Actions

Work Header

Все, что он захочет

Chapter Text

Часть 3:  “Все, что он захочет”

  

Монте-Карло. 1963 год

Парусиновые маркизы в веселую бело-зеленую полоску хлопали на ветерке. Кругом были цветы - бугенвиллеи, гортензии, камелии, клематисы, шпалерные розы. Они обвивали мраморные перила, колонны и потолочные балки, обступали открытую террасу ресторана и тянули ветви между балясинами, роняя на столики, покрытые белоснежными скатертями, огненно-красные, пурпурные, розовые лепестки - как капли крови. Благоухание было нестерпимым, почти доводящим до мигрени. Лопасти вентиляторов с трудом двигались в вязком, знойном воздухе. Несмотря на это, Эрику было хорошо. Он курил, щурился на солнце и слушал, как Рудик рассказывает о своих первых шагах на балетмейстерском поприще.

 

[Ресторан]

 Год назад, чтобы удержать звезду в труппе, Ковент Гарден обязался включить в репертуарный план один балет, который выберет Рудик. Решительно любой. И Рудик, как и следовало ожидать, разгулялся вовсю и выбрал “Баядерку” - блокбастер, устрашающий своим размахом, количеством занятых артистов, пышностью и дороговизной, просто какую-то чертову балетную “Клеопатру”. Ставить этот шедевр было некому, Аштон умыл руки, но Рудика это не остановило, и он взялся за постановку сам. В двадцать пять лет уже балетмейстер. Впрочем, получалось у него не очень, судя по тому, что поставленное им никто не мог танцевать, кроме него самого и Марго Фонтейн. Однако Рудик не считал, что дело в нем. Нет, в его глазах виновата была труппа - ленивые, тупые, бессмысленные скоты.

- На каждой репетиции они ноют, отлынивают как могут, их послушать, так все травмированы и уже готовы получать пенсию по инвалидности. Мы работали две недели, но так и не продвинулись дальше сцены в храме, а это самое начало!

- Может быть, стоит немного упростить хореографию? - предложил Эрик.

- Нет! Будем танцевать, как в Кировском. Там отчего-то все справлялись! А тут, когда мы еще даже не приступили, эти ленивые твари орали, что я ставлю балет для одного себя, а они будут на подтанцовке. Пожалуйста! Я дал каждому шанс проявить себя. Каждому! Вплоть до девчушки, несущий опахало в заднем ряду. Но у них что-то изменилось настроение, теперь они не хотят танцевать, а хотят быть просто мебелью!

- Ну, если ты уверен, что не ставишь перед ними непосильные задачи, то придется тебе запастись терпением и все им объяснять, шаг за шагом. Начинать с простого и постепенно усложнять, когда они будут готовы.

- Ох, Эрик, если бы ты только был со мной и мог помочь мне с этим! Ты всегда охренительно объясняешь. У меня в Ленинграде был педагог, у которого даже сосновое полено затанцевало бы, и вот ты, и все, больше таких нет. У тебя все так понятно, так разумно, что даже конченный имбецил сразу усвоит, даже твой Хольгер Как-Его-Там. Я, кстати, встречал Хольгера в Чикаго, я танцевал “Гамлета”, и он там тоже был. Какой же он тупой! Обычно на репетициях ведь как? В основном все пробуют, у кого-то получается, у кого-то нет, но в Чикаго, блядь, мы в основном стояли и ждали, когда до Хольгера дойдет, чего от него вообще хотят! Мать твою, как же я мечтал его пнуть!

- Спасибо, что удержался, детка.

- Ну да, я вспомнил, что он вроде как тоже твой ученик, и решил сначала поговорить с тобой. Эрик, сделай с парнем что-нибудь! Давай ему какие-нибудь задачки на сообразительность, что ли. Нельзя быть таким тупым, ну правда!

Рудик никак не мог смириться с тем, что у Эрика есть и другие ученики, кроме него. По его мнению, Эрик должен был бросить всех и посвятить себя шлифовке его, Рудика, гения. Доходило до того, что Эрик старался скрывать учеников от него, потому что иначе начиналось: один - “жалкое зрелище”, второй - “кусок слизи”, у третьего руки длиннее, чем ноги… На Хольгера Кристенсена - задумчивого, старательного Хольгера Кристенсена, который все делал очень тщательно и не бросался очертя голову, как некоторые (не будем показывать пальцем), выполнять, не дослушав до конца задачу, а сначала пытался все досконально понять, - был навешен ярлык тупицы.

