Actions

Work Header

Птица

Chapter Text

Какого, спрашивается, хаоса
нам не хватало, чтоб стать свободными?
© Кот Басё.

Холодный ветер кружил на асфальте хороводы пожелтевших листьев, осенний моросящий дождь скрадывал остатки света, и без того еле пробивающегося сквозь густую облачность. Гущин почти бегом влетел в подъезд, тяжёлая дверь за ним закрылась, оставляя сентябрьскую надоедливую морось позади.

— Что за погода! Как в Питере! — недовольно пробурчал он, перешагнув порог квартиры, стянул промокший китель и снял ботинки, с которых на чистый пол сразу натекла лужица.

В квартире стояла тишина. Странно, вроде у Александры сегодня должен был быть выходной.

— Саш? — неуверенно позвал он и прошёл в комнату. — Ты дома?

Александра сидела на стуле, глядя в телевизор. На экране безмолвно мелькали кадры.

— А чего без звука? — спросил Гущин. — Чего не встречаешь? У меня отпуск с завтрашнего дня, есть что отпраздновать! — он помахал бутылкой вина, купленной в ближайшем супермаркете.

Александра повернулась к нему, и её взгляд Гущину не понравился. Ещё меньше ему понравилась неестественная бледность, заливающая щёки жены.

— Что-то случилось? — он подошёл к ней и попытался обнять за плечи, но Саша слегка отстранилась.

— Год прошёл, — бесцветно сказала она. — Ровно год.

Сейчас он увидел: по телевизору шёл документальный фильм о бедствии на вулканическом острове Канву и героизме российского экипажа. В этот момент экран полностью занимало сосредоточенное лицо Шестакова. Он беззвучно шевелил губами, и выглядело это слегка комично.

Саша потянулась и нажала кнопку. Экран погас, а она так и осталась сидеть с зажатым в руке пультом.

— Саш, — Гущин заглянул в неподвижное лицо жены. — Я дурак.

— Почему?

— Потому что забыл. Сегодня ровно год, как я сделал тебе предложение. Тем более, есть что праздновать. Давай в ресторан поедем? В «Журавль»? — он помахал руками, изображая журавля.

— Нет. Не поедем, — устало вздохнула она. — Есть хочешь?

— Очень, — признался Гущин. — Слона бы съел.

— Слона нет, — Саша даже не улыбнулась. — Макароны с мясом.

Пока Саша двигалась между холодильником, микроволновкой и столом, разогревая и подавая ему ужин, Гущин рассматривал жену, с каждой минутой убеждаясь: что-то не так. Он привык видеть Александру спокойной, улыбчивой, уверенной. Как ни странно, события того кошмарного дня пошли на пользу Сашиному характеру — за год они ни разу не поссорились. Жили, как говорится, душа в душу — образцовая семья молодых, подающих надежды пилотов самой большой авиакомпании страны.

Саша поставила на стол тарелку с аппетитно пахнущими спагетти в мясном соусе и сняла с сушилки два бокала. У неё дрожали пальцы — слишком заметно, чтобы можно было списать на усталость. Гущин достал из ящика штопор, откупорил вино и налил Саше и себе.

— За отпуск? — он поднял бокал. — Или за годовщину?

Саша не ответила, и это было странно. Бокалы соприкоснулись, невесело звякнули. Александра опрокинула в себя вино залпом, как воду. Облизала губы, глубоко вдохнула. После нескольких секунд молчания, когда Гущин молча принялся за еду, Саша вдруг произнесла:

— Лёша, нам надо поговорить.

Гущин поднял голову от тарелки и вопросительно взглянул на жену. Разговоры о работе, новостях и общих знакомых не начинались так, что холодом пробирало позвоночник.

— Давай поговорим, раз надо, — Гущин нацепил на лицо выражение заинтересованности. — О чём?

— Когда мы летели с Канву, в грузовике была пара иностранцев. Вроде бы французы. Всё время обнимались, словно старались друг друга поддержать, — ровно начала она, будто произносила тщательно отрепетированный монолог.

Гущин отложил вилку в сторону и отодвинул тарелку. Аппетит мгновенно пропал, а желудок неприятно заныл. Они никогда не говорили о Канву дома. С избытком хватило комиссий, журналистов, следователей, поэтому дом супругов Гущиных стал местом, где эта тема не поднималась. Ни разу за всё время. Будто не было ничего. Сам Гущин даже наедине с собой не пропускал в голову мысли, которые можно было бы вертеть по спирали если не бесконечно, то очень долго, загоняя себя на кромку безумия.

И начиналась бы эта спираль задолго до острова.

Нет, он и сейчас не собирался обдумывать.

Однако Саша сидела напротив, напряжённая до предела, с прямой спиной и переплетёнными в замок пальцами, с явным, непреклонным намерением рассказать историю про каких-то французов, на которых Гущину было, честно говоря, глубоко наплевать. Он вымучил кривую улыбку:

— И что?

Саша вздохнула и ещё сильнее переплела пальцы, так, что суставы побелели.

— Они вдвоём переправлялись в последней партии. Сидели рядом со мной. Так и сидели, прижавшись друг к другу, он её по лицу гладил, говорил что-то, успокаивал... — Саша чуть прикрыла глаза, погружаясь в воспоминания, но резко открыла снова, и немигающий взгляд упёрся в Гущина. — А потом корзина лопнула, и люди стали падать. Она сорвалась, повисла в воздухе, он её за руку перехватил, пытался удержать...

Гущин протянул руку и успокаивающе сжал запястье супруги.

— Саш, может, не надо? Всё уже позади.

— Нет, Лёша, я должна. Я ведь себе поклялась тогда, что если мы выберемся...

Воспоминания всё-таки выплеснулись, затопили горячим и горьким, сжали горло. Гущин тоже кое-что себе обещал. Если выберутся. Обещал, но...

— Ты меня слушаешь, Лёша?

Он встряхнул головой, избавляясь от тумана в голове, и посмотрел на Сашу. Она побледнела ещё сильнее, и теперь это нельзя было списать на блики экрана. Губы подрагивали, кривились как-то болезненно. Гущин с запозданием заметил, что до сих пор стискивает её запястье, причиняя боль, и разжал хватку онемевших пальцев. Саша потёрла пострадавшую руку и рассеянно потеребила выбившуюся из строгой аккуратной причёски прядь волос.

— Он не смог её удержать, — продолжила Александра, словно и не прерывалась на несколько долгих мгновений, пока Гущин барахтался в паутине прошлого. — А когда она сорвалась, он отпустил сетку и... следом за ней. Он мог бы спастись, удержаться, у него положение удобное было, но он не захотел. А я за мгновение до этого посмотрела в его глаза. И когда он... упал, я испугалась, что ты сейчас тоже так...

— Как? — глухо переспросил Гущин, не узнавая собственный голос.

— А вот так. Уйдёшь за грузовиком в океан, забыв, что двести человек за спиной! — её голос сорвался на сдавленный вскрик, и она беспомощно, по-детски зажала себе рот ладонью, пытаясь остановить рвущийся всхлип.

Повисла тишина, прерываемая лишь тяжёлым, резким дыханием Саши. Гущин молчал, не в силах оторвать взгляд от жены. Это был момент истины. Причина, по которой история с Канву стала для них табу.

— Ты знала? — выдавил наконец Гущин. Каждый звук, прежде чем его удавалось вытолкнуть, вставал попрёк пересохшего горла горячим комком.

Саша кивнула. Молчаливый вопрос «Откуда?» завис в воздухе, не прозвучав, но она предпочла ответить:

— Я не слепая, Лёша. Хоть и баба, — едкость не скрыла тень обиды. Она горько усмехнулась: — Я целый год каждый день думаю о том, что тебе жизнь коверкаю, держу, как на привязи. Не знаю, что у вас случилось, но я слишком уважаю Зинченко. И тебя... уважаю.

«Ничего у нас не случилось. Ни-че-го, — вертелось на языке у Гущина. — И никаких "нас" никогда не было».

Он смолчал и отвёл взгляд.

— Я поклялась себе, что поговорю с тобой, если мы... выживем. Все. И мы выжили, а я вот только сейчас решилась, — голос Саши донёсся до него как сквозь слой шумоизоляции.

Он смотрел в тёмное окно на ползущие по стеклу капли сентябрьского холодного дождя. Как же так получилось, что больше года прошло с того дня, а он и не заметил, будто провёл месяцы в летаргическом сне? Год, чёртов долбаный год!

— Я бы этого не сделал, — мрачно сказал он в пространство. — Я бы не угробил самолёт. Всё равно до последнего бы боролся.

Саша невесело засмеялась. В её глазах плескался страх. Запоздалый, нелогичный.

— Но ты думал об этом.

Гущин не стал спорить. Он не знал, не помнил, не хотел вспоминать. Но воспоминания упрямо скреблись, пытаясь выбраться наружу. Он держался, отталкивая их в дальние уголки разума, пытался выиграть время в этой неравной схватке с самим собой.

— Лёша, — Александра встала, обошла стол, встала за спиной окаменевшего Гущина и обняла за плечи. — Я когда в кабину вошла, ты даже голову не повернул. Спросил только: «Что с Зинченко?», а я твоё лицо видела... У тебя глаза были, как у того парня в корзине. Безумные. Будто весь мир потерял. Я дура была, что согласилась тогда замуж выйти. Думала, что всё забудется, перегорит.

— Прости меня, Саша, — покаяние вместе с окончательным признанием вырвались изо рта Гущина раньше, чем мозг успел обработать запрос. — Я не должен был с тобой так.

— Мне тебя упрекнуть не в чем, — задумчиво произнесла Александра, размыкая объятья и отходя к окну. — Ты ничем меня не обидел. Только вот... — она на мгновение запнулась, — глаза у тебя теперь мёртвые. Да и сам ты как неживой. Не могу я больше так. Хватит, достаточно в семью играть. Друзьями мы и так останемся, без всего этого фарса.

Она отвернулась к стеклу и застыла. Она была права. От первого и до последнего слова.

Гущин хотел что-то сказать, оправдаться. За свою ложь, за попытки создать видимость тихого семейного счастья. За свою слабость, за то, что не нашёл в себе силы прервать эту молчаливую ложь, в которой они погрязли.

Он лихорадочно искал нужные слова, которые, возможно, он должен был сказать Саше, но в голове звенела пустота и лёгкость. На заднем плане бесновалось всё то, что он так старался не помнить. Оно беспощадно и неотвратимо грозилось прорвать наконец завесу апатичного полусна минувшего года.

— Спасибо, Саш, — эти слова показались самыми искренними и правильными.

Она кивнула, не оборачиваясь, а Гущин встал из-за стола и пошёл собирать вещи. Пустая телесная оболочка с примитивной подпрограммой наполнялась эмоциями. Было страшновато, но почему-то радостно. Боль была похожа на покалывание в онемевшей от неудобного положения конечности, когда кровообращение постепенно восстанавливается.

Квартира Саши вдруг показалась незнакомой. Будто он по ошибке зашёл в чужой дом, зачем-то распихал по шкафам свои носки, оставил в ванной бритву и зубную щётку.

Все его вещи уместились в одну дорожную сумку. Он перекинул через плечо широкий ремень, аккуратно положил ключи на полочку в прихожей и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Щёлкнул, захлопываясь, автоматический замок, отрезая его от чужой жизни.

По правде сказать, идти Гущину было некуда, но сейчас это не имело совершенно никакого значения.

***

Понимание правильного и неправильного у Алексея Гущина всегда было сдвинуто под странным углом и временами принимало весьма спорные формы. Но даже глядя на ситуацию сквозь призму собственного неординарного восприятия, он понимал: его болезненная влюблённость в собственного командира была неправильной. Зинченко ни разу не давал повода думать в таком направлении.

Первое время разумом Гущин всё отлично понимал, но наваждение ворвалось в жизнь, доводам рассудка не внемля. Всё началось с первого же дня, в тренировочном центре, когда в тесном пространстве кокпита Гущин жадно вдохнул сладковатый аромат старомодного парфюма и у него закружилась голова. Он испугался, повёл себя как мальчишка, огрызнулся на замечание Зинченко про эшелон, а потом испытал даже некоторое облегчение, когда его выставили. Ничего хорошего это волнение не сулило ни сейчас, ни в будущем. Возможность забыть, вычеркнуть сомнительный эпизод из жизни...

Вообще-то, подобный опыт у Гущина имелся. Не то чтобы обширный — так, мимолётная, краткая связь, её даже романом назвать язык не поворачивался. В лётном училище его соседом в общаге оказался тонко-звонкий белокурый юноша Олег, больше похожий на симпатичную девочку, а не на будущего лётчика. Скомканные торопливые объятья под казённым общажным одеялом, неуклюжее трение жаждущих физической близости тел — это было вызвано скорее гормональным бумом и отсутствием альтернатив, нежели взаимными эмоциями. В напряжённом учебном графике на девушек не оставалось времени. А потом девушки всё-таки появились: у Гущина — красавица Марина, у Олега — Катя, такая же тоненькая и хрупкая, как и сам Олег. И они, не сговариваясь, дружно забыли о странной связи, свели на нет и вместе бегали на свидания к девчонкам. С женщинами Гущину было... интереснее. Понятнее. Он без сожаления перевернул страницу собственной биографии, лишь отметив, что да, и это попробовал. Не сказать, что остался в восторге, но и отвращения или сожаления от случайных воспоминаний не испытывал. В конце концов, инструкций на жизнь не написано, всё приходится постигать своим опытом — Гущин обычно именно так и поступал.

