Actions

Work Header

Как перестать беспокоиться и начать жить

Work Text:

На самом деле, по-хорошему Стайлзу стоило бы жить да радоваться: ну, у какого еще подростка жизнь устроена так, что, возвращаясь домой с поздней тренировки, он застает своего отца и своего же охренительно сексуального парня с пивом на диване за дружелюбным просмотром футбола, потом они втроем все так же дружелюбно и по-семейному ужинают, а после отец идет спать, а они с парнем поднимаются в стайлзову спальню. И, если повезет, завтракают они тоже втроем и в такой же счастливой и мирной атмосфере любви и взаимопонимания.
Мать Эллисон вон Скотта вообще убить пыталась, когда узнала, что ее дочура уже не «девочка» с его помощью – причем убить во вполне себе прямом и ясном смысле. А отец… Господи, да он периодически им упаковки резинок «незаметно» в тумбочке оставляет! Без этого, конечно, можно было бы и обойтись – Стайлз сам не маленький, разберется и озаботится, – но для показательности как пример вполне сойдет.
И его отец не алкоголик, который ничего не соображает под мухой, а там постоянно, и не опустившийся безработный пофигист, которому сынов взрослый любовник платит за дружелюбие и молчание. Его отец вообще самый лучший! Ну, какой еще подросток таким похвастается? Живи да радуйся!
Но в последнее время у Стайлза не получалось радоваться, потому что он все больше чувствовал, что «его отец» превращается в просто «отца» - для всей их идиотской компании, и терпеть это сил оставалось все меньше и меньше.
Определить, когда именно такое началось, у Стайлза не выходило: первым актом их каминг-аута во всех смыслах стала банальная драка, весьма далекая от завязки доброй семейной саги. Хотя, нет, драка была вторым: первым шло признание в том, что Дерек оборотень, которое опытный шериф Стилински принял гораздо спокойнее, чем можно было бы ожидать (как выяснилось позже, он просто знал намного больше, чем казалось), и еще одно, уже более интимное признание. Вот на нем нервы отца ожидаемо сдали, и он бросился бить морду Дереку. Последнему, правда, нужно было отдать должное: он изо всех сил старался не позволить вырваться волчьим инстинктам, дабы не загрызть все-таки человека, хоть и облеченного властью и оружием (которое, тот, к счастью, не использовал), и одновременно не показать это слишком явно, дабы его не унизить. Стайлз же, как впечатлительная барышня, стоял у стеночки и лишь изредка всплескивал руками: «Что вы делаете? Ну, хватит! Прекратите! Тут самый младший и глупый вообще-то я! Стоп! Папа!». В общем, так оно примерно и должно было быть в его представлении, с дракой никаких неожиданностей не вышло.
Дальше все тоже прошло примерно ожидаемо: намахавшись кулаками и исполнив социально требуемую роль оскорбленного главы семейства, а также сбросив переизбыток эмоций, в общем-то очень здравомыслящий и вообще замечательный отец взял Дерека за шкирку, рявкнул «Не рычи на меня!» на инстинктивный оскал и потащил в дом говорить. Где-то примерно в этот момент Стайлз – и никаких к нему претензий, он подросток, а им и положено быть эгоцентричными! – и осознал, что весь такой взрослый и самостоятельный Дерек таковым является только для него, а для его отца он просто зарвавшийся мальчишка, немногим старше сына. Осознание, честно говоря, несколько потрясло – но быстро забылось на фоне многочисленных насущных проблем.
Говорили долго, особенно по меркам не блещущего общительностью Дерека, причем отвечал тот почти на все вопросы без клещей и каленого железа, а многое рассказал и сам без понуканий, даже затыкая иногда не в меру болтливого – просто очень открытого и коммуникабельного! – Стайлза, чтобы объяснить самое важное самому. Стайлз, помнится, ошалевал от такой разговорчивости, но в общем-то она была понятна: во-первых, не просто так они вдруг пришли к отцу и слишком многое зависело от его помощи, а во-вторых, и тут Стайлз позволял себе робко надеяться, факт того, что шериф его отец, играл не последнюю роль для Дерека. Волчья любовь, конечно, любовью – но любить и родителей ненаглядного она не обязывает, однако Дерек-человек очень старался вести себя по крайней мере уважительно, и у него получалось, что Стайлза очень тепло радовало. Теперь, правда, он думал, что был просто идиотом...
Проблему тогдашнюю они решили, причем Стайлз обнаружил, что его клыкастый и демонстрирующий это всем желающим и не очень альфа-оборотень внимательно прислушался к тому, о чем говорил отец, и даже отказался от пары своих идей из-за его возражений.
А потом, после напряженного, хоть и сокращенного обстоятельствами периода смотрин, они договорились и до теперешнего мирного сосуществования: отец внимательно следил за ними, но Дерек вел себя вполне пристойно и серьезно, а Стайлз так вообще щенком прыгал вокруг него (ну, не совсем, конечно, щенком – ехидство и неумение вовремя прикусить длинный ядовитый язык не отключалось никакими усилиями, влюбленностями и даже собственным желанием, – но дебильно улыбаться он стал раз в двадцать чаще, это, как ни прискорбно, признать приходилось), так что отец слегка оттаял.
Потом подтянулась и стая: сперва познакомиться, ибо из уравнения на случай проблем они никак не исключались, общались со Стайлзом весьма тесно (чему он сам не всегда был рад), да и «ваши проблемы – мои проблемы», как сказал отец, с печальным гостеприимством разведя руками, потом по делам, а потом и просто так – с семейственностью у всех было тяжко, а дом Стилински, как офигело заметил в какой-то момент Стайлз, постепенно превратился в эдакую волчью берлогу взамен дерековых неуютных развалин, хотя и в рамках приличий (не в последнюю очередь этому осознанию послужило зрелище стряпающей что-то на их кухне Эрики, от которого Стайлз, кажется, и до сих пор толком не отошел).
А следующим открытием Стайлза стал факт того, что, когда что-то случается, Дерек звонит уже не ему, а его отцу. В первый раз это произошло, когда Айзек сорвался с цепи в прямом и переносном, и где-то бегал всю ночь полнолуния, а ни Дерек, ни остальные почему-то не смогли его найти, под утро же вернулся весь в чужой человеческой и звериной крови, ничего не помня – и нужно было узнать полицейские сводки, а также придержать Арджентов, если что-то случилось всерьез. Тогда, правда, обошлось, выяснилось, что Айзек, как хороший дрессированный волк, спас от медведя какого-то заблудившегося в лесу придурка, а потом волок его раненого до дороги, где и бросил перед проезжавшим автомобилем, даже толком не засветившись фарами – однако Стайлз об этой истории узнал лишь в школе, когда опоздавший Скотт принялся расписывать, как здорово все получилось.
Потом в историю влипла Эрика: в наглую возвращаясь домой по самым темным улицам ночью, нарвалась на компанию подвыпивших парней, решивших, что весь ее имидж – это такое явное приглашение (причем винить только их Стайлзу было достаточно сложно), на которое просто нельзя не ответить, а «нет» и «отвалите» - это игра для разогрева. В результате все они оказались на асфальте с переломами разной степени сложности (но, слава богу, живыми), а Эрика – в болезненном осознании, чем ей и не только будет грозить огласка. Помогли лишь добрая воля и пачка компромата на не очень законопослушных парней, имевшиеся у шерифа Стилински. И опять Стайлз узнал обо всем постфактум. Никто, конечно, не скрывал от него ничего специально, просто «к слову не пришлось», а его помощью уже давно не пользовалась ни одна собака – пардон, волк – кроме Дерека в горизонтальном контексте и отца в контексте хозяйственных дел и предупреждений типа «Держись от этого подальше!» (как будто по опыту не ясно, что эффект наступает противоположный). Ну, разве что еще Скотт – но ему Стайлз нужен был в роли бесплатного развлечения или жилетки, как, собственно, и другим волчатам. Это несколько уязвляло.
