках, а в комнате витал еле слышный чувственный аромат духов гостя.

***

 

— Ох, барин, не жалеете вы себя! Легли спать не поужинавши! Проснуться изволите? Тут вот вам этот… поэт Пушин.
— Пушкин, Яким!
— Ну Пушкин! Записку через своего слугу Никиту передал.
— Погоди! Скажи-ка мне, как давно заходил Гуро? Не говорил тебе чего?
— Гуро! Вот говорил я вам: бросайте ваше бумагомарание, оно до добра не доведет! Тронулись умом вы, что ли? Гуро вашего с Диканьки мы не видели, и век бы его не видать, такой человек нехороший! Плюнуть просто, вот что за человек! Даром что начальник! Нет, коли ты начальник…

Гоголь знаком приказал слуге удалиться и сел на постели, чтоб прочитать записку. Поднял глаза: прислоненная к камину, стояла трость с ручкой в виде головы сокола, мрачно блеснувшая на него зеленым глазом.
Он не мог ошибиться: слишком часто видел ее в знакомых руках.

Не веря сам себе, не в силах отличить сон от яви, Гоголь развернул записку, написанную изящным почерком с наклоном влево, где стояла лишь одна фраза, —
«Мертвыя души».