Actions

Work Header

Птица

Chapter Text

Какого, спрашивается, хаоса
нам не хватало, чтоб стать свободными?
© Кот Басё.

Холодный ветер кружил на асфальте хороводы пожелтевших листьев, осенний моросящий дождь скрадывал остатки света, и без того еле пробивающегося сквозь густую облачность. Гущин почти бегом влетел в подъезд, тяжёлая дверь за ним закрылась, оставляя сентябрьскую надоедливую морось позади.

— Что за погода! Как в Питере! — недовольно пробурчал он, перешагнув порог квартиры, стянул промокший китель и снял ботинки, с которых на чистый пол сразу натекла лужица.

В квартире стояла тишина. Странно, вроде у Александры сегодня должен был быть выходной.

— Саш? — неуверенно позвал он и прошёл в комнату. — Ты дома?

Александра сидела на стуле, глядя в телевизор. На экране безмолвно мелькали кадры.

— А чего без звука? — спросил Гущин. — Чего не встречаешь? У меня отпуск с завтрашнего дня, есть что отпраздновать! — он помахал бутылкой вина, купленной в ближайшем супермаркете.

Александра повернулась к нему, и её взгляд Гущину не понравился. Ещё меньше ему понравилась неестественная бледность, заливающая щёки жены.

— Что-то случилось? — он подошёл к ней и попытался обнять за плечи, но Саша слегка отстранилась.

— Год прошёл, — бесцветно сказала она. — Ровно год.

Сейчас он увидел: по телевизору шёл документальный фильм о бедствии на вулканическом острове Канву и героизме российского экипажа. В этот момент экран полностью занимало сосредоточенное лицо Шестакова. Он беззвучно шевелил губами, и выглядело это слегка комично.

Саша потянулась и нажала кнопку. Экран погас, а она так и осталась сидеть с зажатым в руке пультом.

— Саш, — Гущин заглянул в неподвижное лицо жены. — Я дурак.

— Почему?

— Потому что забыл. Сегодня ровно год, как я сделал тебе предложение. Тем более, есть что праздновать. Давай в ресторан поедем? В «Журавль»? — он помахал руками, изображая журавля.

— Нет. Не поедем, — устало вздохнула она. — Есть хочешь?

— Очень, — признался Гущин. — Слона бы съел.

— Слона нет, — Саша даже не улыбнулась. — Макароны с мясом.

Пока Саша двигалась между холодильником, микроволновкой и столом, разогревая и подавая ему ужин, Гущин рассматривал жену, с каждой минутой убеждаясь: что-то не так. Он привык видеть Александру спокойной, улыбчивой, уверенной. Как ни странно, события того кошмарного дня пошли на пользу Сашиному характеру — за год они ни разу не поссорились. Жили, как говорится, душа в душу — образцовая семья молодых, подающих надежды пилотов самой большой авиакомпании страны.

Саша поставила на стол тарелку с аппетитно пахнущими спагетти в мясном соусе и сняла с сушилки два бокала. У неё дрожали пальцы — слишком заметно, чтобы можно было списать на усталость. Гущин достал из ящика штопор, откупорил вино и налил Саше и себе.

— За отпуск? — он поднял бокал. — Или за годовщину?

Саша не ответила, и это было странно. Бокалы соприкоснулись, невесело звякнули. Александра опрокинула в себя вино залпом, как воду. Облизала губы, глубоко вдохнула. После нескольких секунд молчания, когда Гущин молча принялся за еду, Саша вдруг произнесла:

— Лёша, нам надо поговорить.

Гущин поднял голову от тарелки и вопросительно взглянул на жену. Разговоры о работе, новостях и общих знакомых не начинались так, что холодом пробирало позвоночник.

— Давай поговорим, раз надо, — Гущин нацепил на лицо выражение заинтересованности. — О чём?

— Когда мы летели с Канву, в грузовике была пара иностранцев. Вроде бы французы. Всё время обнимались, словно старались друг друга поддержать, — ровно начала она, будто произносила тщательно отрепетированный монолог.