А потом произошел тут ужас с Дереком.
Сначала в Бикон Хиллс появилась дикая стая. Оказывается, бывали и такие: агрессивные бродяги, не способные жить с людьми, подчиняющиеся совсем древним правилам и принципам, больше звериным, чем человечьим, вечные кочевники и изгои, потому что по пятам за ними всегда идут охотники, но осознанно выбравшие такую жизнь, ибо «лучше умереть львом, чем жить собакой!». И Дерек тоже позвонил его отцу: попросил придержать молодняк, советовался в действиях. Они даже разработали тогда план, в части которого посвятили и всех заинтересованных, и вместе ездили к Арджентам, определиться с позициями и согласовать действия, потому что действовать поодиночке было бы глупо и гибельно. А вот Стайлз к Арджентам не ездил: отец и Дерек так синхронно рыкнули на него, что он просто опешил и даже не нашел, что сказать, пока они уходили.
А потом Дерек пропал. Они пытались искать, но ничего не помогало: ни интуиция, ни чутье, ни «стайные умения» и прочие оборотнические бонусы. Отец позвонил Стайлзу, когда они со Скоттом в очередной раз прочесывали окрестности, и сказал, что Дерек нашелся, и что он в ветеринарной клинике. В любой другой момент Стайлз посмеялся бы, но тогда известие просто сбило с ног: это означало, что Дерек позволяет что-то делать с собой чужим – скоттову боссу, а по совместительству, как выяснилось, спецу по анатомии и физиологии оборотней и оборотнической же фармакологии – чего он ни за что не допустил бы, не стань ситуация критической.
Когда Стайлз таки добрался и прорвался внутрь сквозь кордон Бойда и Айзека, он даже не смог понять, что из увиденного шокировало его больше: Скоттов начальник Дитон проверял инструменты на своей тележке, жутко напоминающие набор матерого инквизитора – и это не было шуткой, – а Дерек лежал на столе, серовато-белый, увитый выступившими и почерневшими венами, с огромной, покрытой какой-то красновато-черной пленкой раной в боку. Стайлзу объясняли после: на той стреле, что он получил, был не просто яд, она внесла в рану оборотнического паразита, прораставшего в тело и питавшегося самим волком – медленно и мучительно, пока жертва не умирала. Как оказалось, слишком долгое соседство с человеком стерло из памяти стай многие старые знания, которые не утратили дикие. Поэтому волчата не могли найти альфу, поэтому Дерек не мог исцелиться, поэтому на то, чтобы выбраться поближе к дороге, где его и нашла Эрика, у него ушло два дня и почти все силы.
За их время вместе Стайлз видел Дерека в разных состояниях, и полуживым тоже, но тот всегда, пусть и из последних сил, рычал и сверкал глазами, если не валялся в отключке, тогда же – и это шокировало до потери способности мыслить и говорить вообще – Дерек дышал рвано и неглубоко, его мелко трясло, а из уголков его глаз катились настоящие слезы. Конечно, он не плакал – они выступали самопроизвольно, рефлекторно, от сильной долгой боли и слабости – но вот эта вот совершенно не вяжущаяся с рычащим красноглазым альфой беспомощность, неспособность контролировать даже собственные слезы, не говоря уже о большем – она просто убила. А контрольным стало то, что рядом на стуле сидел отец и осторожно одной рукой гладил Дерека по голове, другой держал его ладонь и тихо шептал «Терпи, волчок, терпи. Скоро станет легче, еще немножко. Держись» (потом, много позже, скупо и сквозь зубы, как и все слишком личное, Дерек рассказал, что так в детстве его называл его собственный отец – пока был жив).
Едва понимая, что происходит, Стайлз тогда замер у входа, за спиной отца. Первым его увидел Дитон, потом Дерек, и едва увидев, прорычал – слабо, хрипло, от чего вышло еще ужасней – «Вон отсюда!». К нему подошел отец, крепко взял за плечо, поцеловал в макушку, как маленького, попросил: «Стайлз, сынок, выйди, прошу тебя. Он не хочет, чтобы ты его таким видел, ему так легче. И тебе не надо. Помоги ему, выйди, пожалуйста!» и настойчиво вытолкал за дверь. И все время, пока операция не закончилась, он в прострации просидел у стены, то зажимая рот, то растирая лицо, изредка ударяясь затылком о стену, чтобы напомнить себе, не сон ли это, и иногда обводя взглядом мягкие стулья, бежевые стены и белый потолок коридора ветеринарной клиники. А, еще он иногда держал за руку сидящую там же, на полу, Эрику в разодранной кожанке, порванных капроновых колготках, с растекшейся косметикой и полным сумасшедшей, едва не плещущей через край паники взглядом.
Дикая стая выследила их с Дереком вдвоем, причем Эрика тогда увязалась за альфой, потребовала взять ее с собой, уверяя, что не щенок и многое уже умеет, и «сколько можно», и «уже давно пора», и «хватит держать нас в ползунках», и много всего другого. Будь Дерек один, он сумел бы уйти, но она не выдержала темпа и местности, споткнулась – и секундным выбором альфы стало позволить ей поймать отравленную стрелу или закрыть дурочку собой. Потом он говорил, что для нее, недавно обращенной, это стало бы смертельным, у него же были шансы – и они бежали, пока Дерек не свалился. К этому моменту они немного оторвались, и он приказал спрятать его, а самой искать помощи, но успелось только спрятать, потому что снова появились преследователи, и Эрике пришлось – единственное правильное решение за всю эту идиотскую историю – уводить их за собой. Отвлечь внимание от раненого альфы ей удалось, но ее саму ранили – без яда, клыками и когтями, - и загнали, так что, оторвавшись, наконец, она не смогла определить, где находится, и, найдя место, выглядевшее относительно безопасным, потеряла сознание. Придя в себя, долго плутала, а сориентировавшись, кинулась искать Дерека – но на все это ушло время, которое его чуть не убило. Еще немного, пара часов, и паразит оплел бы сердце, и тогда извлечь его не получилось бы, не убив и хозяина.
Первым порывом Стайлза, когда опасность, шок и истерика миновали, было прибить Эрику – придушить собственными руками, прикладывая в процессе пустой головой о стену. К счастью, он тогда сдержался, но довольно быстро понял, что, реши все-таки воплотить пришедшее в голову, она бы не сопротивлялась.
Может быть, для Эрики никто никогда такого не делал. Возможно, она даже не думала, что такое вообще бывает. Даже наверняка, что все заверения про семью и стаю, как бы им ни хотелось поверить, она воспринимала как вид сделки с обменом, и все ждала требования платы или расторжения договора, когда ей потребуется чего-то слишком серьезного или она сама перестанет быть платежеспособной. Одно движение Дерека разнесло в пыль все ее представления – а потом он чуть было не умер за нее и из-за нее.
Вина и осознание просто убили. По крайней мере, с того вечера стерва-Эрика притихла: никаких скандалов, никаких издевок и шпилек, никаких мини-юбок и каблуков – и никаких взглядов в глаза. Она, конечно, не стала от всех шарахаться, как Айзек в свои худшие дни, но превратилась в какое-то его подобие. Услужливая тихая тень, почти как раб из древнего мира, задачей которого было стоять в комнате, изображая неподвижную нужную мебель, пока хозяин не приказывал двигаться. Ее никто не упрекал, особенно Дерек, но она как будто видела обвинение в каждом движении и пыталась сделать все, чтобы искупить вину. Сначала это радовало: шумность и стервозность прошлой Эрики всем хоть как-то, да попортили нервы, а встряска казалась полезной. Однако время шло, а ничего не менялось, и вина раздавливала, оставляя от самой девушки все меньше и меньше. Пока это не заметил отец и не сказал Дереку.