А потом случился Зинченко. Невозможный и вредный, способный, казалось бы, вызывать лишь безотчётный страх и неприязнь, но, вопреки логике, пробудивший в гущинской душе совершенно другие чувства. И эти чувства неумолимо прорастали внутри, пускали мощные корни, развивались, подчиняясь лишь собственным законам и никому не известным схемам. Постепенно душащее влечение переплелось с уважением, восхищением, признательностью, пока наконец Гущин не понял с ужасом: он влип. Влип по самый блестящий козырёк новенькой пилотской фуражки. И выкарабкаться ему теперь будет ох как трудно.

Самым сложным оказалось принять в себе это новое всепоглощающее чувство. Примириться с жаром, который прошивал насквозь всё тело, стоило им с Зинченко нечаянно соприкоснуться плечами. Он пытался бороться, отчаянно барахтался, цеплялся за Сашу, понимая, что это не то, давил в себе наваждение, пока в итоге ночью, в Сашиной постели, его не настигло понимание, беспощадное, не подвергающееся сомнению: попытка провалилась. И Гущин бороться перестал. Как лайнер с выключенными двигателями, он начал спуск вниз.

Финалом почти неконтролируемого планирования, всё больше похожего на падение в «штопоре», стал эпизод драки на борту с Петрицким. Тогда, впервые за всю историю сомнительных решений Гущина, его накрыл ужас от осознания неминуемых последствий: теперь его вышвырнут из «Пегас-авиа», и Зинченко он больше не увидит. Он не думал тогда ни о Саше, ни об отце и его осуждающих речах — Гущина сковал ледяной страх потери регулярного общения со своим командиром. Это стало его наркотиком. Всё, чего он хотел, — видеть, летать вместе, пусть иллюзорно, но сливаясь в единое целое: он, Зинченко и самолёт. О большем Гущин и не мечтал, зная, что надежда в данном случае неуместна и бессмысленна. Только тело его подводило раз за разом — от запаха, от голоса, от взгляда командира Гущин задыхался и сгорал в жарком пламени, страшась, что Зинченко заметит. Но тот, казалось, не замечал, лишь изредка в его нечитаемом взгляде вспыхивало что-то, что Гущин не мог однозначно идентифицировать.

К удивлению Гущина, Зинченко вступился за него перед разъярённым Шестаковым. Казалось бы, зачем уважаемому лётчику поручаться за неуравновешенного стажёра, разбившего физиономию одному из акционеров компании прямо на борту? Гущин размышлял об этом недолго: успокоился на том, что Зинченко таким образом решил отплатить за благополучно разрешившийся инцидент с турецким боингом.

Но на платформе аэроэкспресса, устав кричать и размахивать руками, Гущин вдруг замер, встретившись глазами с тёмным взглядом командира. И от этого незнакомого взгляда его словно окатило кипятком. Намёк на ответный интерес? Или очередная завиральная идея, бредовая смесь реальности и собственных болезненных желаний?

Уж что-что, а завиральные идеи в гущинскую голову приходили с завидным упорством, а главное — постоянством.

Позже, сидя за спиной Зинченко в кабине ТУ-204, летящего на сотрясаемый подземными толчками вулканический остров Канву, Гущин в иррациональном приступе дурного предчувствия поклялся себе, что признается, как только они окажутся на земле, потому что дольше так продолжаться не может. Как будто понял тогда, что их жизни скоро окажутся под нешуточной угрозой. Смелое решение и данное себе обещание усмирило тревогу.

А потом под ногами эта самая земля горела, и было ясно как день: сейчас не время для шокирующих признаний. Плавился бетон полосы, полыхали рушащиеся конструкции того, что ещё недавно было аэропортом, а Гущин лишь повторял про себя эту клятву, как молитву, не глядя ни на падающий с небес, ни на растекающийся под ногами огонь.

Пылающее море лавы, несущее смерть, расползалось широко, насколько хватало глаз. Мучительные минуты ожидания, когда опрокинется водонапорная башня и тонны воды смоют с полосы горящее топливо, давая шанс спастись злополучному борту 117. Безмолвная надежда испуганно притихших пассажиров. Картина локального апокалипсиса воспринималась тускло и бесцветно. Зато перед глазами отчётливо стояло лицо Леонида Саввича, его короткие и редкие улыбки. Память о случайных прикосновениях жгла кожу сильнее лавы извергающегося вулкана. Всё это выстроилось в единое полотно и стало спасительным маяком. Маяк вёл Гущина по узкой горной тропке, а потом и по разрушающейся прямо под шасси взлётной полосе. И именно тихая молитва-клятва заставляла сжимать онемевшие пальцы на трясущемся штурвале, не допуская ни мига сомнений. Ни когда они с Зинченко связывали свои самолёты тросом в воздухе, ни когда переправляли людей с борта на борт в погрузочной сетке над бездной.

Гущин чувствовал каждый миллиметр этого спасительного моста и каждое движение управляемого им самолёта. А заодно и грузовика, за штурвалом которого был Зинченко. Мозг работал чётко, словно отлаженная компьютерная система, а тело уверенно откликалось на подаваемые этой системой сигналы. Ему вспомнился фантастический фильм, где двух пилотов объединяла нейросвязь. Видимо, в те минуты они с Зинченко были связаны — надёжно, нерушимо.

Их время закончилось. Грузовой борт окончательно выработал скромный запас топлива и с пугающей грациозностью нырнул носом навстречу смертельным волнам раскинувшегося внизу океана. Ставший бесполезным трос, разорванный клок корзины и какие-то железки с пассажирского борта последовали за грузовиком. У Гущина остановилось сердце. Он был готов поклясться — оно действительно пропустило несколько ударов. Кровавый туман наполнил разум, и идеально работающая до сих пор система дала сбой, утопая в липком мареве боли. Эта боль, взорвавшаяся внутри, заполнила собой каждую клетку тела и оказалась столь чудовищной, что на мгновение промелькнула мысль: а ну это всё к чёрту! Руки опасно дёрнулись на штурвале — не вверх, а вниз.

Но реальность беспощадно вернулась: вскриками в салоне, тревожно мигающими приборами и жестоким пониманием, что Зинченко, возможно, ценой собственной жизни спасал людей, которых Гущин убьёт, если сдастся эгоистичному отчаянию. Эта мысль придала сил. Он стиснул зубы до скрипа и штурвал до боли в пальцах, и самолёт начал набирать высоту.

Ведь он о Саше даже не вспомнил тогда. Существовала только беснующаяся, выгрызающая внутренности боль с привкусом гаснущей надежды на чудо. Многоголосая, столикая человеческая масса в салоне за спиной криками выплёскивала из себя едкий ужас перед нависшей смертью.

Чудо случилось. Зинченко вошёл в кабину, израненный, с окровавленным лицом, придерживая травмированную руку. Боль отпустила мгновенно, и её место занял непроглядный туман. Вот тогда Гущин по-настоящему испугался, что не справится с аварийной посадкой. Они сидели в кабине вдвоём, так мучительно близко...

— Я хотел вам сказать... — проговорил Гущин, но встретил напряжённый взгляд Зинченко и осёкся. Пришлось выворачиваться: — Я там немного нахамил в аэропорту...

— Немного? — от хриплого голоса кровь ударила в голову и болезненно забилась в висках, а внутренности снова скрутились в тугой узел, теперь уже от болезненной жажды.

Он бы прямо там отдался командиру полностью, в кабине полумёртвого самолёта. Разум сбоил, его бросало то в жар, то в холод, паническая атака давила на трахею, мешая дышать. Гущин понял, что устал. Смертельно устал.

— Соберись, стажёр, — несгибаемый Зинченко видел его смятение, а Гущин даже не пытался скрыть. — Ты сможешь.

И Гущин смог. Иначе невозможно было — ведь сам Зинченко верил в него. Он бы не осмелился обмануть доверие командира.

В Елизово медики оказали потрёпанному экипажу первую помощь, предложили госпитализацию Андрею и Зинченко — у них травмы были серьёзнее, чем у остальных, — но настаивать не стали. Потом подошли улыбчивые представители нового, недавно открывшегося отеля и пригласили последовать за ними. На аэропортовой парковке стояли два просторных автомобиля представительского класса, куда под вспышками камер погрузили героический экипаж. Вместо размещения в убогой совдеповской гостинице лётного состава их повезли в фешенебельный отель, где ждал с приморской щедростью накрытый стол в приотельном ресторанчике и уютные просторные номера с выглаженным постельным бельём, махровыми халатами и одноразовыми душевыми тапками.

Отель с броским названием выгодно засветился в новостных сводках, обеспечив себе имидж «того самого, который героев принимал», а экипаж злополучного 117-го получил кратковременный отдых по высшему разряду, что, несомненно, оказалось очень кстати: они хоть немного расслабились в тепле и уюте. Андрей и Вика держались за руки, о чём-то тихонько разговаривая, Валерка увлечённо болтал со Светой, пытаясь произвести на неё впечатление, а Александра то и дело посматривала на Гущина с доброжелательной настороженностью.

Когда лица присутствующих зарумянились от алкоголя, верхние пуговицы на аккуратно застёгнутой сменной форме сами собой расстегнулись, а разговоры и смех стали громче, Зинченко поднялся из-за стола, неловко придерживая перебинтованную руку. Сдержанно извинившись и пожелав всем спокойной ночи, он покинул ужин.

Гущин сорвался следом, выждав вежливые... секунд сорок. Чудом не опрокинул стул. Александра что-то удивлённо спросила вслед, но он не услышал. Он пылал решимостью исполнить данное самому себе обещание.

— Леонид Саввич, — окликнул он Зинченко, когда командир уже взялся за ручку двери своего номера. — Поговорить бы...

Зинченко замер, не оборачиваясь, а Гущин терпеливо стоял, беспомощно разглядывая спину командира. Когда тот наконец медленно развернулся, все заготовленные слова вылетели из головы — Зинченко смотрел холодно и отстранённо. Как на незнакомца.

— Не надо нам сейчас разговаривать, стажёр. Все сегодня устали. Давайте лучше спать.

Гущин упрямо помотал головой и двинулся к Зинченко, не чувствуя под ногами пол. Словно опять оказался в кабине самолёта с одним полурабочим двигателем внутри грозового фронта. В мятущемся разуме навязчиво мигала тревожная сигнальная надпись, но остановиться он не мог. Осторожно взяв командира за плечи, он задвинул его в приоткрытую дверь и вошёл следом, отрезая себе путь назад. Дверь закрылась, и они оказались в полной темноте.

— В чём дело, стажёр? — изумление в голосе Зинченко зашкаливало.

Усталость, ужас, напряжение одномоментно ударили, сбив с ног в прямом смысле. Гущин обречённо рухнул на колени перед командиром, прижался пылающим лицом к спасительно прохладной пряжке ремня форменных брюк.

— Да что же вы творите, Гущин? — возмущённый голос Зинченко донёсся до него как сквозь вату. — Вы с ума сошли? Головой при посадке приложились?

— Я полосы не вижу, Леонид Саввич, — прошептал в ответ Гущин, пьяный от близости и смелый от ледяной камчатской водки. — Какая уж тут посадка...

Сильная ладонь, замотанная бинтами, коснулась его волос ласково и покровительственно, и Гущин едва сдержал стон — казалось, что прикосновение пришлось по оголённым нервам. Он приблизился к своему пределу. Дальше — или падение, или... мягкая посадка. На краткий миг в это поверилось — так ласково чужие пальцы перебирали его волосы.

— Нет здесь полосы, Гущин, — Зинченко ответил очень тихо, но стальные нотки звенели отчётливо и ясно. — Уходите на запасной аэродром.

Он сделал шаг назад, и Гущину, безвольно замершему в позе предельного доверия, не оставалось ничего, кроме как, пошатываясь и наощупь цепляясь за стены, подняться на ноги. Щёлкнул выключатель, а следом замок, эти звуки показались оглушительными. Горло наполнилось горечью. Яркий свет ударил по глазам, лишил зрения.

Оказавшись за дверью, Гущин сделал несколько тяжёлых шагов, не понимая, куда идёт. Правильно ли выбрал направление. А потом это стало безразлично. Он привалился к стене и сполз по ней, удобно устраиваясь на полу гостиничного коридора. Двигаться не было ни сил, ни желания. Он уставился на геометрический узор коврового покрытия и начал считать ромбы. А потом квадраты. А потом какие-то закорючки.

Он насчитал их очень много, десятки или даже сотни, а пришёл в себя, от того, что его кто-то тряс за плечи. Он нехотя оторвался от своих увлекательных арифметических упражнений и увидел перед собой встревоженное лицо Александры.

— Алёша! Лёша, тебе плохо? Может, врача позвать?