Гущин отложил вилку в сторону и отодвинул тарелку. Аппетит мгновенно пропал, а желудок неприятно заныл. Они никогда не говорили о Канву дома. С избытком хватило комиссий, журналистов, следователей, поэтому дом супругов Гущиных стал местом, где эта тема не поднималась. Ни разу за всё время. Будто не было ничего. Сам Гущин даже наедине с собой не пропускал в голову мысли, которые можно было бы вертеть по спирали если не бесконечно, то очень долго, загоняя себя на кромку безумия.

И начиналась бы эта спираль задолго до острова.

Нет, он и сейчас не собирался обдумывать.

Однако Саша сидела напротив, напряжённая до предела, с прямой спиной и переплетёнными в замок пальцами, с явным, непреклонным намерением рассказать историю про каких-то французов, на которых Гущину было, честно говоря, глубоко наплевать. Он вымучил кривую улыбку:

— И что?

Саша вздохнула и ещё сильнее переплела пальцы, так, что суставы побелели.

— Они вдвоём переправлялись в последней партии. Сидели рядом со мной. Так и сидели, прижавшись друг к другу, он её по лицу гладил, говорил что-то, успокаивал... — Саша чуть прикрыла глаза, погружаясь в воспоминания, но резко открыла снова, и немигающий взгляд упёрся в Гущина. — А потом корзина лопнула, и люди стали падать. Она сорвалась, повисла в воздухе, он её за руку перехватил, пытался удержать...

Гущин протянул руку и успокаивающе сжал запястье супруги.

— Саш, может, не надо? Всё уже позади.

— Нет, Лёша, я должна. Я ведь себе поклялась тогда, что если мы выберемся...

Воспоминания всё-таки выплеснулись, затопили горячим и горьким, сжали горло. Гущин тоже кое-что себе обещал. Если выберутся. Обещал, но...

— Ты меня слушаешь, Лёша?

Он встряхнул головой, избавляясь от тумана в голове, и посмотрел на Сашу. Она побледнела ещё сильнее, и теперь это нельзя было списать на блики экрана. Губы подрагивали, кривились как-то болезненно. Гущин с запозданием заметил, что до сих пор стискивает её запястье, причиняя боль, и разжал хватку онемевших пальцев. Саша потёрла пострадавшую руку и рассеянно потеребила выбившуюся из строгой аккуратной причёски прядь волос.

— Он не смог её удержать, — продолжила Александра, словно и не прерывалась на несколько долгих мгновений, пока Гущин барахтался в паутине прошлого. — А когда она сорвалась, он отпустил сетку и... следом за ней. Он мог бы спастись, удержаться, у него положение удобное было, но он не захотел. А я за мгновение до этого посмотрела в его глаза. И когда он... упал, я испугалась, что ты сейчас тоже так...

— Как? — глухо переспросил Гущин, не узнавая собственный голос.

— А вот так. Уйдёшь за грузовиком в океан, забыв, что двести человек за спиной! — её голос сорвался на сдавленный вскрик, и она беспомощно, по-детски зажала себе рот ладонью, пытаясь остановить рвущийся всхлип.

Повисла тишина, прерываемая лишь тяжёлым, резким дыханием Саши. Гущин молчал, не в силах оторвать взгляд от жены. Это был момент истины. Причина, по которой история с Канву стала для них табу.

— Ты знала? — выдавил наконец Гущин. Каждый звук, прежде чем его удавалось вытолкнуть, вставал попрёк пересохшего горла горячим комком.

Саша кивнула. Молчаливый вопрос «Откуда?» завис в воздухе, не прозвучав, но она предпочла ответить:

— Я не слепая, Лёша. Хоть и баба, — едкость не скрыла тень обиды. Она горько усмехнулась: — Я целый год каждый день думаю о том, что тебе жизнь коверкаю, держу, как на привязи. Не знаю, что у вас случилось, но я слишком уважаю Зинченко. И тебя... уважаю.

«Ничего у нас не случилось. Ни-че-го, — вертелось на языке у Гущина. — И никаких "нас" никогда не было».

Он смолчал и отвёл взгляд.

— Я поклялась себе, что поговорю с тобой, если мы... выживем. Все. И мы выжили, а я вот только сейчас решилась, — голос Саши донёсся до него как сквозь слой шумоизоляции.

Он смотрел в тёмное окно на ползущие по стеклу капли сентябрьского холодного дождя. Как же так получилось, что больше года прошло с того дня, а он и не заметил, будто провёл месяцы в летаргическом сне? Год, чёртов долбаный год!