Момент они выбрали почти идеально: в доме не было никого кроме Эрики, Дерека и отца. Да, еще, конечно, был Стайлз, и он, пожалуй, предпочел бы тоже ничего об этом не слышать и не знать, как остальная стая, но в последнее время его особенно не спрашивали, и оставалось только расценивать это как особый вид доверия.
Сперва из комнаты не раздавалось ни звука, потом послышались голоса, но слова не разбирались, и Стайлз хотел было уже уйти, решив, что все это слишком личное, когда истеричным воплем, от которого задребезжали стаканы на кухне, заорала Эрика: «Ты что, идиот?! Я же чуть тебя не угробила! Ты же чуть не сдох из-за меня! Ты что, не понимаешь?! Я!…» - и так же, если не громче, рыкнул Дерек: «Заткнись и слушай, я сказал!», и все смолкло, а потом голоса снова зазвучали, хотя и значительно тише, но Стайлз к тому времени все-таки вышел.
Правда, возвращению прежней Эрики он радовался недолго – до первой ее ядовитой шуточки про них с Дереком, после которой ее прошлая тихая и неутомительная версия вспомнилась с ностальгией. Почти. Отец тогда улыбнулся Дереку, и в ответном взгляде того Стайлз разглядел гораздо больше, чем благодарность за совет. Эрика же перед его отцом с тех пор разве что хвостом не виляла.
В общем же отец приручил ее, конечно, гораздо раньше, и вот это Стайлзу даже понравилось: получилось красиво (глядя на все это дело, Стайлз иногда развлекался мыслью о том, что кроме оборотней и охотников на оборотней где-то наверняка есть еще и дрессировщики оборотней, к полузабытой ветви рода которых явно принадлежат и Стилински ). Волчья компания собралась в гараже, потому что Дерек приволок выкопанные откуда-то амулеты и должен был показать их всем, а это в худшем случае сулило неконтролируемое обращение особо впечатлительных, не будем показывать пальцами, так что решили не рисковать обстановкой (новый диван Дерек уже покупал, повтора не хотелось); ждали только Эрику. Поскольку из сидячих мест имелись отцова скамейка, старый стул, сосланный на пенсию, и такая же престарелая табуретка, их заняли отец, Эллисон и Дерек, остальные же столпились рядом – и хором набросились на Эрику, когда та все же появилась, хотя, надо признать, отгавкалась она мастерски. «У меня в доме такие были. Смот…» - начал было авторитетный вожак, но тут отец перебил его: «Дерек, встань-ка». Тот недоуменно поднял бровь: «Зачем?» - «Чтобы уступить Эрике место» - «С чего бы?» - «С того, что она девушка». – «Она моя бета». – «Она девушка, а ты мужик. Встань». – «Не путайте правила поведения и иерархию в стае», - скривился Дерек, но скорее чтобы поддержать хорошую мину, потому что все же послушно поднялся и красными глазами указал Эрике на свое место. «Так вот…».
Помнится, бедолага так растерялась от признания своих прав, за которые столь упорно боролась, что даже не смогла выдать ничего стервозного и просто молча села на самый край. Но примерно с тех пор в ее взгляде на отца проступило почти обожание – но, к счастью, не такое экзальтированное, чтобы Стайлз начал волноваться (пьедестал там высокий, подростки, склонные идеализировать взрослых, а потом их же с Олимпа и скидывать, во всем обвиняя, и прочее, а вовсе не по той причине, о которой все подумали! До такого, хотелось Стайлзу надеяться, Эрика бы не дошла).
Но Эрику, черт с ней, в качестве ручной отцовой волчицы Стайлз бы еще пережил (тем более что у нее обнаружились незаурядные кулинарные умения, которые, правда, шли в ход лишь после долгих уговоров). Интроверт-Бойд тоже особенно не мешал: так, спрашивал иногда что-то по мелочи, удовлетворенно кивал на ответ и уходил в тень – знания того, что ему всегда ответят и всегда пустят, кажется, хватало. Айзек так вообще по-первости не доставлял никаких проблем: шарахался себе тихо и все. Потом, правда, начал наглеть, огрызаться по-глупому и даже нагрубил отцу, так что Стайлз сам чуть не перегрыз ему глотку (да, это было крайне умно с его человеческой стороны! И, конечно, очень смело, учитывая Дерека. Но в конце концов, когда обижают его близких, Стайлз иногда терял возможность здраво соображать и это, с его точки зрения, вполне себе нормально!). Дерек хотел вмешаться, но отец попросил подождать и как-то уладил все сам (тут, собственно, Стайлз и двинул ему идею про дрессировщиков оборотней, и они еще долго посмеивались вместе, вызывая недоуменные взгляды остальных).
Но, если быть до конца честным, эти мелочи Стайлзу почти не мешали и даже иногда веселили. Совсем же невыносимой ситуацию делал Дерек. Его Дерек, который с отцом разговаривал больше, чем с ним. Который в последнее время излагал ему только те проблемы, которые решены, если это не касается секса, а в сексе у них проблем почти не было, так что Стайлз все больше ощущал собственную бесполезность и никчемность (после года существования в режиме скорой многопрофильной помощи отсутствие необходимости бежать куда-то среди ночи вгоняет в депрессию, и это серьезно, Стайлз читал, что так оно и бывает). Тот самый Дерек, после очередной ссоры с которым (те приключались с незавидным постоянством вне зависимости от планов Стайлза и чаще всего по его же, не всегда сознательной, инициативе или провокации) его, Стайлза Стилински, отец устало и даже немного зло спросил: «Вот какого черта ты снова на ровном месте треплешь ему нервы?!» - вот тогда Стайлз и осознал с пугающей четкостью: что-то в его жизни глубоко не так.

И теперь Стайлз проснулся посреди ночи, бесполезно поворочался на скрутившейся в итоге жгутом простыне, отчаялся быстро заснуть обратно и, пошатываясь, побрел на кухню за стаканом воды – но не добрел, увидев свет и услышав голоса: отца и своего альфы. Дерек не собирался оставаться на ночь – у него проклюнулись какие-то дела и волчьи обязанности, знать о которых юным подросткам не просто не нужно, а и вредно, и Стайлз даже покладисто согласился, что да, он перетерпит без этих ненужных знаний, и Дерек ушел, а Стайлз искренне постарался заснуть, что и удалось, но ненадолго. Почему тогда Дерек вернулся? И, что важнее, почему не поднялся к нему?
- Дело не в этом! – как-то нервно огрызнулся оборотень, и Стайлз замер на лестнице, ожидая, что его вот-вот обнаружат, и все больше удивляясь, потому что на кухне продолжили разговор, как будто никто ничего не учуял, причем с каждым словом «как будто» трансформировалось в «точно, но как это вышло?».
- В этом, Дерек, в этом, - слегка раздраженно, но очень терпеливо - уж Стайлз-то этот тон знал отлично, именно так отец всегда пытался донести до него умные мысли, когда любимый сын совсем уж уходил в дурь, что с ним, признаться, случалось не раз – ответил отец и чем-то зашуршал. Стайлз предположил, что упаковкой чая, и вскоре действительно раздался звук льющейся в чашку воды. – Ты просто боишься.
- Я не трус! – зарычал Дерек, и Стайлз даже на секунду испугался, а перед глазами мелькнула глупо мультяшная картинка разинутой волчьей пасти с капающей слюной и летящей из огромного пистолета пули, но сразу же зашевелилась и клацнула зубами совесть: стадию вежливой ровности Дерек и отец давно прошли и благополучно дожили до искренности, так зачем Стайлз обижает Дерека, представляя чужим, а в его искренности видит нарушение правил для несвоих и угрозу? Потом быстро мелькнула еще более неприятная мысль, что он, кажется, искренне считал, что не только скрепляет, но и вообще оформляет отношения Дерека с отцом, в то время как им давно не нужны посредники. И контрольным добил вопрос, уменьшится ли хоть как-то частота встреч и разговоров отца с Дереком, если Стайлз вдруг внезапно уедет, например, в Лондон учиться, с ответом «нет».