Гущин отрицательно потряс головой. Плохо ему точно не было, было почти хорошо. Почти. Идти никуда не хотелось, зато провести оставшуюся жизнь за подсчётом интересных геометрических фигур казалось весьма привлекательной идеей. Он снова скользнул взглядом по ковру, но сознание кратковременно прояснилось. Гущин внезапно улыбнулся, давя подступающий к горлу приступ истерического веселья.

— Замуж за меня пойдёшь? — отчаянно спросил он, цепляясь за истончившуюся нить рассудка. — А, Саша?

— Да, Гущин. Пойду.

Запасной аэродром принял его аварийный лайнер за миг до катастрофы.

***

— Эй, мужик, ты чё? Не помер, часом?

Гущин открыл глаза, и его взгляд упёрся в помятую физиономию. В ноздри ударил запах трёхдневного перегара. Бурный поток воспоминаний отпустил не сразу, а когда разум наконец прояснился, он осознал, что сидит в детском домике на дворовой площадке. Куцая крыша не защищала от дождя, даже наоборот — вода собиралась на тонкой жести и стекала вниз аккурат ему за шиворот.

Местный алкаш, облюбовавший то же ненадёжное укрытие, что и Гущин, протиснулся внутрь и плюхнулся напротив, мудро устроившись на краешке — так дождь не попадал на одежду.

— Ну, здорово! Тебя как зовут-то? Я Василий.

Василий явно жаждал общения: он дружелюбно протянул руку. Гущин пожал предложенную ладонь на автомате.

— Алексей.

Василий с гордым видом достал из-за пазухи бутылку — крайний жест приветливости и человеколюбия.

— Выпьем, Лёха?

— Благодарю, — Гущину удалось наконец окончательно прийти в себя. — Мне пора.

Он встал, с трудом разогнул затёкшие колени, поёжился и, подхватив сумку, пошёл прочь. Вслед раздалось какое-то невнятное ругательство. «Подумаешь, какой гордый! Брезгует». Ветер продувал мокрую одежду насквозь.

Надо было бы подумать о гостинице, но индикатор заряда на экране телефона уныло показал одно деление — вряд ли он успел бы найти что-то подходящее. О том, чтобы поехать к отцу в таком виде, с дорожной сумкой впридачу, даже и речи не могло быть. Гущин набрал номер Андрея.

Уже сидя в такси, Гущин подумал, что, кроме бортпроводников того самого 117-го — Вики и Андрея, — у него и друзей-то нет. Все старые приятели растерялись, пока его мотало по стране в поисках неба и счастья. А эти вроде бы общие, семейные — его и Александры. Две свадьбы отгуляли чуть меньше года назад, потом встречались на праздниках, если позволял рабочий график, ездили друг к другу в гости, даже обсуждали возможность совместного отдыха под пальмами... Он задумался на секунду, хорошо ли в такой ситуации ехать к ним — без Саши, одному, да ещё и с известиями о расставании...

Тёплое, мерно урчащее нутро машины убаюкало, и он не заметил, как задремал, так и не найдя правильного ответа. Безупречное знание этикета никогда не входило в число достоинств Алексея Гущина.

Chapter Text

Андрей с Викой жили на другом конце Москвы, поэтому, когда таксист разбудил Гущина у нужного подъезда, стрелки наручных часов уверенно подбирались к полуночи. Его охватило чувство неловкости: наверняка Вика будет недовольна поздним визитом, а учитывая её положение...

На удивление, Вика встретила гостя спокойно и деловито. С энтузиазмом настоящего профессионала она практически в коридоре раздела мокрого насквозь Гущина и затолкала в ванную, вытряхнула из его сумки сырой китель, достала сухую одежду, ворчала только, что, мол, негоже так обращаться с лётной формой.

Гущин вышел из душа окончательно отогревшийся. На кухонном столе для него стояла тарелка с аккуратно нарезанными бутербродами и большая чашка ароматного кофе. Вика шуршала чем-то в комнате, тихо работала стиральная машина, приводя в порядок гущинский гардероб.

— Вик, да не надо, — попытался было остановить её Гущин, заглянув в комнату. Стюардесса ловко чистила щёткой его китель.

Она только махнула рукой и, поморщившись, потёрла поясницу — отяжелевший живот явно причинял дискомфорт.

— Иди поешь уже.

Андрей вышел откуда-то из тени коридора и, взяв его за плечо, потянул за собой. Они устроились за кухонным столом, и Гущин мысленно взмолился, чтобы друг его сейчас ни о чём не расспрашивал. Обсуждать ничего не хотелось, он сам ещё с трудом ориентировался в одномоментно изменившейся реальности.

Его надежды оказались напрасными. Сначала разговор лениво петлял между пустыми вопросами о здоровье, работе и новостях, но потом Андрей таки не удержался.

— Ты с Сашей поссорился?

Гущин промычал что-то нечленораздельное, с аппетитом жуя бутерброд. Его молодой и здоровый организм беспощадно напомнил, что поужинать так и не удалось, и сейчас чувство голода перебивало все остальные. Андрей ждал ответа, а Гущин методично пережёвывал хлеб с ломтём колбасы и думал, как этот ответ сформулировать.

Поссорились? Да нет, вполне мирно расстались.

— Расстались, — буркнул он с набитым ртом.

Брови Андрея удивлённо взметнулись вверх.

— Ну так уж и расстались... Помиритесь.

— Нет. Мы не ссорились. Просто расстались.

— Выгнала?

— Можно и так сказать.

На лице Андрея отразилась напряжённая работа мысли. Гущин наконец проглотил остатки нехитрого позднего ужина и сделал глоток сладкого кофе.

— И причина есть? — вкрадчиво поинтересовался Андрей. В его глазах светилась тревога.

— Угу, — не стал лукавить Гущин.

— И давно это у тебя? — упорствовал Андрей. — Причина твоя?

— Давно, — снова согласился Гущин, прихлёбывая кофе. Вспомнилась посадка в петропавловскую грозу, когда тёмная жидкость подрагивала на самом краешке стаканчика, позволяя ему контролировать неустойчивое положение стального тела лайнера. — Ещё до Канву. Андрюха, давай не будем об этом.

— Год прошёл, — сказал Андрей.

Да что они, сговорились, что ли? Дался им этот год.

— Угу, — Гущин перешёл в режим согласия со всем.

Андрей нахмурился и вопросов больше не задавал, однако смотрел настороженно и осуждающе. Неясно было, что именно осуждает друг: то ли предполагаемую супружескую неверность, то ли тот факт, что Гущин про «давнюю причину» ничего ему не рассказывал.

Утром нещадно болела шея и спина: сон в неудобной позе калачиком на узком диванчике, которого не хватало рослому Гущину ни по ширине, ни по длине, принёс ожидаемые малоприятные результаты. За завтраком Андрей был мрачнее тучи, а Вика заметно нервничала: мяла в руках салфетку, то и дело поглядывала на мужа и слишком явно старалась не смотреть на Гущина. Его сумка была аккуратно собрана: Вика успела не только постирать, вычистить и выгладить его промокшую одежду, но и уложить её и даже начистить до блеска ботинки. Гущин начал было благодарить, но натолкнулся на взгляд Андрея и осёкся на полуслове.

— У тебя выходной сегодня? — Андрей нарушил ставшее неловким молчание.

— Отпуск, — отозвался Гущин. — Со вчерашнего дня.

— К отцу поедешь? — равнодушно спросил Андрей и добавил, будто пояснил: — Мне на работу через час выезжать.

Гущин взглянул на друга и всё понял. Мало того, что однокомнатная Андрюшина хрущёвка была не слишком удобна для приёма гостей, так ещё и фактически холостой теперь Гущин становился опасным, с точки зрения новоиспечённого мужа, объектом. И в их уютном семейном гнёздышке, готовящемся принять первенца семьи стюардов, он был лишним.

— Да нет, Андрюх, — Гущин хлопнул друга по плечу и встал из-за стола. — Жильё постараюсь подыскать.

Андрей успокоенно кивнул. Гущин поторопился собраться, на прощание искренне поблагодарив друзей — в любом случае они его немало выручили. В узкой прихожей Вика поспешно протиснулась в дверь следом за ним и, оказавшись на лестничной площадке, протянула Гущину связку ключей и аккуратно сложенный листочек в клеточку.

— Возьми, — она говорила вполголоса, инстинктивно поглаживая округлившийся животик. — Это от бабкиной дачи. Там никто не живёт сейчас, вдруг ты быстро квартиру не найдёшь — сам знаешь, в Москве с этим непросто. Можешь пожить. Дом там тёплый, баня, печка, магазин в посёлке круглый год работает... Электричка до Москвы прямая, час двадцать всего, а на экспрессе и того меньше.

— Да ладно, Вик, я разберусь — начал было отнекиваться Гущин. — В гостиницу, если что, поеду.

— Перестань ломаться, Лёша. Какая гостиница в Москве, ты не сын Рокфеллера. Траву мне там скосишь, а то выросла выше забора, под снегом поляжет, весной развезёт — туда не пройти будет. Мы с Андрюхой ещё не скоро выберемся, а ты в отпуске... и, как я понимаю, свободен, — она сунула ключи с бумажкой ему в руки. — Помоги, а?

— Свободен, как птица в полёте! — Гущин дурашливо подпрыгнул и взмахнул руками, изображая птицу. Потом стал серьёзным: — Спасибо тебе, Вик. Ты настоящий боевой товарищ.

Вика в ответ только кивнула. Спустившись на один лестничный пролёт, Гущин вдруг оглянулся. Вика по-прежнему стояла и задумчиво смотрела ему вслед.

— Слушай... А ты Зинченко давно видела?

Она на секунду замешкалась.

— Недели две назад, когда предродовой отпуск оформляла в кадрах. Да и то мельком, через стекло. А что? Он же вроде с Сашей летает...

— Летает, — что-то больно кольнуло в груди, и Гущин невольно поморщился.

Махнув Вике рукой, он бегом спустился по лестнице и, оказавшись во дворе, с удовольствием вдохнул влажно-пряный запах ранней осени. Неприятное, скомканное прощание с Андреем против Викиной заботы, которую она тактично замаскировала под просьбу помочь с хозяйством — будто не она оказывает любезность, а его просит, — Гущин совсем запутался в отношениях с друзьями. Вот и думай потом, кто из них друг, а кто — подружка...

Причин для веселья вроде бы и не было, но он всё равно улыбнулся просветлевшему после ночного дождя небу. Он снова начинал чувствовать себя свободным. И это чувство было по-настоящему прекрасно.

Тучи над Москвой снова собирались в непроглядную серую пелену, и Гущин справедливо рассудил, что будет лучше, если он приедет за город пораньше, в Москве не задерживаясь. Спать в нетопленном деревенском доме, выстуженном холодными ночами и промозглой погодой последней недели, его не прельщало. Риелтор, с которым Гущин пообщался по телефону, вариант для съёма подыскать пообещал, но не раньше пятницы.

— Сами понимаете, — пояснила она, — лето закончилось, дачники возвращаются, студенты приехали, им жильё нужно. Осенью всегда дефицит.

Это значило, что Гущину как минимум пять дней, а то и больше, придётся как-то перекантоваться. Раз уж Вика проявила трогательную заботу, то причин не воспользоваться её предложением он не видел. Да и траву вроде как пообещал скосить.

От электрички до маленькой, в десяток домов, деревушки было километра два — не больше двадцати минут пешком. У самой станции нашёлся вполне приличный продуктовый магазин, откуда Гущин вывалился с джентльменским набором из яиц, картошки, батона колбасы и двух буханок хлеба. Воздух пах листвой и свежескошенным сеном, на обочине грунтовой дороги жевала пожухлую осеннюю траву флегматичная корова.

Он без труда нашёл по небрежно начерченной Викой схеме вполне крепкий на вид домик с заросшим садом. У задней стены под навесом кривилась поленница с почерневшими, но вполне пригодными для топки дровами.

Внутри оказалось уютно, но очень пыльно. Первым делом Гущин растопил добротно сложенную кирпичную печь. Весёлый треск дров прибавил очарования деревенскому интерьеру. Дело оставалось за малым — немного прибраться, чтобы клоки пыли не забивались в ноздри.

— Дом, милый дом, — протянул Гущин, оглядываясь и намечая для себя фронт неотложных работ. Влажная уборка и подготовка спального места. А потом можно заняться и поисками хозяйственного инвентаря для работы на участке.

Гущин увлечённо размахивал шваброй с намотанной на ней тряпкой. В этом нехитром занятии он нашёл некий философский смысл — так и в жизни: сначала надо вымести всю паутину, пыль и мелкий мусор, а потом уже на расчищенном пространстве можно попробовать подумать и о дальнейшем... Впрочем, философские изыски в число его талантов тоже не входили.

— Мы друзья, перелётные птицы, — громко пропел он, очередной раз полоща тряпку в большом оцинкованном ведре. Он уже переместился на террасу, осилив большую часть влажной уборки, немного устал, но был очень доволен собой. — Только быт наш одним нехорош... На земле не успели жениться. А на небе жены не найдёшь...

— Эй, перелётная птица, — окликнули его за спиной. — Ты откуда такой тут?

Он обернулся. Пожилая женщина зябко куталась в большой серый платок и пристально разглядывала его сквозь толстые стёкла «плюсовых» очков.

— Я... — Гущин растерялся, но ненадолго. — Я коллега Виктории. Бывший, — быстро поправился он. — Виктория Александровна попросила за домом посмотреть, траву скосить...