— Я бы этого не сделал, — мрачно сказал он в пространство. — Я бы не угробил самолёт. Всё равно до последнего бы боролся.

Саша невесело засмеялась. В её глазах плескался страх. Запоздалый, нелогичный.

— Но ты думал об этом.

Гущин не стал спорить. Он не знал, не помнил, не хотел вспоминать. Но воспоминания упрямо скреблись, пытаясь выбраться наружу. Он держался, отталкивая их в дальние уголки разума, пытался выиграть время в этой неравной схватке с самим собой.

— Лёша, — Александра встала, обошла стол, встала за спиной окаменевшего Гущина и обняла за плечи. — Я когда в кабину вошла, ты даже голову не повернул. Спросил только: «Что с Зинченко?», а я твоё лицо видела... У тебя глаза были, как у того парня в корзине. Безумные. Будто весь мир потерял. Я дура была, что согласилась тогда замуж выйти. Думала, что всё забудется, перегорит.

— Прости меня, Саша, — покаяние вместе с окончательным признанием вырвались изо рта Гущина раньше, чем мозг успел обработать запрос. — Я не должен был с тобой так.

— Мне тебя упрекнуть не в чем, — задумчиво произнесла Александра, размыкая объятья и отходя к окну. — Ты ничем меня не обидел. Только вот... — она на мгновение запнулась, — глаза у тебя теперь мёртвые. Да и сам ты как неживой. Не могу я больше так. Хватит, достаточно в семью играть. Друзьями мы и так останемся, без всего этого фарса.

Она отвернулась к стеклу и застыла. Она была права. От первого и до последнего слова.

Гущин хотел что-то сказать, оправдаться. За свою ложь, за попытки создать видимость тихого семейного счастья. За свою слабость, за то, что не нашёл в себе силы прервать эту молчаливую ложь, в которой они погрязли.

Он лихорадочно искал нужные слова, которые, возможно, он должен был сказать Саше, но в голове звенела пустота и лёгкость. На заднем плане бесновалось всё то, что он так старался не помнить. Оно беспощадно и неотвратимо грозилось прорвать наконец завесу апатичного полусна минувшего года.

— Спасибо, Саш, — эти слова показались самыми искренними и правильными.

Она кивнула, не оборачиваясь, а Гущин встал из-за стола и пошёл собирать вещи. Пустая телесная оболочка с примитивной подпрограммой наполнялась эмоциями. Было страшновато, но почему-то радостно. Боль была похожа на покалывание в онемевшей от неудобного положения конечности, когда кровообращение постепенно восстанавливается.

Квартира Саши вдруг показалась незнакомой. Будто он по ошибке зашёл в чужой дом, зачем-то распихал по шкафам свои носки, оставил в ванной бритву и зубную щётку.

Все его вещи уместились в одну дорожную сумку. Он перекинул через плечо широкий ремень, аккуратно положил ключи на полочку в прихожей и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Щёлкнул, захлопываясь, автоматический замок, отрезая его от чужой жизни.

По правде сказать, идти Гущину было некуда, но сейчас это не имело совершенно никакого значения.

***

Понимание правильного и неправильного у Алексея Гущина всегда было сдвинуто под странным углом и временами принимало весьма спорные формы. Но даже глядя на ситуацию сквозь призму собственного неординарного восприятия, он понимал: его болезненная влюблённость в собственного командира была неправильной. Зинченко ни разу не давал повода думать в таком направлении.

Первое время разумом Гущин всё отлично понимал, но наваждение ворвалось в жизнь, доводам рассудка не внемля. Всё началось с первого же дня, в тренировочном центре, когда в тесном пространстве кокпита Гущин жадно вдохнул сладковатый аромат старомодного парфюма и у него закружилась голова. Он испугался, повёл себя как мальчишка, огрызнулся на замечание Зинченко про эшелон, а потом испытал даже некоторое облегчение, когда его выставили. Ничего хорошего это волнение не сулило ни сейчас, ни в будущем. Возможность забыть, вычеркнуть сомнительный эпизод из жизни...