- Не трус. Я последний, кто стал бы обвинять тебя в трусости.
О, эту папину манеру Стайлз знал отлично: сказать что-нибудь такое, что собьет с толку и со сценария, и заодно охладит пыл, ошарашив и заставив задуматься. Придумано, кстати, «эспешиали фор Стайлз», который иначе, особенно в неуправляемые двенадцать или тринадцать, на всех парусах уходил в запланированную словесную истерику или скандал. Но рецепт оказался, судя по всему, универсальный, потому что на какое-то время на кухне стало тихо, а потом Дерек почти спокойно сказал:
- Тогда я не понимаю. Объясните.
Отец вздохнул:
- Дерек, трус – это тот, кто боится всегда и не может контролировать свой страх. В тебе этого нет и, думаю, не было. Когда необходимо, ты перестаешь бояться. В критической ситуации, когда речь идет о жизни и смерти. «Если не я, то кто», да? – Стайлз отлично представил, как отец полунасмешливо хмыкнул. Дерек отчетливо фыркнул в ответ. – Вот и я о том.
- Вы же знаете, что это правда.
- Знаю. Но когда у тебя появляется время подумать и при этом никто не умирает и не рискует умереть, ты начинаешь боятся. Ошибиться. И чем больше у тебя времени, тем лучше должно быть решение, и тем тебе сложнее выбрать. И тем дольше ты тянешь, ничего не решая и никому ничего не говоря, потому что если говорить, то уже зная, что делать, а пока решение не принято, нужно молчать. Невозможно быть идеальным, Дерек. Хороший лидер – тот, кто умеет планировать и действовать всегда, а не только когда нужно закрыть кого-то собой.
Особенный тон, которым было произнесено последнее, Стайлз тоже хорошо знал: так отец говорил ему самые важные, на его взгляд, вещи. Вдруг стало невыносимо обидно: почему отец разговаривает так там, когда Стайлз здесь? На секунду захотелось даже войти в кухню и громко разбить что-нибудь об пол, чтобы они поняли, что Стайлз есть и что нельзя вот так просто взять и вычеркнуть его из своих жизней. Он, конечно, сразу же понял, что это несправедливо и даже гадко, и что, наверное, Дерек не завел бы такого разговора, если бы ему не было плохо – но от этого совсем плохо стало самому Стайлзу, потому что получилось, что Дерек не пришел за помощью к нему. Но это и понятно: чем ему может помочь сопливый мальчишка, когда рядом есть умудренный опытом и профессией терпеливый и умный шериф? Да и отцу, конечно, гораздо интереснее и лучше с Дереком: взрослым, молчаливым и сильным Дереком, который не истерит, не болтает быстрее, чем дышит, и никого никогда не убивал просто так, самим фактом своего существования. Остатки разума подсказывали, что где-то тут явно проскакивает противоречие, но когда Стайлз слушал разум с первого раза? Ему просто было обидно до умопомрачения. И больше не хотелось ничего слушать: зачем? Все равно станет только хуже, хотя куда уж, казалось бы. Как там хохмили в сети на эти темы? «Две мои любимые игрушки играют между собой!»? Вот только Стайлз мог добавить, что они не просто играли между собой – они делали это постоянно. Настолько постоянно, что он сам им уже совершенно не был нужен. Да он, кажется, вообще никому на фиг не сдался!
Едва удержвашись от того, чтобы не пнуть перила или не начать топать, как обиженная малолетка, Стайлз повернулся и уже занес ногу над ступенькой, но остановился, замерев, потому что терзания терзаниями, но пропустить что-то важное по своей воле Стайлз Стилински все-таки не мог, это, кажется, инстинкт, а на кухне явно происходило что-то очень важное – и очень странное. Сдавленно, как будто закрывая себе рот рукой или – Стайлза озарило – положив голову на сложенные на столе руки и не поднимая ее, очень нехотя Дерек произнес:
- Они собираются приехать.
Повисла тишина, а потом отец тоже тихо и как будто только для себя пробормотал:
- Так вот оно что. Ну, правильно, на пустом месте тебя бы так не корежило…
Дерек зарычал, но вяло и не страшно, огрызаясь по инерции.
- Ты все-таки звонил?
- Да, вчера.
- И когда они собираются…?
Стукнули дверцы шкафа, потом стекло ударилось о стекло, и Стайлз догадался, что отец налил выпивку. От этого с застарелой привычностью кольнуло внутри, но сделать хоть что-то прямо сейчас Стайлз не мог, да и, возможно, все-таки был повод, поэтому он только еще внимательнее прислушался.
- А толку? – печально спросил Дерек, которому, кажется, предложили стакан, пока Стайлз рефлексировал, и отец рассмеялся:
- Ты же хвастался, что сам решаешь, пьянеть или нет?
- Когда не психую, - мрачно прозвучало в ответ, и опешивший Стайлз едва не сполз по стенке от откровения, что его крутой и очень молчаливый Дерек может быть такой радостью психолога. Кажется, отец промахнулся с профессией. Потом, правда, снова накатила обида: Стайлзу-то таких откровение не доставалось, - но разговор складывался слишком интересно, и с обидой пришлось повременить.
- Так когда?
- На следующей неделе. Нужно выкроить время, собраться… Отойти от новости…
С каждым словом голос Дерека звучал все глуше, а последнее Стайлз вообще едва услышал, не очень осознав, о какой новости шла речь, зато хорошо различил, как подавился воздухом отец, который, кажется, все и сразу понял.
- Ты?!... Ты что?!... Ты сказал им?!...
- Да, только сейчас.
Отец опять задохнулся, потом, судя по звукам, опрокинул в себя стакан за один раз, грохнул им об стол и, глубоко вдохнув, начал настоящий разговор «не просто отца, но шерифа», Стайлз такие помнил, хотя было их, слава богу, не так уж и много:
- Правильно я понимаю, что твои… родственники из Нью-Йорка ничего не знали о смерит Лоры до вчерашнего телефонного разговора с тобой?
- Да, - почти выплюнул Дерек, и отец продолжил:
- Все это время они думали, что ты?…, - намек на необходимость продолжить по доброй воле прозвучал так ощутимо и весомо, что даже Стайлзу, ошалело притаившемуся у лестницы, захотелось признаться даже в том, чего он не знал, и на Дерека это, кажется, тоже подействовало:
- Восстанавливаю дом, репутацию, улаживаю дела. С Лорой.
- И они что, не пытались позвонить? Узнать?
- Пытались…
- И что, не поняли, что ни разу им не отвечала твоя сестра?... Дерек?
-Черт возьми, да, я подделывал мейлы от ее имени! Да, придумывал причины, по которым она не может говорить по телефону! Да, это все я! Но что мне оставалось делать?! Это – моё дело! Мой город! Моя семья! – Дерек заорал внезапно, но как-то без запала, и будь Стайлз родителем, перед которым так оправдывался сын, он ни за что не поверил бы в искреннюю невозможность поступать иначе. Что уж говорить о его собственном опытном отце.
- Например, сказать правду! Позвать на помощь! Хотя бы попросить информации, когда это было нужно! Твою мать, Хейл! Я же думал, что они там чуть ли не рабовладельцы, которым почему-то безразличны беглые. Что тебя, бедняжку, под замком держали, вот ты и рванул за сестрой. Что тебя к черту послали, когда ты о ней и всей этой ерунде рассказал! Сочувствовал, идиот старый!
Отец замолчал и, кажется, опрокинул в себя еще стакан, Дереку представилась отличная возможность что-нибудь сказать, но он ей почему-то не воспользовался.