Но Эрик не стал заступаться за Хольгера. Во-первых, бесполезно, во-вторых, ему было лень на такой жаре. К тому же, он был благодушно настроен. Пожалуй, даже счастлив. У них с Рудиком только вчера начался отпуск, они еще не успели разругаться вдрызг, до сих пор держалась эйфория долгожданной встречи после многомесячной разлуки, когда они танцевали на разных сценах, на разных концах света. Они решили, что весь отпуск проведут только вдвоем, и пока держались принятого решения: как приехали, немедленно заперлись на вилле Рудика и даже в море до сих пор не купались. Но на второй день все-таки решили съездить в город, и вот, обедают в ресторане, Рудик вещает о своих творческих планах, все очень мило.

Только одно обстоятельство омрачало счастье Эрика. Вчера он этого не заметил, потому что приехал только вечером, в темноте, но сегодня утром, в ярком свете солнца углядел на шее Рудика застарелый, но смачный засос. Он располагался сзади, на загривке, и Рудик, скорее всего, не подозревал о его существовании, поэтому и демонстрировал его с такой беспечностью (Эрику не хотелось думать, что Рудику просто плевать, и засос спереди он тоже не стал бы скрывать). Это было неприятное открытие, но еще неприятнее было то, что Эрик до сих пор не мог выработать никакой линии поведения в связи с этим. Да и выбрать момент для такого разговора было совсем непросто. Сначала он действительно не заметил. А сейчас… Еще немного, и улика устареет, будет странно заводить о ней речь спустя время. И потом, что он, собственно, мог? Громко оповестить Рудика о своем открытии, закатить сцену ревности, хлопнуть дверью, уехать… Это уже было много раз и всегда заканчивалось одинаково: Эрик прощал свое чудовище. Уж если уходить, то уходить навсегда, но на это у него не было сил, особенно сейчас. Они ведь только-только встретились, Рудик был так искренне рад, так активно (и местами двусмысленно) строил планы на ближайший месяц их совместного времяпрепровождения.

Эрик вздохнул. Мысли о том, что нужно все это закончить, приходили с завидной регулярностью. Но, когда дело казалось Рудика, сила воли внезапно куда-то испарялась. Эрик корчился от душевной боли, страдал от вынужденного многомесячного одиночества, корил себя за малодушие, недостойное взрослого человека. Но не мог, просто не мог даже вообразить себе жизнь без сумасшедшего, неотразимого, утомительного, волшебного, бесящего и восхитительного Рудика. Вот сейчас он сидел напротив, в рубашке с распахнутым воротом, злющий от воспоминаний о лондонской труппе, недостойной его “Баядерки”, сверкающий глазами, пламенеющий и рассыпающий вокруг искры, и у Эрика болело сердце  от страсти к нему.

 

[Рудольф]

 Какая-то часть его уже хотела смириться. Ну да, это естественно, что его молодой любовник не в состоянии воздерживаться неделями. Пусть заводит себе одноразовых дружков, черт с ним, это ведь происходит в отсутствие Эрика, и ему ничего не стоит закрывать глаза. Но одна только мысль об этом вызывала раздражение и отвращение - к себе, что готов мириться и терпеть. Он-то сам верен Рудику, господи боже мой, как честный и добропорядочный муж.

Нет, мириться нельзя, это будет подтачивать и подтачивать его самоуважение, и в конце концов Рудик тоже перестанет уважать его и считаться с ним. Нужно было как-то вернуть то время, когда Рудик был отчаянно влюблен, зависим от малейшей перемены настроения Эрика, трепетал перед ним. Нужно было снова стать героем в его глазах. И тогда можно будет снова требовать от него чего угодно, в том числе верности.

- Но ужаснее всего наши премьеры, - продолжал тем временем Рудик. - Балеринами я вполне доволен, но мужчины - это мрак и ужас. Просто не знаю, что делать. Не могу же я все танцевать один, нам нужно хотя бы два Солора. Но где мне взять еще одного, когда ни Гейбл, ни Маклири не могут сделать серию assemble en tournant. Там есть такая простенькая диагональ… - Рудик пальцами показал на скатерти рисунок движений. - И они не в состоянии станцевать даже это! Двойные жете entrelacé я им даже не показывал… Я уверен, что ты бы смог легко.