Вообще-то, подобный опыт у Гущина имелся. Не то чтобы обширный — так, мимолётная, краткая связь, её даже романом назвать язык не поворачивался. В лётном училище его соседом в общаге оказался тонко-звонкий белокурый юноша Олег, больше похожий на симпатичную девочку, а не на будущего лётчика. Скомканные торопливые объятья под казённым общажным одеялом, неуклюжее трение жаждущих физической близости тел — это было вызвано скорее гормональным бумом и отсутствием альтернатив, нежели взаимными эмоциями. В напряжённом учебном графике на девушек не оставалось времени. А потом девушки всё-таки появились: у Гущина — красавица Марина, у Олега — Катя, такая же тоненькая и хрупкая, как и сам Олег. И они, не сговариваясь, дружно забыли о странной связи, свели на нет и вместе бегали на свидания к девчонкам. С женщинами Гущину было... интереснее. Понятнее. Он без сожаления перевернул страницу собственной биографии, лишь отметив, что да, и это попробовал. Не сказать, что остался в восторге, но и отвращения или сожаления от случайных воспоминаний не испытывал. В конце концов, инструкций на жизнь не написано, всё приходится постигать своим опытом — Гущин обычно именно так и поступал.

А потом случился Зинченко. Невозможный и вредный, способный, казалось бы, вызывать лишь безотчётный страх и неприязнь, но, вопреки логике, пробудивший в гущинской душе совершенно другие чувства. И эти чувства неумолимо прорастали внутри, пускали мощные корни, развивались, подчиняясь лишь собственным законам и никому не известным схемам. Постепенно душащее влечение переплелось с уважением, восхищением, признательностью, пока наконец Гущин не понял с ужасом: он влип. Влип по самый блестящий козырёк новенькой пилотской фуражки. И выкарабкаться ему теперь будет ох как трудно.

Самым сложным оказалось принять в себе это новое всепоглощающее чувство. Примириться с жаром, который прошивал насквозь всё тело, стоило им с Зинченко нечаянно соприкоснуться плечами. Он пытался бороться, отчаянно барахтался, цеплялся за Сашу, понимая, что это не то, давил в себе наваждение, пока в итоге ночью, в Сашиной постели, его не настигло понимание, беспощадное, не подвергающееся сомнению: попытка провалилась. И Гущин бороться перестал. Как лайнер с выключенными двигателями, он начал спуск вниз.

Финалом почти неконтролируемого планирования, всё больше похожего на падение в «штопоре», стал эпизод драки на борту с Петрицким. Тогда, впервые за всю историю сомнительных решений Гущина, его накрыл ужас от осознания неминуемых последствий: теперь его вышвырнут из «Пегас-авиа», и Зинченко он больше не увидит. Он не думал тогда ни о Саше, ни об отце и его осуждающих речах — Гущина сковал ледяной страх потери регулярного общения со своим командиром. Это стало его наркотиком. Всё, чего он хотел, — видеть, летать вместе, пусть иллюзорно, но сливаясь в единое целое: он, Зинченко и самолёт. О большем Гущин и не мечтал, зная, что надежда в данном случае неуместна и бессмысленна. Только тело его подводило раз за разом — от запаха, от голоса, от взгляда командира Гущин задыхался и сгорал в жарком пламени, страшась, что Зинченко заметит. Но тот, казалось, не замечал, лишь изредка в его нечитаемом взгляде вспыхивало что-то, что Гущин не мог однозначно идентифицировать.

К удивлению Гущина, Зинченко вступился за него перед разъярённым Шестаковым. Казалось бы, зачем уважаемому лётчику поручаться за неуравновешенного стажёра, разбившего физиономию одному из акционеров компании прямо на борту? Гущин размышлял об этом недолго: успокоился на том, что Зинченко таким образом решил отплатить за благополучно разрешившийся инцидент с турецким боингом.

Но на платформе аэроэкспресса, устав кричать и размахивать руками, Гущин вдруг замер, встретившись глазами с тёмным взглядом командира. И от этого незнакомого взгляда его словно окатило кипятком. Намёк на ответный интерес? Или очередная завиральная идея, бредовая смесь реальности и собственных болезненных желаний?

Уж что-что, а завиральные идеи в гущинскую голову приходили с завидным упорством, а главное — постоянством.

Позже, сидя за спиной Зинченко в кабине ТУ-204, летящего на сотрясаемый подземными толчками вулканический остров Канву, Гущин в иррациональном приступе дурного предчувствия поклялся себе, что признается, как только они окажутся на земле, потому что дольше так продолжаться не может. Как будто понял тогда, что их жизни скоро окажутся под нешуточной угрозой. Смелое решение и данное себе обещание усмирило тревогу.