- Ты чуть не сдох тут. И не ты один! Вся твоя стая – дети, за которых ты отвечаешь! – чуть не погибли! Тебе напомнить про Арджентов?! А про диких?! Еще про что-то?! И вместо того, чтобы позвать на помощь и попросить совета у тех, кто его, как выяснилось, может и рад бы дать, ты делаешь вид, что один такой оборотень в мире, несчастный сирота, которому и прислониться не к кому, поэтому все сам да сам?! Ты всем рисковал, не только своим – и ради чего?! Ради чего, я тебя спрашиваю?! Чтобы что-то там доказать авторитарным родственничкам?! Ты что, твою мать, маменькин сынок, который из дома сбежал, потому что тебя гулять допоздна не пускали, доехал до соседнего штата, деньги растранжирил и теперь сопли на кулак наматывает, но не звонит, потому что гордый?!
- Я что, мало сделал?! – взорвался наконец Дерек, не стерпев. – Они – живы, и они – стая! Моя стая!
Отец со стуком опустил стакан на стол:
- Очень по-взрослому, Дерек! Очень взрослый аргумент! У меня даже сын такого уже не выдает – а он, заметь, младше! Хотя теперь я уже не знаю, кто из вас ведет себя инфантильнее.
Стайлзу за дверью пришла мысль обидеться – стать мерилом инфантильности совсем не хотелось – однако информации было столько и прибывала она так быстро, что это намерение в ней моментально потонуло, забывшись.
- Вы не понимаете! – судя по звукам, Дерек вскочил со стула, на котором сидел, едва его не уронив. – У нас все устроено иначе! Или ты сильный и справляешьс я сам, и тебя уважают и признают – или ты вечный мальчик на побегушках! Я был младшим из шести детей, несчастным приемным сиротой! Мне даже в колледж не позволили уехать в другой город, а я тогда не мог возражать! Меня никогда не выпустили бы из пеленок! Очень заботливо и ради моего же блага – но я вечно сидел бы у юбки Кирстен, а Марк любяще контролировал бы всю мою жизнь, про себя презирая! Последний из бет – хорошая судьба?!
- А ты так хотел быть альфой! – желчно продолжил за него отец, и Дерек зарычал, уже не сдерживаясь, так, что Стайлза почти обдало волной воздуха, хотя он и понимал, что это просто разыгравшееся воображение и нервы:
- Да, хотел! Свободы хотел! Своей жизни хотел! Это преступление?!
И отец тоже сорвался. Стайлз хорошо улавливал эту разницу: иногда отец кричал, чтобы придать словам значимость, чтобы попасть в тон, чтобы донести мысль, рассчитано и осознанно, иногда же, как сейчас – потому что злость перехлестнула, снося самоконтроль. Второе бывало редко, очень редко, и всегда пугало Стайлза до умопомрачения. Он, наверное, мог бы даже ответить, почему, распутав всю мешанину причин, но было явно не время для рефлексий: Дерек и отец продолжали орать друг на друга, то ли забыв о нем (даже не спустись Стайлз вниз раньше, сейчас бы он точно проснулся от их воплей), а то ли решив проявить неожиданную открытость и честность, поставив его в известность, причем сам Стайлз пессимистично склонялся к первой версии.
- Преступление – рисковать чужими жизнями ради своей прихоти и фантазии поиграть во власть!
- Я дал им новую жизнь, лучше той, что была!
- И сразу же поставил ее под угрозу!
- Я предупреждал и давал им выбор!
- Какой, к черту, выбор?! Они дети, которые ничего не знали и не соображали дальше сегодняшнего дня! Ты за них думать должен был, ты! – Стайлз, конечно, слышал, что отец уже не владеет собой, но звук разбивающегося о стену стекла все равно заставил подпрыгнуть от неожиданности, а мгновенно последовавший за ним рык и вовсе пронзил паникой насквозь, и, уже не заботясь ни о какой тайне, Стайлз заскочил на кухню.
- Эй-эй-эй, вы что тут…? – начал он на автомате, не понимая ни одного собственного слова, но замолчал под взглядом двух пар глаз. Всего вдруг стало слишком много, время еще с самых первых подслушанных слов, а теперь уж тем более спрессовалось и вместе с тем растянулось как-то странно, эмоции, свои и чужие, зашкалили, и Стайлз перестал успевать даже думать, что-то чувствуя, чувствуя много всего, но не в состоянии понять это и назвать, и потому (о, сколько же народу отдало бы последние сбережения за это невиданное зрелище!) только смотрел, молча.
Отец, тяжело дыша, стоял на одном конце кухни, а разбитым стеклом оказался бывший стакан, который он швырнул в стену слева от двери. На секунду перед глазами у Стайлза потемнело от воспоминания об аконитовом кошмаре и ужаса, но он мгновенно пришел в себя, потому что сейчас срываться было нельзя, даже если думать не очень получалось. Дерек стоял почти у самой двери, его клыки и когти отчетливо виднелись, а глаза сверкали красным – но когда он поднял их на Стайлза, в его взгляде сконцентрировалось столько всего, что Стайлз опять растерял все слова, даже мысленные. Несколько мгновений они все так и стояли немой сценой, а потом отец намного тише – хотя это неожиданно совсем не утешило - прошипел:
- Убирайся вон отсюда, Хейл! Я не хочу тебя сейчас видеть – слишком чешутся руки взяться за пистолет с аконитовыми пулями! Вон! Завтра оправдаешься! А сейчас убирайся! И не смей больше нечего говорить! Вон!
Еще с секунду Дерек не отводил – кажется, просто не мог – глаз от глаз Стайлза, и в них медленно гасли алые отблески, а потом он, не оглядываясь, сорвался с места и вылетел из кухни. А Стайлзу показалось, что он не ошибся, когда понял, что под всей яростью во взгляде оборотня мелькнули стыд, растерянность и, кажется, страх, но он не захотел думать об этом сейчас.
Громко, так, что в коридоре, судя по грохоту, сорвалась и упалаполка со всякой дребеденью, хлопнула входная дверь, и отец с усталым выдохом закрыл лицо руками и буквально упал на стоящий рядом стул, ссутулившись на нем. И вот теперь отступивший было ужас накатил по полной, больше не принимая никаких аргументов об отсрочке, да их уже и не было. Именно так отец сидел в тот первый вечер после похорон мамы, когда все разошлись и они остались вдвоем: застывший, каменный, как будто переставший слышать и видеть все, что происходит вокруг, как будто тоже омертвевший с ней, и Стайлз отлично помнил, как, пугаясь все больше и больше, наконец не выдержал и позвал его, а отец не ответил: ни первый раз, ни второй, ни третий. Как будто он не хотел, чтобы у него был сын. Как будто перестал слышать Стайлза, вычеркнул его из своей жизни – похоронил вместе с женой. Как будто осознал вдруг, что это он, Стайлз, виноват в том, что мама умерла. Стайлз плохо помнил, как пережил ту ночь, да и следующие несколько дней почти не помнил. События снова возвратились в памяти только к тому моменту, когда его отпускают из больницы, и отец - уже живой, разговаривающий, уже с ним – забирает его, и почти сразу же везет к тетке. Она живет далеко, отец берет машину, и все время в пути о чем-то рассказывает, они останавливаются во всех местах, где есть хоть какие-то достопримечательности, ночуют в мотелях, нездорово едят в кафешках – и все это время Стайлз заторможено думает, что будет лучше: попросить отца не отдавать его, обещая взамен стать отличником, умницей и самым послушным сыном на свете, только бы тот позволил ему остаться – или молчать, совершив хоть что-то не для себя и дав ему возможность избавиться от обузы и жить дальше нормально. Так ничего и не выбрав, Стайлз осмеливается задать вопрос «Ты хочешь оставить меня у тети насовсем?» только в паре кварталов от ее дома, и отец так резко бьет по тормозам, что они едва не попадают в аварию, съезжает на обочину и, крепко прижав Стайлза к себе, впервые плачет при нем и с ним – раз за разом повторяя: «Прости меня! Сынок, прости меня! Черт возьми, какая же я скотина, прости!». А потом они разворачиваются и едут домой. Сейчас Стайлз, пожалуй, готов был допустить мысль, что отец не хотел оставить его там, а действительно рассчитывал просто съездить вдвоем к родственникам погостить на пару дней, надеясь, что новые места и дорога помогут им обоим – но эта мысль слишком рациональная, а воспоминания слишком живые, поэтому он ни о чем не спросил, слишком боясь ответа, и вообще старался об этом не думать. Чаще всего получалось, но сейчас это не сработало, потому что, глядя на такого отца, усталого, отчаявшегося, разочарованного, Стайлз с убивающей отчетливостью понял, что это все – он. Что каждый седой волос, которых у отца все больше – это какая-то его выходка. Что все самое страшное, мерзкое и отвратительное, что происходит в жизни отца, приносит туда именно он, Стайлз. Это он потащил Скотта в лес в тот первый раз – а останься они дома, и ничего этого бы не было, по крайней мере, ничего этого не было бы для его отца. Именно он намертво связался с волчьей стаей, так, что теперь и не выпутаешься, когда любой нормальный человек бежал бы от всего этого, сломя голову. Именно он, отправив мозги и здравый смысл в отставку, лег под оборотня, думая сугубо тем, что ниже талии с обеих сторон, и, продолжая думать тем же самым, притащил его в дом, втравив в нечеловеческие разборки и отца – того самого, которому и так досталось в жизни, у которого и так была работа, где он каждый день рисковал поймать пулю, и который и так вынужден был расхлебывать стайлзовы идиотизмы.