— А, — расслабилась собеседница и сокрушённо покачала головой. — Вика-то совсем не приезжает. Травой всё заросло. Вот когда Марья Григорьевна, бабка ейная, жива была, она тут всё в порядке держала.

— Ей рожать скоро, — пояснил Гущин и поспешно представился: — Меня Алексей зовут. Можно Лёша. Гущин.

— Зоя Степановна я, соседка, — ответила женщина и недоверчиво оглядела внушительную фигуру Гущина: — А ты тоже стюардесса, что ль, Лёша?

— Нет, — Гущин усмехнулся и бросил отжатую тряпку на пол. — Я лётчик. Второй пилот самой большой авиакомпании страны.

— Лётчик — это хорошо, — одобрила Зоя Степановна. — Птица, значит, перелётная. Ну ладно, птица, я пойду. Если что надо — заходи, — она махнула рукой в сторону соседнего участка. — Там дыра в заборе, чтоб за околицей не обходить.

— Взаимно, — уже в спину ответил ей Гущин. — Зоя Степановна, если чего помочь надо — зовите. Я всё равно в отпуске.

Соседка заинтересованно оглянулась.

— Поросёнка надо заколоть. Сумеешь? А то Мишка, сволочь, божился, что поможет, а сам в запой ушёл.

Гущин прикинул свои навыки в деле забоя домашней скотины. Нет, опыт у него имелся, но не сказать чтобы слишком богатый. Пару раз кур бил, утку однажды... А поросят как-то не приходилось. Но можно было посмотреть в интернете — по приезду он мельком глянул на экран телефона, вроде там высвечивался значок 3G.

— Сумею, — уверенно ответил он. — Мы, лётчики, всё умеем!

— Ну приходи тогда, как закончишь чистоту наводить, птица. Я тебя с пациентом познакомлю.

Гущин пообещал, что обязательно придёт.

***

На экране телефона красовались три неотвеченных вызова: два от Саши и один от отца. Гущин, не раздумывая, набрал номер жены. Бывшей жены. Или ещё не бывшей? Как теперь правильно думать об Александре, он пока не решил, а пока размышлял над этим вопросом, Саша ответила на звонок.

— Ты где, Лёша? — начала она с места в карьер.

— В Подмосковье, — ответил Гущин. — В дальнем.

— Твой отец звонил. Я не знаю, что ему говорить.

Гущин чертыхнулся сквозь зубы. В своей необъяснимой и, если вдуматься, ненормальной эйфории он совершенно позабыл, что нотации и упрёки за разрыв с Сашей ему так или иначе придётся выслушивать. Внутренней готовности он не чувствовал, поэтому сейчас всерьёз озадачился тем, как бы оттянуть момент задушевной беседы с отцом.

— Ну, — поторопила Саша на другом конце провода и, не дождавшись ответа Гущина, наконец догадалась: — Не хочешь, чтобы он пока знал о разводе?

— Мы ещё не развелись, — огрызнулся Гущин.

— Хорошо, — легко согласилась Саша. — Давай тогда не будем говорить, пока штампы не поставим. Кстати, нам надо в ЗАГС вместе сходить и заявление написать.

— В ЗАГС? Вместе? — уточнил Гущин на всякий случай.

Процедура развода представлялась ему такой, как показывают в кино: с адвокатами от каждой из сторон, суровым судьёй и множественными вопросами о причинах и мотивах. От подобной перспективы его прошиб холодный пот.

«Причина развода: Гущин Алексей Игоревич давно и безответно влюблён в своего бывшего наставника, Зинченко Леонида Саввича». Занавес. Аплодисменты.

— Вместе, — милостиво прервала Александра его кошмарные фантазии. — Напишем заявление, через тридцать дней придём, поставим штампы и получим свидетельства.

— Здорово, — порадовался Гущин и спохватился: — Ой, Саш, я...

— Всё нормально, Лёш. Теперь наконец всё действительно нормально, — по голосу было слышно, что Саша улыбается, и у Гущина отлегло от сердца. — Так ты где? Что Игорю Николаевичу говорить будем?

— Мне Вика ключи от дачи дала, — признался Гущин. — Я тут поживу, пока жильё не найду. Сама понимаешь: осень, дефицит. А я траву скошу, дров нарублю.

— Вот и врать ничего не придётся, — быстро сориентировалась Саша. — Так и скажи: помогаешь Вике и Андрею, проводишь отпуск с пользой для здоровья и новой ячейки общества.

— Саш, — тихо сказал в трубку Гущин. — Ты... хорошая.

— А ты сомневался? — уже открыто рассмеялась Саша. — Давай, Гущин, отдыхай там.

Он вышел на крыльцо, запрокинул голову и раскинул руки, глядя в низкое небо, окрасившееся фиолетовыми лучами заката на западе. День клонился к вечеру. И в этот самый миг Гущину вдруг остро захотелось верить, что самые сокровенные и невозможные желания имеют немалые шансы сбыться. Только вот как приступить к их исполнению, чтобы снова не провалиться с оглушительным треском, он пока не представлял.

— Эй, птица! — резкий оклик соседки беспощадно выдернул Гущина в реальность. — Ты там взлетать собрался? Мне бы дрова поколоть, а то что-то спину прихватило!

— Иду, Зоя Степановна! Отцу только позвоню, чтобы не волновался, и сразу к вам.

Он торопливо открыл вкладку браузера и ввёл запрос: «Как забить поросёнка».

***

Следующие дни проскользнули незаметно. Выяснилось, что скотину перед забоем нужно каким-то особым образом кормить и поить, потому торжественное мероприятие было отложено. «Поросёнок» оказался могучим хряком со свирепым взглядом, а ролики, найденные в сети, вызвали у Гущина тошноту, но отступать было некуда. Мелькнула только трусливая мысль пойти к алкоголику Мишке и вывести его из запоя народными методами — купанием в ледяной воде, но Гущин её тут же устыдился: не пристало ему за чужими спинами прятаться.

В сарае у Вики нашлась старая, ржавая местами, но ещё крепкая коса. Гущин тщательно заточил её и скосил наконец вымахавшую траву, сложив её аккуратно в дальнем углу участка. Поправил покосившийся забор у Зои Степановны и выкорчевал на её участке старую вишню, наполовину трухлявую и грозившуюся в любом момент рухнуть и разбить оконное стекло.

Покончив с хозяйственными хлопотами, он выбрался в лес и набрал целую корзину маслят — молоденьких, чистеньких, без единой червоточины, — и к вечеру Зоя Степановна пожарила их в большой сковородке с картошкой и привычно позвала его на ужин. Вечер был тёплый, и они устроились на прохладной террасе, уютно и по-домашнему, словно давние друзья. Соседка достала из погреба бутылку самогонки и водрузила её на стол.

— Зоя Степановна, а можно вам личный вопрос задать? — Гущин опрокинул в себя рюмку и откусил хрусткий солёный огурчик.

— Спрашивай, — Зоя Степановна лишь пригубила для вида и поставила почти полную стопку на стол.

— А вы любили когда-нибудь?

Она грустно усмехнулась, поправила на плечах самовязанную шаль.

— Любила. Сначала первого мужа двадцать лет любила. Потом схоронила и второго ещё пятнадцать любила.

— Тоже схоронили? — алкоголь ударил в гущинскую голову, отбивая и без того скромные запасы тактичности.

— Нет, не схоронила. Выгнала.

Гущин застыл с поднесённой ко рту вилкой.

— За что?

— Пил как скотина. Надоел хуже горькой редьки, — просто ответила Зоя Степановна и всё-таки залпом выпила свою самогонку. — А тебя, птица, за что жена выгнала? Ты вроде парень неплохой.

— Откуда вы про жену знаете? — он чуть не подавился.

— Ты поживи с моё, тоже многое будешь без слов знать.

Гущин недоверчиво покрутил головой. Зоя Степановна хитро улыбнулась:

— Не мучься. Приехал в отпуск в деревню к бывшей коллеге, траву косить, ха. У меня впахиваешь, как лошадь, будто забыться хочешь. От себя бежишь, как от чёрта. На пальце кольцо обручальное... Точно, жена выгнала.

Гущин с изумлением взглянул на собственную руку. Гладкое золотое колечко красовалось на безымянном пальце. Он и забыл про него совсем.

— Да вы настоящий Шерлок Холмс, Зоя Степановна.

— Нет, птица. Просто и правда пожила достаточно, чтобы мелочи подмечать.

Может, самогонка была виновата, может — внезапная откровенность разговора, но Гущину вдруг захотелось поговорить по душам. Спросить дельного совета. Как быть со своими чувствами, единожды отвергнутыми, но так и не утихшими за долгий срок. Почему-то показалось, что именно она, эта простая деревенская старушка, знает что-то такое, что позволит найти правильное решение. Или хотя бы направит.

— А вот скажите мне, Зоя Степановна, как старший товарищ... Если бы вы любили человека, но вроде как безответно, что бы вы делали?

Соседка крякнула и задумалась. Гущин ковырялся в тарелке, гоняя вилкой по керамической поверхности шляпку маслёнка, и искоса поглядывал на «старшего товарища». Зоя Степановна тем временем разлила новую порцию самогона и сама первая подняла рюмку.

— Вот что я тебе скажу, птица: если любовь твоя настоящая, то она безответной быть никак не может. Когда душа к душе тянется, оно всегда взаимно. А если так, баловство какое, то просто перегореть должно.

— А отличить как? Настоящая или перегореть должно?

— А настоящая, это когда ты без человека не живёшь. Существуешь. Как будто спишь.

Они чокнулись и молча выпили. Тишину первой нарушила Зоя Степановна.

— Ты поэтому разводишься? Любовь и жена — разные люди?

Гущин кивнул молча и вернулся к импровизированному хоккею с вилкой и грибом.

— А той, которая настоящая, ты говорил хоть, что любишь?

— Пытался, — загрустил Гущин.

— Не вышло? Слушать не стала?

Гущин вспомнил коридор камчатской гостиницы с увлекательными ромбами на ковре и печально угукнул.

— И что? Больше не пытался?

— Не-а... — он мотнул отяжелевшей головой. — Я на Сашке женился.

Зоя Степановна в первое мгновение опешила, потом откинулась на спинку стула и разразилась хохотом. Гущин смотрел на неё с неподдельным изумлением. Наконец, она отсмеялась и вытерла слезящиеся глаза уголком льняной салфетки.

— Тебе сколько лет-то, птица перелётная?

— Тридцать, — ответил Гущин и вдруг ни с того ни с сего разозлился: — А что я должен был делать? Серенады петь под окнами?

— Боже милостивый, ну уж точно не жениться на другой бабе! Должен был ещё раз объясниться, цветы, может, подарить. Серёжки там, колечко...

Гущин поймал, наконец, гриб на вилку и сунул его в рот. Пока жевал, представил себя, вручающего Зинченко букет цветов и бархатную коробочку посреди аэропорта, и недожёванный маслёнок неумолимо пополз не в то горло. Он закашлялся, Зоя Степановна с материнской заботой похлопала его меж лопаток.

— Тридцать лет — ума нет... Плохие у меня для тебя новости, птица, ой плохие.

Зоя Степановна снова засмеялась, и Гущин в итоге присоединился к ней. Они ещё немного посидели, а когда Гущин собрался уходить к себе, Зоя Степановна кивнула на его руку с кольцом.

— Сними и в колодец брось. Пока от старого не избавишься — нового не будет, — и тут же деловито добавила: — Завтра порося бить будем с утра. К обеду, даст бог, разделаем.

Гущин совета послушался: через дыру не полез, а вышел на улицу и пошёл в обход, чтобы пойти мимо чудом сохранившегося старого деревенского колодца — ко всем дворам уже был подведён водопровод, но колодец почему-то не засыпали. Кольцо кануло в темноту и булькнуло где-то в глубине.

Уже лёжа в кровати, он долго вертел в руках телефон, разглядывая светящийся экран со знакомым до боли набором цифр и надписью «Зинченко Л. С.», да так и уснул, сжимая в руке нагревшийся от ладони пластик трубки.

***

Утреннее лёгкое похмелье без труда удалось разогнать прохладным душем — остывшая за ночь вода в жестяной бочке на крыше ещё не успела нагреться под солнечными лучами. Погода радовала: подмосковное бабье лето вступило в свои права.

Гущин соорудил себе яичницу и с аппетитом позавтракал. Настроение было превосходное: хотелось творить великие дела. Перспектива сражения со стапятидесятикилограммовой скотиной Зои Степановны уже не пугала, и Гущин решительно направился к соседке.

Он решил позвонить сегодня Зинченко, как только справится с поставленной задачей. Главное — начать разговор, а дальше как-нибудь само вырулит. Бывают же чудеса на свете.

Зоя Степановна вручила ему длинный и тяжёлый нож. Гущин взвесил его в руке и уважительно хмыкнул. Проверил заточку, покачал туда-сюда лезвие и с видом специалиста одобрительно поцокал языком.

— Хороший нож, хороший, — уверила его соседка. — Верёвка там, в хлеву, на крюке висит справа. Вязать можно за балку. За крюк не вяжи, он на одном гвозде держится.