А потом под ногами эта самая земля горела, и было ясно как день: сейчас не время для шокирующих признаний. Плавился бетон полосы, полыхали рушащиеся конструкции того, что ещё недавно было аэропортом, а Гущин лишь повторял про себя эту клятву, как молитву, не глядя ни на падающий с небес, ни на растекающийся под ногами огонь.

Пылающее море лавы, несущее смерть, расползалось широко, насколько хватало глаз. Мучительные минуты ожидания, когда опрокинется водонапорная башня и тонны воды смоют с полосы горящее топливо, давая шанс спастись злополучному борту 117. Безмолвная надежда испуганно притихших пассажиров. Картина локального апокалипсиса воспринималась тускло и бесцветно. Зато перед глазами отчётливо стояло лицо Леонида Саввича, его короткие и редкие улыбки. Память о случайных прикосновениях жгла кожу сильнее лавы извергающегося вулкана. Всё это выстроилось в единое полотно и стало спасительным маяком. Маяк вёл Гущина по узкой горной тропке, а потом и по разрушающейся прямо под шасси взлётной полосе. И именно тихая молитва-клятва заставляла сжимать онемевшие пальцы на трясущемся штурвале, не допуская ни мига сомнений. Ни когда они с Зинченко связывали свои самолёты тросом в воздухе, ни когда переправляли людей с борта на борт в погрузочной сетке над бездной.

Гущин чувствовал каждый миллиметр этого спасительного моста и каждое движение управляемого им самолёта. А заодно и грузовика, за штурвалом которого был Зинченко. Мозг работал чётко, словно отлаженная компьютерная система, а тело уверенно откликалось на подаваемые этой системой сигналы. Ему вспомнился фантастический фильм, где двух пилотов объединяла нейросвязь. Видимо, в те минуты они с Зинченко были связаны — надёжно, нерушимо.

Их время закончилось. Грузовой борт окончательно выработал скромный запас топлива и с пугающей грациозностью нырнул носом навстречу смертельным волнам раскинувшегося внизу океана. Ставший бесполезным трос, разорванный клок корзины и какие-то железки с пассажирского борта последовали за грузовиком. У Гущина остановилось сердце. Он был готов поклясться — оно действительно пропустило несколько ударов. Кровавый туман наполнил разум, и идеально работающая до сих пор система дала сбой, утопая в липком мареве боли. Эта боль, взорвавшаяся внутри, заполнила собой каждую клетку тела и оказалась столь чудовищной, что на мгновение промелькнула мысль: а ну это всё к чёрту! Руки опасно дёрнулись на штурвале — не вверх, а вниз.

Но реальность беспощадно вернулась: вскриками в салоне, тревожно мигающими приборами и жестоким пониманием, что Зинченко, возможно, ценой собственной жизни спасал людей, которых Гущин убьёт, если сдастся эгоистичному отчаянию. Эта мысль придала сил. Он стиснул зубы до скрипа и штурвал до боли в пальцах, и самолёт начал набирать высоту.

Ведь он о Саше даже не вспомнил тогда. Существовала только беснующаяся, выгрызающая внутренности боль с привкусом гаснущей надежды на чудо. Многоголосая, столикая человеческая масса в салоне за спиной криками выплёскивала из себя едкий ужас перед нависшей смертью.

Чудо случилось. Зинченко вошёл в кабину, израненный, с окровавленным лицом, придерживая травмированную руку. Боль отпустила мгновенно, и её место занял непроглядный туман. Вот тогда Гущин по-настоящему испугался, что не справится с аварийной посадкой. Они сидели в кабине вдвоём, так мучительно близко...

— Я хотел вам сказать... — проговорил Гущин, но встретил напряжённый взгляд Зинченко и осёкся. Пришлось выворачиваться: — Я там немного нахамил в аэропорту...

— Немного? — от хриплого голоса кровь ударила в голову и болезненно забилась в висках, а внутренности снова скрутились в тугой узел, теперь уже от болезненной жажды.