Почувствовав, как холодеет все внутри и одновременно до боли скручивается в спазматический клубок мешающей дышать истерики, Стайлз осознал, что самое меньшее, что он должен отцу – это покой, что хотя бы сейчас ему нужно избавить того от своей, кажется, ему уже омерзительной персоны, и, не слыша, с какими хрипами дышит, повернулся, чуть пошатываясь, чтобы выйти, но дойти до двери не успел.
- Сын! – позвал отец, и когда Стайлзу все-таки удалось повернуться, он увидел, что тот все так же сидит на табурете, но уже с вопросительно-приглашающе разведенным руками, и, почувствовав себя совсем маленьким и глупым, но испытав от этого только облегчение, почти бегом бросился к нему, судорожно обнял и, утыкаясь в плечо, просто разревелся – как маленький. Стайлзу не было стыдно – ему было хорошо. От слез резало глаза, нос совсем не дышал, спину тянуло из-за того, что стоял он, скорчившись, но чувствовал он себя как в детстве после кошмара – абсолютно счастливым, потому что все, что было там, на самом деле оказалось ненастоящим.

Потом отец скормил Стайлзу какие-то подходящие случаю таблетки, от которых не только исчезли и так немногочисленные мысли, но и начали слипаться глаза, отвел наверх, не переставая обнимать, и уложил в постель. Кажется, в последний раз он так делал, когда Стайлзу было лет десять, и тот болел жуткой ангиной – и, надо признать, теперешние ощущения оказались очень похожи: Стайлз чувствовал себя таким же маленьким, таким же отупело несчастным и одновременно успокоенным от того, что отец сидел у его постели, держал за руку и, кажется, не собирался уходить, пока Стайлз не заснет. Еще отец бормотал что-то успокоительное, но истерика и таблетки – идеальное снотворное, поэтому слова доносились как через напиханную в уши вату, съедающую большую часть смысла, а все остальное, попавшее таки в мозг, доедалось отупением. Хотя, надо признать, что Стайлз был почти героически настойчив (иные говорят, что надоедлив, но что они понимают?): он все-таки пытался задавать вопросы. Как и что у него получается, он, правда, не очень понимал, но когда это Стайлза останавливало? А отец все сидел рядом и продолжал тихо то ли уговаривать, то ли просто убалтывать, усыпляя:
- Мы все решим завтра, спи. Посидим, поговорим. Любовь твоя мохнатая убегается и явится, поджав хвост – тогда и поговорим. Спи, сынок, спи.
И Стайлз послушно заснул.
Однако обычно мудрое, утро в его случае мало помогло, по крайней мере, в том, что требовало мыслей: вчерашний день так и не пожелал осмысливаться и укладываться на полочки. Зато с эмоциями все обстояло неожиданно отлично (Стайлз даже несколько минут подозревал, что отец вчера скормил ему что-то совсем убойное, но умучился совестью, потому что никаких признаков искусственности состояния, в распознавании которых он почти профи, не чувствовал): на поверхности он был спокоен, как носорог с плохим зрением, которое при его габаритах не его проблема. Чем-то это было похоже на анестезию, когда фиолетово вообще все, эдакая невозмутимость духа по Стилински, а поскольку Стайлз хорошо помнил, чем заканчивается это самое обезболивание, да и его невозмутимость тоже, оно слегка беспокоило. Но действовали явно не таблетки, да и расшатывать только-только успокоившиеся нервы вовсе не хотелось, вчерашнего дня хватило, поэтому, чтобы как-то смягчить когнитивный диссонанс до терпимого, он предпочел версию, что это спокойствие такой защитный механизм, который со временем «сам пройдет» - и, глубоко вдохнув, пошел читать записку ушедшего на работу отца, есть завтрак и ехать в школу.
Собственно, там спокойствию и пришлось пройти первое испытание: каждая присутствующая волчья морда (а в последнее время, надо признаться, вервольфья посещаемость резко повысилась стараниями шерифа, изо всех сил пытавшегося утвердить в детишках мысль, что образование хорошему оборотню не помеха, а серьезное подспорье в жизни – так упорно пытавшегося, что некоторые сей мудростью все же прониклись, а кто не проникся, тот решил, что проще, и правда, чуть напрячься и поучиться, чем слушать аргументы в пользу образования дальше – так что присутствовали в школе большую часть времени, и сегодня тоже, все) сочла нужным поинтересоваться, что же такое произошло. Уточнила только Эрика, но оно подразумевалось: Дерек в раздрае, зацепившем всех остальных, не желающий брать телефон и ответственно расщедрившийся лишь на смс «Все ОК, отвалите», сам Стайлз, неожиданно поймавший ранее для него неуловимый дзен, и шериф, отреагировавший просьбой перенести на завтра на попытку Эрики напроситься в гости, подкрепленную обещанием приготовить жаркое, что обычно срабатывало безупречно. Пахло какой-то неприятностью в прямом и переносном, и всем хотелось знать, какой – и весьма настойчиво хотелось.
Стайлз сам поразился, но его дзен оказался нерушим: повторив красивое, надо признать, «Все ОК, отвалите», он показательно и очень характерно с намеком зарычал, а потом оглох и онемел, вкушая гранит науки. Скотт как самый то ли умный, но ли просто близкий к Стайлзу, попробовал спросить еще пару раз, но вскоре тоже отвалил с психологически верным «Если тебе что-то понадобится…» и печальным взглядом.
Когда занятия закончились, Стайлз собрался и поехал домой, никого не дожидаясь. Где-то мелькнула мысль о том, что, наверное, стоило бы найти Дерека, но ни во что большее она не вылилась, и, защищенный снизошедшим на него и все еще не желающим уходить спокойствием, Стайлз честно признался себе, что не хочет того видеть, потому что не знает, что сказать, просто не знает.
Если бы Стайлзу прямо сейчас понадобилось развести кого-нибудь на жалость, он сходу выдал бы что-нибудь про «Да у меня вся картина мира рухнула в одночасье!» и, как и большинство его защитной болтовни, это оказалось бы правдой, хотя и слегка преобразованной выбранной под влиянием момента и насущных целей стилистикой.