  [Grand assemblé en tournant: https://www.youtube.com/watch?v=HNMy7HFv198

Double jeté entrelacé:   https://www.youtube.com/watch?v=fofSyXRKuR8 ]

 - Может, и смог бы, - скептически отозвался Эрик. - Никогда не пробовал. Я, знаешь ли, не цирковой акробат.

- Да при чем тут, блядь, цирковые акробаты? Слушай, Эрик, мне до смерти нужен еще один премьер. Ты случайно не хочешь станцевать мою “Баядерку”, м-м-м?

- Что? - Эрик рассмеялся. - Спасибо за доверие, детка, но, пожалуй, нет.

- Ты будешь в первом составе, - поклялся Руди. - Любые условия! Все, что захочешь! Если ты до сих пор был обижен на Ковент Гарден и ждал, когда они сами к тебе приползут, то момент настал, Ковент Гарден приполз к тебе в моем лице! - Рудик вдруг распростерся на полу под изумленными взглядами немногочисленных посетителей ресторана и официантов.

- Рудик, прекрати, встань, пожалуйста, - попросил Эрик, но больше для проформы, заранее зная, что не подействует.

- Если ты хочешь кого-то из руководства, могу пригнать к тебе, кого скажешь. Но Мадам больше нет, остался только Аштон.

Эрик кивнул. Он это знал - как и то, что за спиной Аштона всем управлял фактически один Рудик, потому что милый интеллигентный Фредди при нем рот открыть боялся. Что происходило в Ковент Гарден с окончательным воцарением там Рудика, вошло навеки в балетный фольклор. Как Рудик рвал костюмы на генеральном прогоне “Маргариты и Армана”. Как грозил хлыстом дирижеру Джону Ланчбери, а в другой раз кинул в него туфлей. Как поставил фингал под глазом ведущему режиссеру за то, что тот слишком настойчиво звал его на сцену, тогда как Рудик сам лучше всяких режиссеров знал, когда ему выходить, и нечего долдонить по громкой связи: “Мистер Рудольф Нуреев, пожалуйста, на сцену”, и уж тем более нечего ломиться в уборную с теми же призывами. На этом богатейшем фоне совершенно терялись заурядные истории о том, как Рудик опять кого-то обложил непотребными словами, швырнул в кого-то бокалом вина, не пустил в гримерку титулованную особу, потребовал себе другой костюм за пять минут до поднятия занавеса или отказался выйти к фотографу, который имел несчастье не угодить ему с фотографиями ранее.

- Дело не в том, что я хочу кому-то отомстить, - терпеливо объяснил Эрик. - Просто “Баядерка” - это не совсем мое. Не мой стиль. Не моя школа.

- Но ты ведь даже не видел ее никогда, - Рудик все-таки соизволил сесть на место.

- Ты ее замечательно описал. Это что-то очень пышное и бравурное, вроде твоего любимого “Корсара”. Я такое не танцую.

- Чушь собачья! Надо пробовать все. Вот кто мог подумать про меня, что я когда-нибудь буду танцевать Бурнонвиля?

- Это другое. В небольших дозах Бурнонвиль тебе полезен, и время от времени тебе стоит танцевать в концертах какой-нибудь “Фестиваль цветов”. Но вряд ли кто-нибудь всерьез считает, что Бурнонвиль - это твой репертуар.

- Ах, не мой?!

- Детка, невозможно все танцевать одинаково хорошо. Мне самому потребовалось почти десять лет экспериментов и проб в АБТ, чтобы понять, что я должен танцевать именно так, как меня учили с детства. Все прочее - как зарядка для мозгов, но каждый из нас должен держаться того, что умеет делать лучше всего.

В этот момент им принесли еду, и голодный Рудик отвлекся на свое филе-миньон, которое он заказал, проигнорировав те позиции меню, которые составляли честь и славу ресторана: всевозможную рыбу и моллюсков. Официант, принимая заказ, даже пробовал его отговорить, но Рудик наградил его таким взглядом, что Эрик всерьез испугался: сейчас гарсон разделит судьбу режиссера из Ковент Гарден. Но, к счастью, у того хватило чутья не настаивать, и только поэтому обошлось.