Он бы прямо там отдался командиру полностью, в кабине полумёртвого самолёта. Разум сбоил, его бросало то в жар, то в холод, паническая атака давила на трахею, мешая дышать. Гущин понял, что устал. Смертельно устал.

— Соберись, стажёр, — несгибаемый Зинченко видел его смятение, а Гущин даже не пытался скрыть. — Ты сможешь.

И Гущин смог. Иначе невозможно было — ведь сам Зинченко верил в него. Он бы не осмелился обмануть доверие командира.

В Елизово медики оказали потрёпанному экипажу первую помощь, предложили госпитализацию Андрею и Зинченко — у них травмы были серьёзнее, чем у остальных, — но настаивать не стали. Потом подошли улыбчивые представители нового, недавно открывшегося отеля и пригласили последовать за ними. На аэропортовой парковке стояли два просторных автомобиля представительского класса, куда под вспышками камер погрузили героический экипаж. Вместо размещения в убогой совдеповской гостинице лётного состава их повезли в фешенебельный отель, где ждал с приморской щедростью накрытый стол в приотельном ресторанчике и уютные просторные номера с выглаженным постельным бельём, махровыми халатами и одноразовыми душевыми тапками.

Отель с броским названием выгодно засветился в новостных сводках, обеспечив себе имидж «того самого, который героев принимал», а экипаж злополучного 117-го получил кратковременный отдых по высшему разряду, что, несомненно, оказалось очень кстати: они хоть немного расслабились в тепле и уюте. Андрей и Вика держались за руки, о чём-то тихонько разговаривая, Валерка увлечённо болтал со Светой, пытаясь произвести на неё впечатление, а Александра то и дело посматривала на Гущина с доброжелательной настороженностью.

Когда лица присутствующих зарумянились от алкоголя, верхние пуговицы на аккуратно застёгнутой сменной форме сами собой расстегнулись, а разговоры и смех стали громче, Зинченко поднялся из-за стола, неловко придерживая перебинтованную руку. Сдержанно извинившись и пожелав всем спокойной ночи, он покинул ужин.

Гущин сорвался следом, выждав вежливые... секунд сорок. Чудом не опрокинул стул. Александра что-то удивлённо спросила вслед, но он не услышал. Он пылал решимостью исполнить данное самому себе обещание.

— Леонид Саввич, — окликнул он Зинченко, когда командир уже взялся за ручку двери своего номера. — Поговорить бы...

Зинченко замер, не оборачиваясь, а Гущин терпеливо стоял, беспомощно разглядывая спину командира. Когда тот наконец медленно развернулся, все заготовленные слова вылетели из головы — Зинченко смотрел холодно и отстранённо. Как на незнакомца.

— Не надо нам сейчас разговаривать, стажёр. Все сегодня устали. Давайте лучше спать.

Гущин упрямо помотал головой и двинулся к Зинченко, не чувствуя под ногами пол. Словно опять оказался в кабине самолёта с одним полурабочим двигателем внутри грозового фронта. В мятущемся разуме навязчиво мигала тревожная сигнальная надпись, но остановиться он не мог. Осторожно взяв командира за плечи, он задвинул его в приоткрытую дверь и вошёл следом, отрезая себе путь назад. Дверь закрылась, и они оказались в полной темноте.

— В чём дело, стажёр? — изумление в голосе Зинченко зашкаливало.

Усталость, ужас, напряжение одномоментно ударили, сбив с ног в прямом смысле. Гущин обречённо рухнул на колени перед командиром, прижался пылающим лицом к спасительно прохладной пряжке ремня форменных брюк.

— Да что же вы творите, Гущин? — возмущённый голос Зинченко донёсся до него как сквозь вату. — Вы с ума сошли? Головой при посадке приложились?

— Я полосы не вижу, Леонид Саввич, — прошептал в ответ Гущин, пьяный от близости и смелый от ледяной камчатской водки. — Какая уж тут посадка...

Сильная ладонь, замотанная бинтами, коснулась его волос ласково и покровительственно, и Гущин едва сдержал стон — казалось, что прикосновение пришлось по оголённым нервам. Он приблизился к своему пределу. Дальше — или падение, или... мягкая посадка. На краткий миг в это поверилось — так ласково чужие пальцы перебирали его волосы.

— Нет здесь полосы, Гущин, — Зинченко ответил очень тихо, но стальные нотки звенели отчётливо и ясно. — Уходите на запасной аэродром.