Не то, чтобы он раньше не понимал, насколько Дерек на самом деле старше и как это на самом деле мало: в конце концов, первое озарение на эту тему посетило его, когда Дерек стал чаще общаться с его отцом, а Стайлз заимел возможность за этим процессом наблюдать. И да, конечно, Стайлз знал, что кого бы Дерек ни корчил из себя со злости, для пущего авторитета или из самолюбования, ему очень не хватало опыта и слишком часто для альфы без страха и упрека он испытывал растерянность. Да Стайлз иногда даже находил эту растерянность, которую Дерек изо всех сил скрывал за маской мрачного молчаливого вервольфа, милой и почти трогательной – правда, всегда ретроспективно, потому что в процессе думать о том, насколько милая физиономия у его неземной любви, было чревато: просто так Дерек не терялся, а значит, сперва нужно было как-то выпутаться из того, что происходило. Зато потом… Да, потом Стайлз, воровато скрываясь от совести, немножко и безобидно радовался, что весь такой крутой Дерек Хейл не так уж и крут и нуждается в его, несовершеннолетнего несамостоятельного и несвободного Стайлза совете и помощи. Маленькая такая хомячья радость, не причиняющая никому вреда, а ему даже помогающая жить.
Нет, Стайлз ни в коем случае не ждал, чтобы Дерек прокололся, и не радовался этому. Просто в определенный момент, когда все закрутилось, он посмотрел вокруг и понял, что все внезапно оказались или вервольфами, или охотниками, или просто взрослыми умными людьми, а он – все тот же придурковатый Стайлз Стилински с хреновой мышечной массой, никак не желающей нарастать на его астеничной конституции, кривыми руками, в которые нельзя давать оружие из опасения за жизнь окружающих, к сожалению, не врагов, а друзей и его самого (да, он злопамятно запомнил ту примитивную и изрядно бородатую бойдову шутку про врагов, которые сами поумирают – от смеха, когда Стайлз самоубьется на их глазах при помощи собственного же пистолета, арбалета или ножа), с таблетками, которые, как бы он ни ерепенился, все равно приходилось принимать, хоть и с перерывами, и с идиотскими принципами, которые не позволяли решить все проблемы одним движением клыкастой челюсти (и не менее идиотской честностью, которая заставляла признаться самому себе, что не последним аргументом в пользу его героической стойкости и уважения к статусу человека было опасение просто сдохнуть от укуса, с его-то везением). И пусть первый, кто никогда не хотел всего лишь маленького ласкового поглаживания для своей сникшей и скукожившейся самооценки, бросит в него камень! Стайлзу просто нужно было чувствовать себя нужным – и он чувствовал, когда Дерек не знал, что делать, когда Стайлз мог помочь, когда они решали и делали что-то вместе и на равных.
Но, как правильно, хоть и печально говорил кто-то умный: бойтесь своих желаний, ибо они могут исполниться. Стайлз отлично понимал, что действительно нужен Дереку прямо сейчас, и, возможно, даже больше, чем раньше – но именно сейчас он видеть Дерека не хотел, потому что ничего не мог ему предложить.
Поэтому Стайлз просто поехал домой и занялся уроками, в которых внезапно обнаружил весьма действенный способ отвлечься, и даже слегка удивился, когда отец вернулся с работы, а на часах давно наступил глубокий вечер.
Они поужинали, обсудили новое дело, Стайлз даже выдал что-то ценное, что отец пообещал обдумать, а потом раздался звонок в дверь, и они оба уже знали, кто пришел. Некоторое время длилась тихая немая сцена. Потом отец вопросительно приподнял брови, и Стайлз, чувствуя, что наглеет, но пообещав совести потом прибраться в гараже и даже у себя в комнате в качестве компенсации, с недоумением пожал плечами и принялся нарочито задумчиво изучать трещинки на потолке. Тяжело вздохнув и пробормотав что-то явно нецензурное про детский сад – за те усилия, которыми Стайлз промолчал, ему нужно было дать медаль, а может, и орден, не меньше, серьезно, – отец отправился открывать дверь.
- Полку – починишь, - раздалось из коридора весомое отцово повеление, и Стайлз ухмыльнулся, но только на секунду. Что делать и говорить, он не знал, а у защитного дзена, кажется, села батарейка. Руки начали трястись, в голове воцарилась полная и даже, судя по ощущениям, звенящая пустота, и в последнюю минуту Стайлз внезапно всклочил с дивана и пересел в кресло. Брови вошедшего отца поднялись еще выше, совесть ощутимо прихватила за какое-то нежное место, Стайлз печально добавил к своей епитимье еще отмывку кухни, и совесть довольно уползла куда-то в глубины подсознания, удовлетворившись, ибо кара, и правда, велика.
- Садись, - сказал отец Дереку, сам усевшись во второе кресло, и тому ничего не осталось, кроме пустого дивана, в центр которого он и опустился. Стайлз в это время продолжал разглядывать потолок, иногда воровато скользя взглядом по гостю: выхватывая его вчерашнюю же одежду со всеми следами леса, хотя и в рамках приличий, щетину – брутальную щетину, схохмил бы он в другой момент и попросил бы побриться или побрил бы сам, но не сейчас, – стиснутые зубы. В глаза он не смотрел.
- Дерек, повтори, пожалуйста, чтобы я точно знал, с чем имею дело: в нашем городе на следующей неделе объявятся… сколько оборотней? – спокойно и по-деловому начал отец, и Стайлз в который раз поразился, насколько же тот у него замечательный, хотя за это можно было бы похвалить и самого Стайлза с теми тренингами, которые он устраивал: меньше чем за сутки отец сумел переварить все новости и, кажется, даже понять, как с ними жить. По крайней мере, в тоне отца не было ни натянутости, ни напряжения, которые заискрили бы сейчас, вздумай заговорить Стайлз. Радушия и непринужденности, правда, тоже не было, но он же не святой, хотя за такого сына ему явно припасено местечко в раю как мученику. Стайлз знал этот тон: отцу просто нужно было время. Интересно, а Дерек может унюхать что-то подобное или ему все-таки нужно объяснить на словах? Стайлзу не было жалко, он бы объяснил – если бы разговаривал с Дереком.
- Точно – трое, - почти спокойно ответил тем временем Хейл, так же не глядя на Стайлза. - Марк, Кирстен и Тони.
Отец вопросительно промолчал, и Дерек догадался сам:
- Марк двоюродный брат моего отца. Кирстен – его жена, а Тони – один из сыновей. У него, кажется, что-то было с Лорой.
- И он захочет свернуть тебе шею, - продолжил отец, и Дерек кивнул:
- Скорее перегрызть глотку, но это не проблема.
- А что проблема? – взял быка за рога (волка за клыки? кобеля за яйца? Нет, это уже не туда) отец, и Дерек глубоко вдохнул, выдохнул, раскрыл было рот, собираясь что-то ответить, но потом снова закрыл.
- Дерек, мы не на допросе! И я не собираюсь тыкать тебе в лицо лампу, вываливать на стол кучу улик и заходить за спину! Или мы решаем что-то вместе, но тогда не играем ни в какие занимательные психологические игры на доверие – или лелеем свои комплексы и непонятые тонкие души, но тогда разбегаемся, и каждый разбирается со своими проблемами сам! Реши уже, доверяешь ли ты мне, - странно, но отец не злился. Был слегка раздражен, устал – но не злился, как будто в этом повороте разговора не было ничего для него нового. И кажется даже, что он испытывал какое-то хмурое, но облегчение.
Стайлз же сидел в своем кресле, заложив ногу за ногу еще с самого начала и скрестив руки на груди, и ощущал себя маленькой серенькой мышкой. Очень тихой, почти немой мышкой, которая боится даже вздохнуть, чтобы не привлечь к себе внимания, потому что то, что происходило, касалось его слишком мало, и было слишком важно, чтобы прерваться, не закончившись. От напряжения Стайлза даже начало потряхивать, но он сопротивлялся изо всех сил, стараясь вдыхать ровно и размеренно – истерик с него хватило. Внезапно где-то вторым планом на него накатило озарение, что до этого, не считая вчерашнего, он не разу не слышал серьезного разговора отца с Дереком: к тому моменту, когда Стайлз появлялся, они как-то умудрялись договориться о нужном, и ему оставалось только узнать, к чему они пришли, и решить, что думает об этом он. Сейчас же, кажется, решалось что-то очень-очень важное между ними – и решалось при нем, хотя, как Стайлз наконец-то отчетливо понял, имело к нему самому весьма опосредованное отношение.