— Не волнуйтесь, Зоя Степановна, разберёмся.

— Я пойду тогда за забором сорняк повыдеру, — она виновато отвела глаза. — Жалко мне всегда их, а если ещё и визжать будет... Как закончишь — позови. Ведро для крови там увидишь. И из хлева не выводи — бей прямо там, а то, чёрт здоровый, вырвется — беды не оберёшься. Я потом из шланга всё помою.

— Не волнуйтесь, — Гущин легонько хлопнул соседку по плечу. Она тепло улыбнулась в ответ и пошла в сторону калитки, а Гущин — к хлеву.

За деревянной дверью низкого строения его ждал ад. До этого он был уверен, что кошмарнее Канву и последующего перелёта ничего в его жизни быть не может, но здесь своё мнение поменял уже через десять минут.

Сначала ему никак не удавалось поймать мерзкую свинью, чтобы её стреножить и повалить на дощатый пол хлевных сеней. На трёх квадратных метрах полутёмного пространства хряк метался, как белка в колесе, разве что не забегая на стены, и норовил укусить своего потенциального убийцу. Вымотавшись от этих скачков, Гущин всё же повалил свинью на бок, спутав ей ноги, и воткнул нож в предполагаемую область сердца.

На видеороликах из интернета у забойщиков всё это получалось легко и точно, но на практике оказалось гораздо сложнее. Хряк вырвался, оставив в руке Гущина окровавленный нож, снёс перегородку в хлев и начал метаться уже по всему пространству, разбрызгивая из раны алые фонтанчики. К запаху свиного навоза прибавился ещё и тошнотворно-приторный запах свежей крови.

Сколько прошло времени, Гущин не понял, но ему казалось, что эта дьявольская пляска смерти никогда не закончится, что теперь он навеки заперт в душном хлеву с обезумевшей свиньёй. Но, вероятно от потери крови, скотина ослабла, поэтому, на исходе собственных сил, Гущин всё-таки добил истекающее кровью тело, на этот раз воткнув нож точнее.

Он перекинул верёвку через верхнюю балку и с трудом приподнял тушу над подготовленным ведром. В голове шумело, кровь была везде — на стенах, полу, лице, одежде. Она удушливо забивалась в ноздри и металлическим вкусом оседала на языке.

Гущин привалился спиной к стене и замер, пытаясь отдышаться. Сердце бешено колотилось в горле, руки тряслись. Свиной труп покачивался, подвешенный за задние ноги. В ведро стекала тонкая струйка тёмной крови.

К горлу волнами подкатывала тошнота.

— Эй, птица! — раздалось с улицы. — К тебе тут, кажись, гости!

Тело действовало отдельно от мутного разума. Гущин отлепился от стены, толкнул дверь и сделал несколько покачивающихся шагов на голос Зои Степановны. Кровь зверски убиенного животного смешивалась с его собственным потом и стекала в глаза, поэтому окружающий мир виделся ему сплошными красными разводами.

— Сейчас, сейчас, — говорила кому-то Зоя Степановна. — Помочь вот мне вызвался, свинку забить. Вы проходите, проходите, не стесняйтесь, вот тут, осторожнее, не споткнитесь... Это хорошо, что вы приехали, ему сейчас поддержка друга не помешает... Ох, птица, что стряслось?

— В-всё хорошо, Зой Степанна, — выдавил Гущин и изобразил улыбку, смутно понимая, что сейчас это больше похоже на оскал маньяка, расчленившего свою жертву. Он сделал ещё шаг на голос и повалился на четвереньки.

Ему удалось немного проморгаться, и один глаз увидел в непосредственной близости от лица чей-то начищенный ботинок. Желудок скрутило спазмом, в горле неприятно забулькало.

— Вашу мать, стажёр! Во что вы снова вляпались?! — раздался над головой голос. Такой родной, любимый, знакомый, желанный голос. С резкими командными нотками и едва уловимой хрипотцой.

Это стало последней каплей. Гущина вывернуло на блестящие ботинки, и сознание милосердно покинуло его.

Chapter Text

— Леонид, надо его водичкой!

— Ремнём его надо, а не водичкой. Давайте сюда.

— Сейчас-сейчас... Вот, держите, из ковшичка, потихонечку...

— Непременно.

Гущин захлебнулся потоком ледяной воды, закашлялся и открыл глаза. Фигура Зинченко возвышалась над ним, заслоняла солнечный свет. Командир с грохотом отбросил в сторону пустое ведро и присел на корточки.

— Ну, очухался, герой?

— Леонид Саввич... — простонал Гущин, с трудом разлепив губы. — Вы... вы как тут оказались?

— Решил на тебя посмотреть, стажёр. На свою голову, — зло ответил Зинченко. — Ты зачем, сопляк, полез, если не умеешь?

— Я в интернете прочитал, — с неуместной гордостью просипел Гущин и сглотнул. — Там ничего сложного...

Не так Гущин представлял себе их первую встречу после долгой разлуки. Меньше всего ему хотелось валяться на земле в изорванной окровавленной одежде перед Зинченко. Всё тело ныло, во рту стоял омерзительный кислый привкус, а воздух вокруг казался пропитанным запахом свиной крови. Он снова закрыл глаза, отчаянно борясь с очередным приступом тошноты и в глубине души надеясь, что мозг отключится ещё разок, но тут же получил увесистую хлёсткую оплеуху.

— Не смей сознание терять! — рявкнул Леонид Саввич. — Встать сможешь?

— Ох, Леонид, зачем вы так? — испуганно заголосила соседка. — Ну плохо же человеку, а вы его...

— Был бы человек, а то ж стажёр Гущин! Если он с себя это всё не смоет, ему ещё хуже будет, — отрезал жестокий Зинченко и потянул Гущина за плечо. — Давай-давай, стажёр!

— Я уже не стажёр, — обиделся Гущин, но подчинился — принял сидячее положение и оглушённо помотал головой. Зря он это сделал: сад, залитый осенним солнцем, снова превратился в цветную размазанную круговерть.

— Для меня ты навечно стажёр, — проворчал Зинченко, подставляя Гущину руку для опоры.

«Для меня», «навечно»... Пока они, практически обнявшись, шли к летнему душу, пристроенному к Викиной даче, Гущин тщательно прокручивал в голове эти слова. Они казались важными, но сознание никак не соглашалось ответить на вопрос «Почему?». Плечо Зинченко, на которое Гущин опирался, наваливаясь почти всем весом, окончательно растворяло зыбкую логику происходящего. Он терялся в догадках, каким таким пьяным сентябрьским ветром принесло сюда командира. Когда Зинченко буквально впихнул его в тесную душевую, втискиваясь следом, разум пронзила страшная догадка. Существовала единственная, с его точки зрения, причина, которая могла объяснить этот визит. Он резко развернулся, схватил Зинченко за плечи и припечатал к стене.

— Что-то с Сашей? С отцом?

Зинченко смотрел на него ошарашенно.

— Чего?

— Случилось что, Леонид Саввич?!

Зинченко резким движением сбросил его руки и брезгливо скосил глаза на своё плечо — как будто испачкался в подсохшей крови только сейчас, а не когда поднимал Гущина с травы и позволял опираться на себя по дороге.

— Ничего не случилось, Гущин! Не хватайте меня грязными руками! Вам надо себя в порядок привести, — рявкнул Зинченко, снова переходя на «вы», и добавил уже гораздо тише и мягче: — Давайте я вам помогу.

Гущин вздохнул с облегчением, но преждевременно. Зинченко и правда помог: стянул с него заляпанную футболку и принялся внимательно осматривать плечи и шею на предмет повреждений — похоже, до сих пор не верил, что вся эта кровь принадлежит несчастной скотине. Руки Зинченко двигались по обнажённой коже, гладили, надавливали, задерживались на каких-то участках чуть дольше, исследовали. В простом действии сквозила забота и беспокойство, но от огня, который разжигали эти прикосновения, Гущин уже через минуту был готов позорно скулить, умоляя остановиться. Или не останавливаться никогда. Он бессильно стискивал зубы, отчаянно пытаясь дышать на счёт, чтобы не сорваться в жадный рваный стон.

Закончив осмотр верхней части тела, беспощадный Зинченко удовлетворённо хмыкнул и потянулся было к поясу джинсов, но Гущин, собрав все силы, сдавленно прохрипел:

— Я сам! — и перехватил командирское запястье. От звука собственного задыхающегося голоса щёки запылали ещё сильнее.

Он с ужасом осознал, что у него стоит. Не то чтобы совсем, но наполовину точно. Демонстрировать Зинченко внезапное откровение в его планы не входило, потому он вцепился в джинсы, как в последний оплот хотя бы видимости собственной адекватности. Зинченко, как ни странно, отступил, но в его внимательном взгляде мелькнуло нечто странное, и это странное заставило сердце заполошно биться в грудную клетку. В солнечном сплетении стало больно и горячо. «Наполовину» в считанные мгновения переросло в «совсем» и сладко заныло, джинсы показались чрезмерно тесными. Воспалённым разумом он отметил, что мысли о сексе с Зинченко в последний раз посещали его очень давно, но сейчас организм отчаянно и стремительно отреагировал голодным желанием — прижаться, потереться, подставить себя под ласковые руки. От взгляда командира осталось стойкое ощущение, что тот всё понял.

— Ну сами так сами, — невозмутимо согласился Зинченко, и его губы тронула тень улыбки. — Соберётесь снова в обморок падать — сначала позовите.

Спасибо хоть, просто ушёл, а не оттолкнул, не съездил по физиономии. Щека ещё ныла от предыдущей пощёчины. За Зинченко закрылась дверь, а Гущин, даже не воспользовавшись задвижкой, поспешно расстегнул джинсы и сунул дрожащую руку под резинку белья. Жар и теснота в паху стали просто невыносимыми.

Стоя под душевыми струями, смывающими с кожи кровавые разводы, Гущин глотал горькую досаду на самого себя. Он хотел восстановить с бывшим командиром хотя бы человеческие отношения, так бездарно разрушенные той глупой попыткой признания. Только вот как это сделать, если от желания темно в глазах, а на каждое прикосновение или взгляд тело реагирует таким незамысловатым способом?

После душа и переодевания в чистое он сначала вроде ожил; по крайней мере, мерзкий запах крови перестал врываться в организм с каждым вдохом, вызывая дурноту. Но потом накрыло заново: сидеть за одним столом с предметом своих воздыханий и изображать светское чаепитие оказалось слишком трудно. До мутно-тёмных кругов перед глазами, до потери дыхания.

Гущина трясло, а общее самочувствие было таким, будто температура подскочила до запредельных показателей. Он изо всех сил старался, чтобы его бедственное состояние не заметил Зинченко. А Зинченко вроде бы ничего и не замечал, спокойно прихлёбывал горячий чай, сидя за столом у окна, и разглядывал скромный интерьер гущинского временного обиталища. Сам Гущин сидел напротив и не решался даже прикоснуться к своей чашке: казалось, что он её неминуемо разольёт, не сможет удержать онемевшими дрожащими пальцами.

— Как Валерка поживает? — спросил он, лишь бы хоть как-то нарушить эту идеальную тишину.

Зинченко пожал плечами и поболтал ложкой.

— Нормально. Самостоятельную жизнь месяц назад начал. С девчонкой какой-то.

— Молодец, — похвалил Гущин.

— Да уж, молодой да ранний, — проворчал Зинченко и посмотрел почему-то с осуждением.

Гущин пощупал свой лоб. Лицо горело, будто его макнули в кипяток. Зинченко тут же напрягся, отставил чашку в сторону и встал из-за стола.

— Что, Гущин? Вам плохо?

Он подошёл вплотную. Близость стала невыносимой, дрожь была близка к тому, чтобы перейти в судороги. Гущин беспомощно запрокинул голову, давая положить ладонь на свой лоб и втайне надеясь, что Зинченко не услышит стук его зубов. Зинченко лоб потрогал, а потом вдруг провёл ладонью по волосам Гущина, и у того перед глазами и вовсе замелькали чёрные расплывчатые точки.

— Мрррх... — не удержался Гущин, когда Зинченко задумчиво провёл пальцем по его скуле.

— Что? — Зинченко вопросительно приподнял бровь. В тёмных глазах плескалась мягкая усмешка, а уголок рта чуть кривился, выдавая сдержанную улыбку.

Да он издевается, что ли?! В единый миг опустошающее желание переплавилось в ярость. Смешалось всё: и жуткая годовщина Канву, и внезапный разрыв с Сашей, и не слишком дружелюбное поведение Андрея, и Зоя Степановна со своей любовной философией, будь она неладна... И словно вишенка на торте, финальный аккорд — мечущаяся по хлеву окровавленная свинья. А теперь ещё и Зинченко со странной улыбкой, гладящий его по лицу. Гущин сам почувствовал себя поросёнком на убой, которому никак не могут точно воткнуть нож, заставляя мучиться и метаться из последних сил.

— Вы зачем приехали, Леонид Саввич? — прошипел он и медленно поднялся со стула.

Отчаянная попытка продемонстрировать превосходство, на первый взгляд, удалась. Рослый Гущин сразу почувствовал себя гораздо лучше: теперь Зинченко смотрел на него снизу вверх, а губы командира перестали кривиться и снова сжались в ровную напряжённую линию.