Он сделал шаг назад, и Гущину, безвольно замершему в позе предельного доверия, не оставалось ничего, кроме как, пошатываясь и наощупь цепляясь за стены, подняться на ноги. Щёлкнул выключатель, а следом замок, эти звуки показались оглушительными. Горло наполнилось горечью. Яркий свет ударил по глазам, лишил зрения.

Оказавшись за дверью, Гущин сделал несколько тяжёлых шагов, не понимая, куда идёт. Правильно ли выбрал направление. А потом это стало безразлично. Он привалился к стене и сполз по ней, удобно устраиваясь на полу гостиничного коридора. Двигаться не было ни сил, ни желания. Он уставился на геометрический узор коврового покрытия и начал считать ромбы. А потом квадраты. А потом какие-то закорючки.

Он насчитал их очень много, десятки или даже сотни, а пришёл в себя, от того, что его кто-то тряс за плечи. Он нехотя оторвался от своих увлекательных арифметических упражнений и увидел перед собой встревоженное лицо Александры.

— Алёша! Лёша, тебе плохо? Может, врача позвать?

Гущин отрицательно потряс головой. Плохо ему точно не было, было почти хорошо. Почти. Идти никуда не хотелось, зато провести оставшуюся жизнь за подсчётом интересных геометрических фигур казалось весьма привлекательной идеей. Он снова скользнул взглядом по ковру, но сознание кратковременно прояснилось. Гущин внезапно улыбнулся, давя подступающий к горлу приступ истерического веселья.

— Замуж за меня пойдёшь? — отчаянно спросил он, цепляясь за истончившуюся нить рассудка. — А, Саша?

— Да, Гущин. Пойду.

Запасной аэродром принял его аварийный лайнер за миг до катастрофы.

***

— Эй, мужик, ты чё? Не помер, часом?

Гущин открыл глаза, и его взгляд упёрся в помятую физиономию. В ноздри ударил запах трёхдневного перегара. Бурный поток воспоминаний отпустил не сразу, а когда разум наконец прояснился, он осознал, что сидит в детском домике на дворовой площадке. Куцая крыша не защищала от дождя, даже наоборот — вода собиралась на тонкой жести и стекала вниз аккурат ему за шиворот.

Местный алкаш, облюбовавший то же ненадёжное укрытие, что и Гущин, протиснулся внутрь и плюхнулся напротив, мудро устроившись на краешке — так дождь не попадал на одежду.

— Ну, здорово! Тебя как зовут-то? Я Василий.

Василий явно жаждал общения: он дружелюбно протянул руку. Гущин пожал предложенную ладонь на автомате.

— Алексей.

Василий с гордым видом достал из-за пазухи бутылку — крайний жест приветливости и человеколюбия.

— Выпьем, Лёха?

— Благодарю, — Гущину удалось наконец окончательно прийти в себя. — Мне пора.

Он встал, с трудом разогнул затёкшие колени, поёжился и, подхватив сумку, пошёл прочь. Вслед раздалось какое-то невнятное ругательство. «Подумаешь, какой гордый! Брезгует». Ветер продувал мокрую одежду насквозь.

Надо было бы подумать о гостинице, но индикатор заряда на экране телефона уныло показал одно деление — вряд ли он успел бы найти что-то подходящее. О том, чтобы поехать к отцу в таком виде, с дорожной сумкой впридачу, даже и речи не могло быть. Гущин набрал номер Андрея.

Уже сидя в такси, Гущин подумал, что, кроме бортпроводников того самого 117-го — Вики и Андрея, — у него и друзей-то нет. Все старые приятели растерялись, пока его мотало по стране в поисках неба и счастья. А эти вроде бы общие, семейные — его и Александры. Две свадьбы отгуляли чуть меньше года назад, потом встречались на праздниках, если позволял рабочий график, ездили друг к другу в гости, даже обсуждали возможность совместного отдыха под пальмами... Он задумался на секунду, хорошо ли в такой ситуации ехать к ним — без Саши, одному, да ещё и с известиями о расставании...

Тёплое, мерно урчащее нутро машины убаюкало, и он не заметил, как задремал, так и не найдя правильного ответа. Безупречное знание этикета никогда не входило в число достоинств Алексея Гущина.