- А вы? Вы доверяете мне? – вдруг спросил Дерек, и Стайлз просто превратился в слух. – Вы собираетесь решать что-то со мной, а не вместо меня и не только за себя? Если сейчас Стайлз пошлет меня к черту – вы все еще продолжите мне доверять? Мы все еще будем решать вместе?
Он говорил очень спокойно, и, кажется, продуманно, как будто повторял то, что продумывал про себя не один раз, смотрел открыто, в глаза отцу, и до Стайлза наконец дошло то, о чем он раньше почти не думал: Дерек всерьез боялся их потерять, обоих, и его, и отца. День откровений и переворотов эгоцентричного подросткового мира продолжался: раньше Стайлз, конечно, задумывался, что будет, если они расстанутся, но эти мысли всегда сводились к вопросу, что он станет делать, если Дерек решит его бросить, потом, минуя прямые поиски ответа, наступала стадия выявления возможных признаков, где-то в середине процесса становилось слишком печально, и Стайлз благополучно приходил к выводу, что признаков маловато, а об остальном он подумает завтра, и вопрос закрывался. Сейчас же он неожиданно взглянул на все это с другой стороны: ведь, получается, то, что у Дерека худо-бедно было – этот город и дом, договор с охотниками, благополучие стаи и в ней, остальное – так или иначе завязывалось на нем, Стайлзе, и отношениях с ним. И Дерек опасался, что отец помогает ему только до тех пор, пока…
Внезапно, еще раньше, чем мысль додумалась словами, накрыла обида: и за себя, и за отца. Потом не желаемо так же, как неконтролируемо, до кучи высыпались шкурные вопросы об истинных причинах дерековой благосклонности и удельном весе в них желания удобства и нежелания потерь, и сразу же вслед за ними выглянул очередной приступ жаления себя, который, отсрочившись вчера и явно вознамерившись взять за это реванш, подступил по красной ковровой дорожке из всех предыдущих умозаключений. Стало интересно, чует ли Дерек эту стайлзову эмоциональную центрифугу, и что он об этом думает, но тут отец решил наконец ответить, и Стайлз переключился на внешний мир:
- Мне кажется, мы уже говорили об этом Дерек. Ваши дела со Стайлзом – это ваши с ним дела. Я вмешаюсь в единственном случае: если ты его всерьез обидишь (я не про забытую годовщину десятого поцелуя, как ты понимаешь). Тогда я оторву тебе голову, и это не метафора. В любой другой ситуации вы разбираетесь сами. И с прошлого нашего разговора эта моя позиция не изменилась. Что же касается наших с тобой дел: да, я буду доверять тебе, если мы наконец решим этот вопрос в пользу совместных усилий, а не дурацких игр в «Угадай, кто кого обманет лучше». Мне казалось, у нас получалось действовать вместе.
Дерек стиснул зубы, и из той мешанины мыслей, что бестолково носились у Стайлза в голове, вдруг отчетливо выплыла одна, картинкой: он сам, обряженный в белое тортоподобное платье и с платочком в руках, его отец-король во всем могущественном великолепии на троне и лесоруб-Дерек в простом камзоле, неловко приткнувший у ног верный топор, и теперь не знающий, куда ступить на роскошном дворцовом полу и как просить руки принцессы-Стайлза, чтобы за это не отрубили голову. Не удержавшись, Стайлз прыснул, и отец, и Дерек обалдело повернулись к нему – и его внезапно отпустило. Какого дьявола он вообще маялся этими дурнестарадниями, высосанными из пальца, подросткового идиотизма и неудовлетворенного желания привлечь внимание, когда у них позади столько всего, когда Дерек рисковал ради него жизнью и когда, в конце концов, впереди такая куча проблем?! Что бы ни происходило с его эмоциями, мозг у Стайлза работал – пусть часто и неосознаваемо для владельца вторым планом – почти постоянно, и он уже выдал возможные последствия появления почти стаи чужих оборотней. Какого, вместо того, чтобы думать, что делать, Стайлз маялся дурью, корча из себя нежную принцессу? И какого дьявола этим же, пусть и в другой роли, маялся его крутой альфа?!
- Стайлз не пошлет тебя к черту, - великодушно, и плевать, что голос дрожал, сообщил этот самый переживший озарение Стайлз, и, расплетя руки и ноги, встал из кресла и, с осознанием того, что они, кажется, друг друга стоят, и что, наверное, все почти правильно, пересел на диван к Дереку.
Теперь они просто сидели рядом, соприкасаясь лишь плечами и бедрами, но Дерек ощутимо расслабился, да и Стайлзу стало легче. А еще он отлично видел, что отца так и тянет прокомментировать, но он терпит, скрутив себя в бараний рог, и молчит – и Стайлз восхищенно понадеялся, что это наследственное и что он тоже так научится хотя бы к возрасту отца, но лучше бы пораньше, потому что сейчас потрясающе полезное умение вовремя промолчать – это лишь стайлзовы хрустальные мечты.
- Так мы разговариваем или вы выясняете отношения? – поморщился наконец отец, Дерек кивнул и больше тянуть клещами сведения из него не пришлось: он рассказал о приемной семье, о каждом из них, о важных для оборотней правилах, о том, что может принести их появление, и Стайлз его внимательно слушал, чувствуя, что наконец-то погружается в настоящие проблемы, а не в гормонально-эгоистические страдания, которые ему уже изрядно поднадоели. И, от чего стало еще легче, кажется, начинает понимать Дерека. Не до конца, потому что его глупости это никак не отменяло – но хотя бы в чем-то.
- И что ты должен сделать, чтобы соблюсти все правила и обозначить новый статус? – спросил отец в конце концов, и Дерек ответил:
- В идеале я должен пригласить их в свой дом.
- Но дом Хейлов не самое лучшее место для гостей, даже с учетом начатого ремонта.
- Эй, мы вообще-то старались! – встрял неожиданно для самого себя Стайлз, но осекся, когда отец и Дерек одинаково скривились. – Все, все, я понял! Уже молчу! Подумаешь, смайлик на стене им не понравился! И вообще, это была идея Айзека… Да, да, я умолкаю! Рыба, я просто рыба! Мороженая. Молчу.
Кажется, все возвращалось на круги своя.
- Ты можешь позвать их сюда, - предложил отец, и прежде, чем Дерек открыл рот, продолжил. – Твоя стая и так проводит в этом доме больше времени, чем в школе. И ты сам ночуешь здесь чаще, чем у себя. А дом большой.
Дерек молчал, а вот Стайлз промолчать не мог, особенно когда оказывалось нужно заполнить паузу, дав кому-то время – теперь, вернувшись в форму, он все чувствовал и все умел.
- Не можешь прекратить бардак – возглавь его? – хмыкнул он, и отец нарочито радостно развел руками:
- Ну, слава богу, ты хоть чему-то начал у меня учиться, сын!
И Дерек наконец подал голос.
- Спасибо, - тихо сказал он, и отец молча кивнул в ответ. – Я позову их сюда.
И Стайлзу стало совсем спокойно. Не очень, конечно, ко времени: судя по словам Дерека, его приемная семейка составлена вовсе не из белых пушистиков и она еще основательно потреплет им всем нервы, да и не ясно, как на появление еще одной стаи, пусть и не всем составом на время, отреагируют охотники, да и вообще, проблем у них хоть отбавляй – но Стайлз все равно умиротворенно выдохнул и опустил голову Дереку на плечо, почувствовав, что со всеми остальными они разберутся, потому что, кажется, разобрались с главным – с самими собой.