Пространство вокруг накалилось. Молчание звенело, как натянутая струна. И в этой тишине Зинченко тихо, но отчётливо приказал:

— Сядь на место.

И у Гущина снова, как тогда, в Петропавловске, бессильно подломились колени. Он плюхнулся обратно, стул жалобно скрипнул под немалым весом. Зинченко был взбешён, однако по-прежнему возмутительно спокоен. Лишь побелевшие скулы совершенно однозначно указывали на степень бешенства.

— Хочешь спросить — спрашивай, — ровно произнёс Зинченко. — А рычать и силой давить даже не пытайся. Зубы обломаешь.

Гущин поднял жалобный взгляд на командира, разглядел каждую морщинку на строгом, будто из стали выточенном лице. Вспомнил, как ныло в подреберье от вида крови, заливающей это лицо. Отметил, что в тёмных волосах прибавилось серебра, особенно на висках...

— Идите к чёрту, Леонид Саввич, — прошептал Гущин внезапно севшим голосом. — Вот просто катитесь ко всем чертям.

Он встал, не глядя на бывшего командира, дошёл до кровати и рухнул лицом в подушку. Услышал, как удаляются шаги, как хлопает дверь. Ожидая урчания двигателя и шума отъезжающей машины, Гущин задремал, хоть спать совсем и не хотелось. Организм благоразумно отключился, не дожидаясь неизбежного срыва. Ему снилось, будто заботливые руки накрывают его колючим одеялом, а щеки касается тёплая ладонь.

«Дурак ты, Лёшка, — сказал Зинченко в его сне и невесомо коснулся виска сухими губами. — Когда же ты повзрослеешь?».

***

Зинченко смотрел на спящего Гущина, и в груди всё сжималось. Глупый импульсивный мальчишка.

Тогда, в Петропавловске, он выдворил обнаглевшего пьяного стажёра из номера, а сам до утра тревожно проворочался в постели. Сон никак не шёл. Валерка, вернувшийся в номер далеко за полночь, даже пару раз подходил к его кровати и тревожно склонялся с вопросом: «Пап, ты чего? Рука болит?». Рука у Зинченко не болела — медики накачали его достаточным количеством обезболивающих, — а вот сердце щемило, и унять эту боль было невозможно. Он знал, что обидел стажёра, но тогда ещё не отдавал себе отчёт, насколько сильно.

Всё он понимал. Не глупый, да и давно уже не пацан. Ещё немного — и то невысказанное, что происходило между ними, должно было вырваться на свободу. Приближался глобальный катаклизм, способный смести подчистую годами выстроенный жизненный уклад. И под эту разрушительную волну неизбежно попадали и Ирина, и Валерка, а главное — сам Лёшка, наивный и горячий птенец с открытым сердцем. Зинченко оттягивал момент, который неизбежно разделит жизнь на «до» и «после».

Глаза живого и относительно здорового стажёра в кабине ТУ-204 и детская безусловная любовь, которой лучился весь Гущин, принесли необратимое понимание, что точка невозврата уже пройдена.

Всё, что тогда произошло в воздухе, было выходом за пределы возможностей и здравого смысла. За пределы возможностей мог выйти только Гущин — идеальное воплощение бескрайней свободы со своими руками-крыльями. А вот со здравым смыслом было сложнее. Перешагнуть через ответственность за своих пассажиров, пойти на риск столкновения с грузовиком в воздухе мог только влюблённый Гущин. Глупо было думать, что дело в Саше, а дураком Леонид Саввич никогда себя не считал.

Пассажиры грузовика Зинченко были обречены из-за аварийного взлёта с повреждением топливного бака. Пассажиры второго борта — из-за влюбленности Гущина, а любовь этого оболтуса — угроза куда как серьёзнее, чем всякие чрезвычайные ситуации. Особенно отчётливо Зинченко это осознал, когда в наушнике прозвучало: «Взорвал бы эту дверь, Леонид Саввич. Простите». И извинился Гущин не за то, что дверь не смогли открыть, а за то, что у него под рукой сию минуту не оказалось взрывчатки. И неизвестно, что пришло бы в его непутёвую голову, если бы Гущин-старший не вмешался и не подсказал технически приемлемое решение, наверняка бы что-нибудь завиральное придумал.

Когда петропавловский восход окрасил оконный проём сероватым неверным светом, Зинченко окончательно решил: сейчас, сразу после завтрака, он отзовёт Гущина в сторонку и спросит, выслушает. И сам, возможно, что-то расскажет. Пока не оформилось в слова то большое и тёплое, что захватило сердце. Он чувствовал Лёшку родным. Роднее некуда.

Спустившийся к завтраку Гущин обнимал Александру, не отпуская её ни на мгновение. Так и ел: одной рукой держал Сашу, другой макал в джем наколотый на вилку блинчик. Выглядел он больным и осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени. А к концу трапезы Гущин встал из-за стола и обвёл экипаж нехорошим взглядом. Чуть дольше остальных задержался на Зинченко, но лишь чуть.

— А мы с Сашей решили пожениться! Можете нас поздравить.

На щеках Кузьминой вспыхнул румянец, она бросила на Зинченко странный виноватый взгляд. Вика, Андрей и другие бортпроводники начали поздравлять. Зинченко тоже произнёс что-то невыносимо неискреннее.

Перемены в жизни Зинченко всё равно наступили. Они зрели задолго до Гущина и Канву. Ставшие чужими друг другу супруги Зинченко жили под одной крышей по выработанной годами привычке, и эта автоматизированная, но исчерпавшая свой ресурс система вот-вот должна была отказать. Катализатором отказа стал долгожданный совместный отдых «под пальмами». Выход из привычного режима общения — ужин, сон, короткий вечерний разговор о сыне — стал для них обоих жутким откровением, отравившим бирюзовые морские волны и омрачившим ласковое курортное солнце. Они друг друга раздражали. Через неделю после возвращения по инициативе Ирины они сели на кухне вдвоём и поговорили — открыто и честно, без недомолвок и упрёков. Пришли к выводу, что лучше разъехаться. Внезапно повзрослевший Валерка, вопреки опасениям Зинченко, известие воспринял спокойно.

Зинченко переехал на съёмную квартиру в Химках. Это оказалось весьма удобно после перехода в «Аэрофлот»: до Шереметьево рукой подать. Жизнь продолжалась, текла своим чередом, самолёты взлетали и садились. Валерка регулярно приезжал в гости, привозя контейнеры с приготовленной Ирой едой, и общение с сыном стало доставлять Зинченко удовольствие. С Ириной они вежливо и регулярно созванивались, взаимные усталость и раздражение ушли бесследно, уступив место дружелюбию и теплу людей, который прожили вместе много лет и разошлись, не имея друг к другу претензий.

С Гущиным оказалось сложнее. Встречаясь, Зинченко здоровался с бывшим стажёром кивком головы и проходил мимо или, если того требовала ситуация, перебрасывался несколькими формальными фразами. Гущин отвечал взаимным подчёркнутым равнодушием, только его лицо заливала нездоровая белизна. А может быть, Зинченко так казалось.

Внешне всё было в порядке, зато внутри образовалась пустота. Иногда, оставаясь вечерами в одиночестве в новом жилье, где его теперь ничто не раздражало и не утомляло, Зинченко представлял, как бы в этой квартире смотрелся Лёшка. Как выходил бы по утрам на балкон, щурился солнцу, улыбался заходящим на посадку в «Шарик» самолётам. От этих мыслей становилось тревожно, горько и одиноко, и Зинченко гнал их, проклиная себя за сентиментальность. Гущина ему катастрофически не хватало — и в небе, и на земле. И, возможно, даже в постели. На последнее признание самому себе у Зинченко ушло около трёх месяцев.

Стажировка в «Аэрофлоте» подходила к концу, когда на выдаче полётных заданий кто-то из пилотов громогласно спросил, обращаясь к Зинченко:

— Леонид Саввич, вы своего стажёра теперь к себе в экипаж возьмёте?

Зинченко непроизвольно бросил короткий взгляд на маячившую неподалёку широкую спину. Ему показалось — только показалось, — что плечи Гущина дрогнули в подавленной попытке обернуться. И Зинченко малодушно отомстил за утро в Петропавловске. Сам от себя такого не ожидал, но сделал.

— Стажёру Гущину и с Тихоновым неплохо летается. А вот Александру Гущину я буду просить в напарники. Она пилот опытный и талантливый.

От гущинской спины осязаемо полыхнуло неприкрытой обидой и болью, да так, что у Зинченко в горле встал комок. Однако уже через пятнадцать минут ветреный стажёр радостно улыбался диспетчеру и никак своё разочарование не выказывал. Выстрел прошёл мимо.

Александру ему в напарники дали без проблем. Они отлично сработались с Сашей, она и в самом деле была прекрасным пилотом, потому Зинченко, быстро завоевавший уважение руководства на новом месте, сделал всё, чтобы ускорить переход Александры на новую ступень, благо цифры в её лётной книжке это позволяли.

— Вот станете КВС, пилот Кузьмина, — проворчал как-то Зинченко во время очередного полёта, почему-то назвав Сашу её девичьей фамилией, — с кем мне летать? Дадут какого-нибудь стажёра бестолкового.

— А вы Алексея к себе попросите, — невозмутимо ответила Саша. — Он толковый.

Самолёт шёл на автопилоте, Зинченко рассматривал плывущие под крыльями белоснежно-ватные облака. Александра улыбалась, глядя в стекло кабины, словно чему-то радовалась. Скосила на него взгляд, хитрый и многозначительный, и тут же его отвела. Зинченко мысленно выругался. Женщины, поди их пойми.

В крайний свой рейс перед отпуском он смотрел на руки Саши, сжимающие штурвал, и никак не мог понять, что притягивает его взгляд. Браслет на запястье, выглядывающий из-под кителя, вроде тот же... Они начали заход на посадку в аэропорт Симферополя, и тут Зинченко осенило: на безымянном пальце не было привычного обручального кольца. Белый след незагорелой кожи был, а самого кольца — нет.

На вылете их продержали довольно долго, а он всё смотрел, смотрел на этот белый след и не мог оторваться. И спросить неудобно: Зинченко сам в личную жизнь подчинённых не лез и в своём экипаже такие разговоры не приветствовал. Работа есть работа, а личному место за её пределами.

Но тут заговорила Саша. Вспомнила зачем-то Канву и совершенно будничным, словно зачитывала чек-лист, тоном рассказала бессмысленную историю о двух французах. Потом, без перехода, сообщила, что с Гущиным они расстались и разведутся, как только он вернётся из отпуска. А этот отпуск Алексей проводит на Викиной даче... Санта-Барбара, да и только.

Зинченко набрал в грудь воздуха, чтобы по-командирски решительно прервать поток неуместных откровений и порекомендовать второму пилоту сосредоточиться на работе, а не на сердечных делах и трагико-романтических историях, но Саша его перебила на полуслове:

— Леонид Саввич, у меня к вам просьба. Лёша у меня оставил свой рабочий ежедневник. Мне попросить некого, сама поехать не смогу, но хотелось бы вернуть, и побыстрее. А вы с завтрашнего дня в отпуске. Пожалуйста, — добавила она, глядя с мольбой. — Это важно.

Зинченко хотел предложить передать ежедневник Гущину-старшему, но тут уже слова сами застряли в горле. Вопрос, на черта Гущину рабочий ежедневник на Викиной даче, тоже остался неозвученным. Саша терпеливо ждала ответа, хлопала ресницами и смотрела наивным взглядом. Внутри кольнуло, захотелось ослабить тугой галстук.

— Давайте ваш ежедневник, — буркнул Зинченко. — Адрес тоже давайте. Может, заскочу через пару дней, — и добавил зло: — Ничего не обещаю.

Вечером, покидая московский аэропорт, он мысленно ругал Кузьмину-Гущину на чём свет стоит и чувствовал себя сопливым мальчишкой, которого просто-напросто обвели вокруг пальца. Аккуратно завёрнутый в упаковочную плёнку ежедневник покоился в портфеле. Во внутреннем кармане кителя лежала бумажка с адресом, и казалось, что это не вырванный из блокнота безобидный листочек, а живой скорпион. Скорпион этот шевелился и хлестал своим хвостом прямо по сердцу.

Вечером, во время просмотра новостей, он вспомнил Сашину историю про французов, и детали мозаики сложились. И обругал Кузьмину ещё раз.

Сутки Зинченко напряжённо думал. То ему отчаянно хотелось сорваться и лететь, выжимая из машины максимальную скорость, то — плюнуть на обещание, а несчастный, никому, очевидно, не нужный ежедневник отвезти всё-таки Игорю Николаевичу. Он курьером или нянькой не нанимался, в конце концов. Но в результате всё-таки поехал. Мысль о том, что где-то там, в деревне, не пойми чем занимается его бывший стажёр, не давала покоя. А с ней ещё многие другие мысли. Большое и тёплое, тщательно задавленное в душе за минувший год, ворочалось и шумно дышало, выбираясь из долгой спячки. А уж окончательно на свободу оно вырвалось, когда окровавленный Гущин свалился ему под ноги, когда на мгновение остановилось сердце и от ужаса потемнело в глазах, пока не разобрался, что случилось, и не убедился, что стажёр в порядке.

А сейчас, к своему стыду, горячему и удушливому, Зинченко вдруг осознал в полной мере, как трудно, оказывается, говорить. И запоздало оценил смелость Лёшки. Тот не побоялся ни трудностей, ни осуждения, ни возможных последствий. И доверчиво стоял перед Зинченко на коленях и безмолвно молил о понимании, слепо, по-щенячьи тычась лбом в живот. А он, Зинченко, его выставил, хоть и прекрасно всё понимал. Память отчётливо воспроизвела невидящий Лёшкин взгляд, широко открытые растерянные глаза и горький ужас в глубине зрачков.

И как теперь найти слова, чтобы прощения попросить? Чтобы не видеть застывший в глазах родного человека страх? Тут никакие инструкции, увы, не помогут.

...Он поправил одеяло, которым сам же и укрывал спящего стажёра, и не удержался: склонился, погладил по взъерошенным, ещё влажным волосам и прошептал чуть слышно:

— Дурак ты, Лёшка. Когда же ты повзрослеешь? — и мысленно добавил: «Да и мне ума набраться не помешало бы».

Да и не только ума, чего уж. Смелости ему учиться и учиться у Лёшки. Зинченко самому себе только сейчас смог признаться: он приехал не ежедневник отдавать и не из беспокойства. Он приехал забрать Гущина с собой, чтобы больше никуда не отпускать. Чтобы по утрам Лёшка стоял на балконе химкинской многоэтажки, раскидывая в стороны свои уникальные руки-крылья, и улыбался солнцу и самолётам. И в небо снова вместе. Вернуться к тому, с чего начиналось, отмотать назад время и исправить допущенные ошибки. А впредь больше никогда не испытывать Лёшку на пределе, не задавать родному человеку нерешаемых условий задачи, неизбежно ведущих к крушению.

***

Когда Гущин проснулся, он обнаружил, что заботливо накрыт шерстяным колючим — как во сне — одеялом, и почему-то даже не удивился открывшейся картине: Зинченко мирно сидел у окна и листал какую-то книжку в потёртой обложке. Гущин деликатно пошуршал одеялом, привлекая внимание, и Зинченко оторвался от чтения.

— Проснулся? Наконец-то. Вставай, соседка твоя уже два раза приходила на ужин звать.

— Ужин? — Гущин сел в кровати и сонно потряс головой. — А вы... вы что, со мной весь день просидели?

Стало так тепло внутри, что даже жарко, от мысли, что командир заботливо накрывал его, Гущина, трогал лоб, чтобы убедиться в отсутствии лихорадки, и, возможно, это лёгкое, едва заметное касание губ вовсе не приснилось, а было на самом деле. Он рефлекторно коснулся пальцами точки пульса на виске.

— Обойдёшься, — резко прервал Зинченко гущинские грёзы. — «Весь день»! Машину помыл, соседке с тушей помог, в магазин съездил. Вставай, хватит разлёживаться, пошли.

Гущину ничего не оставалось, как подчиниться. Он с удовольствием отметил, что Зинченко снова перешёл на «ты». Это его обнадёжило и обрадовало.

Когда они вышли на крыльцо, Гущин всё-таки не удержался и ехидно спросил, сверля взглядом прямую командирскую спину:

— Почему же вы не уехали, Леонид Саввич? Я вроде как нахамил.

Зинченко резко развернулся:

— А я не тороплюсь никуда. Не у одного тебя отпуск, погода хорошая. А к твоему хамству я уже привык и не барышня, чтобы дверьми хлопать, — помолчал несколько секунд, разглядывая Гущина, и добавил, будто окатил ледяной водой: — Да и не договорили мы с тобой однажды. Надо бы закончить.

Chapter Text

— А я вас помню, — сообщила Зоя Степановна, изучающе разглядывая Зинченко. — Вас по телевизору показывали. Вы самолёт посадили в тайге. По минералке.

Зинченко покачал головой.

— В тайгу по минералке Новосёлов и Ламанов сажали*. А мы — на Камчатку по кофейку. Он сажал, — кивнул на Гущина.

— Я без вас бы не посадил, Леонид Саввич, — заскромничал Гущин.

— Куда б ты делся, Лёшка. В воздухе ещё никто не остался, — отмахнулся Зинченко.

Это тёплое «Лёшка» слилось с восторженными причитаниями Зои Степановны, сокрушающейся, что героя-то она не узнала, а сам он не рассказал. Гущин расслабился. Ленивый застольный разговор плавно перетёк в воспоминания о Канву, но они, как ни странно, не были ни болезненными, ни пугающими.

Зинченко с аппетитом уплетал запечённый окорок, подливал Зое Степановне вино, а от Гущина бутылку с водкой отставил подальше, тихо бросив:

— Ты мне трезвый сегодня нужен.

Гущин не стал возражать. Нужен так нужен, он и чай с удовольствием попьёт.

— Лёнечка, вы так интересно рассказываете, — похвалила Зинченко разрумянившаяся соседка. — Давайте-ка ещё какую-нибудь пилотскую историю!

— Историю... — Зинченко задумался на секунду и повернулся почему-то к Гущину. — Мне на днях Александра, мой второй пилот, рассказала, что на том рейсе с Канву была пара молодожёнов. Она сорвалась во время переправки, а он за ней спрыгнул. Ромео...

От тяжёлого прямого взгляда у Гущина внутри перевернулось, засбоило — то ли от сладкого предчувствия, то ли от подступающего приступа паники. Очередной момент истины. Гущин, по правде сказать, уже немного устал от признаний, откровений и нечитаемых переглядок. Слишком многое произошло за последние дни, чтобы он был способен искать скрытые смыслы. Он и в лучшие-то дни такой способностью не мог похвастаться.

— Романтика, — протянула хозяйка и мечтательно прикрыла глаза. — Какая любовь бывает...

— Дурь мальчишеская, а не романтика, — припечатал Зинченко, продолжая сверлить Гущина взглядом.

— А если любил? — ощетинился Гущин. — Так, что жизни своей без неё не представлял?

Зоя Степановна понимающе покивала и посмотрела на Зинченко, ожидая возражений. Тот выпрямился, будто готовясь вступить в спор, а потом передумал и махнул рукой. И вдруг положил ладонь на плечо Гущина, другой рукой взъерошил ему волосы и притянул к себе. Гущин всхлипнул от восторга и положил голову на плечо командира, прижимаясь щекой к мягкому флису толстовки. Это выглядело естественно, невинно, по-отечески. Хотя отец-то как раз особенно не обнимал Гущина, не в его характере было проявлять нежные чувства. Зоя Степановна умилённо улыбнулась.

Кажется, он даже задремал под убаюкивающую тихую беседу Зои Степановны и Зинченко, а когда вынырнул из мягкой полудрёмы, первым делом услышал голос хозяйки:

— Вы ему скажите, Лёня, чтобы он ещё попытался хоть разочек. А то что ж такое: получил от ворот поворот и сразу другую под венец потащил.

— Да, — глубокомысленно согласился Зинченко. — Это он... поторопился.

Гущин отстранился от командирского плеча и придал лицу невинное выражение:

— Так семья же у человека, Леонид Саввич... Да и вообще обстоятельства неординарные.

Зинченко что-то хотел ответить, но Зоя Степановна заинтересованно встрепенулась.

— Семья? И детки есть?

Гущин утвердительно кивнул головой, зато Зинченко возразил:

— Да какие детки. Сын, лоб здоровый, совершеннолетний уже.

— А, ну ничего, — рассудила Зоя Степановна. — Люди женятся, разводятся. Жизнь, она такая сложная штука...

— Именно, — поддакнул Зинченко, оставаясь по-прежнему невозмутимым.

Это был самый странный разговор в его жизни. Гущин терялся и путался, честно силясь понять, как относиться ко всему сказанному. Что вообще происходит? Что-то звучало между ничего не значащих слов, брошенных в пространство. Что-то важное, только что именно?

Он не выдержал в тот момент, когда Зинченко и Зоя Степановна перешли к обсуждению цветочков, которые он, Гущин, должен был подарить своей «настоящей любви», сформулировав ещё раз свои пылкие признания.

Гущин встал из-за стола.

— Пойду покурю.

— Куришь, стажёр? — немедленно отозвался Зинченко.

— Балуюсь, — отрезал Гущин.

— Вот, всё-то тебе баловство одно, птица, — покачала головой Зоя Степановна. — Серьёзнее надо быть!

— Вот и я говорю: взрослеть кое-кому надо, — Зинченко встал следом и, приобняв Гущина за плечо, мягко, но настойчиво подтолкнул к выходу. — Пойдём, Лёша, покурим.

Они вышли на крыльцо соседкиного дома и сели рядом на ступеньки. Пространства между ними не было — бедро Гущина оказалось прижато к бедру Зинченко. Кровь прилила к щекам и застучала в ушах. Гущин втянул воздух и, покопавшись в кармане, достал пачку сигарет, так и не распечатанную с момента приезда. Медленно, с убийственной тщательностью сорвал целлофан и вытащил сигарету, подцепив её за фильтр. Протянул Зинченко, но тот отрицательно покачал головой.

Гущин вдохнул горьковатый дым, подержал в лёгких и выпустил. Облако на мгновение повисло в безветренном воздухе и медленно уползло вверх.

— Леонид Саввич... — начал Гущин.

— М-м?

— Вы мне тогда зачем кофе дали? У нас авиагоризонт нормально работал же.

— А чтобы ты отвлёкся. Ты когда на своих эмоциях замыкаешься, ни черта вокруг не видишь. А тут внешняя точка контроля, понимаешь? Ты на ней сосредоточился, от своей паники отключился. И ведь получилось же.

— Получилось...

Гущину очень хотелось спросить, на какой точке ему сейчас следует сосредоточиться, чтобы... получилось. Он чувствовал себя полностью дезориентированным в новой реальности, в которой Зинченко сидел рядом — слишком рядом — и не отдавал приказы, а говорил мягко, называя его Лёшкой. Даже извечное «стажёр» звучало иначе. Ласково. С любовью. Или он себе что-то опять сочинил.

Он уже почти открыл рот, чтобы спросить, когда Зинченко потянулся к нему, развернул за плечи и взял его лицо в свои ладони. Сигарету пришлось украдкой затушить о ступеньку.

— Давай, стажёр. Говори. Хватит уже в молчанку играть. Наигрались.

Гущин разглядывал тёмную радужку глаз, расширившиеся зрачки, чуть пробивающуюся щетину на любимом лице. Хотелось коснуться губами колкой щеки, а потом и узкой линии губ.

— Я бы не стал ронять самолёт, — вдруг сказал он совсем не то, что хотел. — Там люди были. Валерка. Андрюха. Я бы посадил.

— Знаю, Лёша.

Дежа вю. Гущин мотнул головой, вырываясь из рук. Отпрянул назад, попытался отодвинуться на тесном крыльце, упёрся спиной в перила.

— Зачем вы меня выгнали? Даже сказать не дали ничего... — стало невыносимо обидно, горечь захлестнула и сдавила горло. — Я ведь хотел...

Гущин запнулся. Слова в голове смешивались в какую-то непроизносимую массу, а мысли, тягучие и неповоротливые, наползали одна на другую. Как грозовые тучи над Елизово. Он беспомощно пошевелил губами, силясь хоть что-то сказать, но получилось только жалобное «Ну почему?» свистящим шёпотом.

Зинченко вздохнул.

— Потому что устал. День был тяжёлый. У тебя же вечно так: вынь и положь, здесь и сейчас, всё и сразу. А я не скала и не господь бог.

— Да ладно? А я был уверен... — хмыкнул Гущин и тут же стал серьёзным. Вот он — момент, когда можно выполнить то давнее обещание самому себе. — Леонид Саввич, я...

И запнулся. Он не мог произнести слово «люблю». Он говорил его десятки раз, не вкладывая ничего, кроме простой симпатии, а то и простого желания. Говорил его разным женщинам — и малознакомым, с которыми проводил одну-две ночи, и тем, с кем встречался долго. И Сашке говорил вечерами дежурное: «Я тебя люблю». Слово было потасканное, как несвежая наволочка. Произнести его в адрес Зинченко казалось кощунственным.

И выдохнул облегчённо, когда командир сжал его руку. Невысказанное, но услышанное согрело зябкий вечерний воздух. Зинченко снова притянул его к себе. Они сидели и молча разглядывали высокое тёмное небо с яркими пятнами звёзд. Над линией лесных верхушек виднелась пульсирующая красная точка — бортовые огни летящего лайнера.

Жизнь текла своим чередом, а тут словно время остановилось.

— Прости меня, Лёша, — просто и честно сказал Зинченко. — Я испугался.

Сухие горячие губы коснулись скулы. Гущин повернул голову, стремясь поймать ртом скользящее невесомое касание, и ему это удалось, но через мгновение Зинченко отстранил его, надавил на плечи.

— Надо с Зоей Степановной попрощаться и до дома дойти. Там и договорим.

Они вернулись в дом соседки, помогли убрать со стола и, поблагодарив, попрощались. Точнее, помогал и благодарил Зинченко, потому что Гущин вряд ли смог бы сейчас собрать слова в более или менее внятные фразы. В глазах плыло, будто он выпил бутылку водки на голодный желудок.

По дороге к дому Вики в голове немного прояснилось, поэтому, оказавшись внутри, Гущин вдруг перепугался, смутился и попытался сбежать. Кровать в тёплой части дома была единственная, хоть и широкая. Зато на террасе имелся очень симпатичный диванчик, на который он и нацелился.

— Я там посплю, — махнул рукой Гущин, пятясь к двери. — Жарковато что-то.

В глазах Зинченко вдруг полыхнула ярость, дикая, страшная, почти животная, и он прошипел сквозь зубы, явно едва сдерживаясь:

— Хватит, Лёша! Взрослые люди, а ты ведёшь себя как институтка, — и уже гораздо мягче добавил: — Иди ко мне.

И Гущин пошёл. Иначе и быть не могло. Он двинулся вперёд, шаг за шагом приблизился к неподвижно стоящему Зинченко и замер, опустив руки, когда между ними оставалось не больше десятка сантиметров. Было страшно.

Сердце билось в горле, причиняя боль.

— Что мне с тобой делать? — озадаченно спросил Зинченко, не делая попыток обнять или даже прикоснуться.

— Не знаю, — честно покаялся Гущин и почувствовал себя виноватым.

— Ну давай попробуем вместе разобраться.

Затяжной прыжок в неизвестность. Совместная попытка выйти за грани. Губы пока несмело, на пробу, касались кожи лица, ладони уверенно ощущали чужой пульс. Неловкость, ещё минуту назад владевшая сознанием, отступила на второй план, а потом и вовсе растворилась, уступая безудержному восторгу.

Голодное срывающееся «Лёшка...», произнесённое почти незнакомым, глухим и низким, голосом, обожгло изнутри, разлилось с кровотоком по всему телу.

Он порывисто на ощупь потянулся к губам, надеясь найти потерянную точку опоры. Они столкнулись зубами, и оба застонали от боли, не разрывая поцелуя. Это было невозможно — прерваться, отпустить, взять передышку. Так самолёт на взлёте с раскрученными на максимум двигателями остановиться уже не может — не хватит полосы. Только в небо — или катастрофа. Одно, разделённое на двоих, решение.

— Тише ты, рёбра переломаешь, — привычное ворчание прояснило смазанную реальность, и Гущин понял, что сжимает командира в медвежьих объятьях, ослабить которые не в состоянии.

Страшно. Словно Зинченко — мираж, отпустишь — исчезнет.

Они путались в руках и одежде, лихорадочно стаскивая друг с друга невыносимо мешающие тряпки. Хаотичная возня в мареве тяжёлого горячечного дыхания выматывала и начинала злить. Гущин, добравшись наконец до голого плеча командира, впился в него зубами, зализал место укуса и тут же снова вернулся к болезненному жадному поцелую.

Мир уходил из-под ног. Будь что будет.

— Лёша, давай я буду вести, — тихо попросил Зинченко после очередного болезненного столкновения. — Просто расслабься.

Выполнить эту просьбу оказалось проще простого.

— Управление сдал, — шепнул Гущин в тепло чужой шеи.

— Управление принял, — откликнулся его командир и толкнул на кровать, опрокидывая на спину ловкой, но мягкой подсечкой.

Так получалось гораздо лучше. Правильней. Точнее. Тепло кожи жгло пальцы. Да что там пальцы — тело горело в огне, Гущин перестал ориентироваться в пространстве и оставил попытки хоть что-то контролировать. Он был самолётом. И им управлял самый лучший в мире пилот.

Он плыл в потоках раскалённого воздуха, плавно и надёжно, без опасений и сомнений. Жадно водил губами, захватывая кожу, изредка поднимал голову, чтобы поймать взгляд затуманенных желанием глаз командира. Никакой обжигающей страсти, но ровное тепло. Любовь. Забота.

Внизу живота у Зинченко обнаружился тонкий шрам — аппендицит? — и Гущин долго и вдумчиво исследовал его губами и языком, найдя крайне интересным. Пока настойчивые руки не направили его левее и ниже. Взять в рот напряжённую плоть, пропустить глубоко в горло, сходя с ума от чужих рваных вздохов и судорожно сжимающихся в волосах ладонях, — так просто и естественно, словно поднять в воздух давно знакомый лайнер, задавая идеальный угол атаки. А потом, раскинувшись на влажных простынях, полувыдохами-полустонами выражать свою безмерную благодарность за изысканные ласки горячего рта.

И мягкая посадка после идеально выполненного полёта. Зинченко поцеловал его солоноватыми губами и притянул к груди. Гущин слизнул с тёмных вьющихся волос капельки пота и, ласкаясь, потёрся щекой. Было тепло и спокойно.

— Лёшка, — удовлетворённо, сыто вздохнул Зинченко. — Зачёт тебе.

Гущин тихо засмеялся, устроившись удобнее на груди командира. Всё было правильным. Он даже в смелых полночных фантазиях не мог себе представить, что это будет ощущаться идеально. Совершенно и гармонично.

Чудеса случались. Потому что если то, что происходило сейчас, не чудо — тогда что же?

***

Гущин проснулся от движения рядом, а в следующую секунду охнул: Зинченко в полусне обнял его и подтянул к себе. Он поддался объятьям, придвинулся ближе и собственнически закинул на Зинченко ногу, наслаждаясь возможностью ещё некоторое время побыть рядом. Прежде чем наваждение закончится и командир неловко пожмёт ему ладонь, сядет в машину и уедет.

По крайней мере, теперь будет что вспомнить.

— Как спалось, Лёша? — прозвучал рядом сонный, хриплый голос. Пришлось открыть глаза.

— Хорошо, — тихо ответил он и осторожно убрал ногу.

Рискнул посмотреть на Зинченко. Видеть того помятым и растрёпанным было непривычно, но так он ещё больше нравился Гущину. Как теперь жить дальше с этим знанием, но без командира, он не представлял.

Он украдкой, из-под опущенных ресниц, постарался рассмотреть Зинченко как можно тщательнее — запомнить до мелочей. Чуть выше ключицы обнаружился яркий свежий синяк — полуободом, явно от губ или зубов. Гущин решил командира «порадовать» и ткнул в отметину пальцем:

— Леонид Саввич, у вас тут... это.

— Засос, что ли? — Зинченко скосил глаза, но разглядеть синяк, разумеется, не смог. — Мне, стажёр, последний раз засос барышня поставила, когда мне лет пятнадцать было.

— Извините, виноват, — смутился Гущин и вспомнил действенный способ сокрытия таких «следов преступления»: — Если наждачкой потереть, то будет ссадина, как будто ободрались обо что-то.

Зинченко взглянул на него, как на безнадёжного душевнобольного, и опасливо отодвинулся:

— Наждачкой потереть?

— Ну да, — подтвердил Гущин, подвоха не ощущая. — Иначе что жена ваша подумает?

Мысль о семейном положении командира неприятно заскребла в горле. Он отвернулся: не хотел, чтобы Зинченко увидел, как вздрагивают губы, а совладать с непослушными мышцами никак не мог. Последний раз Гущин плакал в тот день, когда не стало мамы — это была трагедия. А сейчас просто жутко чесались глаза и нос. Пыли, наверное, в подушке много.

— Ты чего, Гущин, не знал, что я развёлся? — угрожающе спросил Зинченко и взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Откуда же? — Гущин подавился воздухом.

— И в койку со мной пошёл, думая, что я для этого приехал? От жены отдохнуть? Хорошо же ты обо мне думаешь, стажёр.

Зинченко отпустил его и откинулся на смятую подушку, заложив руки за голову. Гущину стало стыдно, он потянул на себя одеяло и завернулся в него. Именно так он и думал несколько минут назад...

Он успел уже сочинить речь, чтобы оправдаться, но Зинченко улыбнулся, и слова, уже ненужные, куда-то делись.

— Летать со мной будешь? — спросил вдруг командир, разглядывая белёный потолок.

Новой информации оказалось слишком много. Гущин снова мучительно не успевал её осмыслять, поэтому сдался, оставил тщетные попытки хоть что-то понять. Основное он понимал — и достаточно. Ночь они провели вместе, и весьма продуктивно провели, чего уж лукавить. А теперь вот Зинченко звал его в свой экипаж.

— Конечно, — внезапно севшим голосом ответил он. Хотел добавить, что он не только летать готов, он согласен хоть северных оленей на Чукотке пасти, лишь бы вместе, но промолчал.

И тут Зинченко сделал контрольный выстрел. В голову. В упор.

— А жить? — и посмотрел в глаза. Наверное, увидел там всю ту растерянность, которая разрывала Гущина на части, и предложение конкретизировал, чтобы было понятней: — Жить со мной будешь, Лёша?

***

Зоя Степановна охала и сокрушалась, что пилоты собрались так внезапно, даже и попрощаться толком не успели.

— Мы ещё приедем, Зоя Степановна, — заверил её Зинченко, запихивая сумки на заднее сиденье. Гущин согласно покивал — да, мол, обязательно приедут.

Зоя Степановна всплеснула руками:

— Ох, птица, я чуть не забыла! Ну-ка, подождите.

Она скрылась за калиткой и через десяток минут вернулась, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, держа в руках пышный букет алых с белой каймой георгинов прямо с клумбы. Срезанные стебли были завёрнуты в мокрую тряпку и целлофановый пакетик.

— На вот тебе. Это для твоей настоящей! — сунула она в руки Гущина букет и обратилась к Зинченко: — Лёнечка, обязательно проследите, чтобы этот охламон всё сказал! А то потом всю жизнь себя корить будет.

— Обязательно прослежу, Зоя Степановна, — заверил Зинченко женщину, пряча улыбку в уголках губ.

Когда они отъехали, Гущин попытался запихнуть букет командиру на колени, отчаянно смущаясь, но Зинченко его одёрнул:

— На заднее сиденье положи. Домой приедем — поставишь в вазу и вручишь мне в торжественной обстановке. Я прослежу.

Зинченко, оказывается, умел шутить и смеяться. Это открытие потрясло Гущина чуть ли не больше, чем всё произошедшее за последние сутки.

***

В квартире Зинченко — теперь уже, выходило, их общей квартире — Лёшка первым делом направился к балкону, по дороге небрежно шмякнув букет на клавиатуру раскрытого ноутбука, который Зинченко забыл убрать перед отъездом. Не до того было.

Зинченко переступил, едва не споткнувшись, брошенную в прихожей стажёрскую сумку и даже не поморщился: это было именно то, чего не хватало в его правильной размеренной жизни. Хаоса, который неизбежно приносил с собой Гущин. Он остановился посередине комнаты, разглядывая фигуру на балконе.

Лёшка стоял у перил, раскинув руки навстречу садящемуся вдалеке самолёту, будто хотел обнять безоблачное, по-осеннему прозрачное высокое небо. Зинченко не видел его лица, но был совершенно уверен: Лёшка улыбается. Возможно, даже смеётся, а в глазах светятся озорные искры. И теперь так будет всегда — по крайней мере, в это хотелось верить. Трудностей не миновать, конечно, но ради того, чтобы это чудо крылатое было рядом, можно было преодолеть любые трудности. Выйти за пределы возможностей и здравого смысла.

— Леонид Саввич, да тут посадочная глиссада! — Гущин высунулся из-за балконной двери. Голос звенел восторгом. — Красота какая! Специально квартиру искали такую?

— Ага. Для тебя старался, — по привычке ворчливо буркнул Зинченко.

— Спасибо! — донеслось с балкона.

Пока Лёшка любовался химкинскими видами, он принялся разбирать свою сумку. Наткнулся на твёрдый увесистый свёрток и чуть было не хлопнул себя по лбу: вот же, совсем забыл. Тот самый ежедневник, который просила передать Александра и ради которого он формально и поехал в деревню. Из головы поручение Кузьминой вылетело совсем.

— Лёша, — позвал он.

— Да, командир? — Гущин через мгновение оказался за спиной и положил на плечо подбородок. — Чего?

Зинченко дёрнул плечом, сгоняя стажёра, и протянул ему свёрток. Интересно, он так и будет его звать командиром или по имени-отчеству? Надо эту привычку искоренять. В сложившихся обстоятельствах звучало странно.

— Александра тебе просила передать.

На лице Гущина отразилось недоумение. Он сел на диван и принялся разматывать плёнку. Саша постаралась на славу: плёнки было достаточно, чтобы тщательно упаковать крупный чемодан. Зинченко почему-то не мог отвести глаз от пыхтящего Алексея. Наконец, когда упаковочный материал оказался скомканным в тугой клубок, Гущин с сомнением посмотрел на Зинченко, а тот лишь пожал плечами в ответ. Кажется, он начал догадываться, в чём дело.

Дело было в завиральных идеях, которые, как инфекция, передавались при тесных контактах с Гущиным.

В руках Лёша держал дешёвый ежедневник в синей дерматиновой обложке, из тех, что за полторы сотни можно купить в любом ларьке «Газеты и журналы». Лёша раскрыл его наугад и, повернув к Зинченко, чтобы тот мог видеть, веером пролистал страницы.

Страницы пахли свежей типографской краской и слепили глаза белоснежной чистотой.