Эрик ковырял улиток под соусом “Робер” и размышлял о том, не кажется ли он Рудику слишком скучным, слишком большим конформистом? Может, в этом и кроется причина измен? Надо быть смелее. Это не значит, конечно, что Эрик должен танцевать “Баядерку”, на сцене он будет делать то, что считает нужным, а не заботиться о том, чтобы произвести впечатление на Рудика, но как-то нужно показать ему свою готовность дерзать.

Мимо открытой террасы прокатил юноша на велосипеде. Он приподнялся на педалях, и эта поза демонстрировала его задницу, обтянутую тесными джинсами, в весьма выгодном свете. Рудик проводил его рассеянным взглядом, на секунду перестав жевать. Эрик с досады чуть не раздавил между пальцами неправдоподобно тонкую ножку бокала. Даже в его присутствии этот потаскун глазел по сторонам. Можно, конечно, утешать себя тем, что этот взгляд ничего не значит, Эрик ведь и сам смотрел… От таких оправданий сделалось тошно. Кого он оправдывает, Рудика или себя? Кажется, все-таки Рудика. А ведь раньше все было наоборот, это Рудик подстраивался к Эрику.

Но, как бы то ни было, велосипедист навел Эрика на мысль.

- Ладно, детка, - сказал он легкомысленным тоном, - хватит о работе, мы же в отпуске. У меня, кстати, давно уже есть к тебе одно предложение - сугубо личного характера.

- М-м-м? - Рудик перевел чуть затуманившийся взгляд с удаляющегося велосипедиста обратно на Эрика. - Что такое?

Эрик покосился по сторонам и накрыл его ладонь, лежащую на столешнице, своей.

- Не кажется ли тебе, - начал он вкрадчиво, - что мы уже достаточно долго вместе, наши чувства выдержали все мыслимые проверки, и, следовательно, мы можем безбоязненно позволять себе небольшие… эксперименты? Ты никогда не думал, скажем, попробовать втроем?

Руди сначала удивленно распахнул глаза, потом прыснул.

- Что это на тебя нашло?

- Просто пришла фантазия, - Эрик отстранился и вставил в рот сигарету. Рука слегка дрожала.

- Эрик,  - Руди все еще посмеивался, - ты сперва научись обо мне одном заботиться как следует! Ну, ты понял, так, как я забочусь о тебе. Я, между прочим, тоже хочу иногда полежать в позе морской звезды, и чтобы небо в алмазах. Или падать замертво, так, что нет сил пошевелиться и обтереться. А у тебя чуть что, так сразу “ах, я устал, давай просто полежим”! Куда тебе еще второго в постели, когда тебя на одного не хватает?

Эрик невольно сдвинул брови. Теперь для него стало делом чести доказать, что он лучший любовник из всех, на кого может рассчитывать ненасытное чудовище.

- Я об этом, между прочим, и думаю, - сказал он, не показывая, что задет. Он еще заставит паршивца пожалеть об этих словах, но потом. - Когда я устану и захочу полежать, ты будешь занят делом. А я, глядя на вас, может быть, почувствую новый прилив вдохновения.

- Так ты хочешь посмотреть, как я трахаюсь с кем-то? Давно меня не ревновал и чувствуешь, что чего-то не хватает в жизни? - Руди оказался проницательнее, чем предполагал Эрик. - Если хочешь живительного скандала, можно придумать повод и попроще.

- Я как раз надеялся на то, что мы не станем ревновать друг друга. Это ведь просто ни к чему не обязывающее приключение с человеком, которого мы никогда больше не увидим. Но если ты недостаточно уверен во мне… или в себе, то лучше оставим этот разговор. Считай, что я ничего тебе не предлагал. Давай поедем домой, и ты ляжешь в позу морской звезды, - добавил Эрик слегка скучливо, будто имел в виду: “Если это предел твоих желаний, и ни на что больше у тебя не хватает воображения…”

- Если ты правда хочешь попробовать, - сказал Руди после короткой паузы, опустив длинные ресницы и созерцая свою тарелку, - я… Я-то не против. Но боюсь, что как раз тебе это не понравится, любовь моя.

- Если мне не понравится, значит, мы больше не будем пробовать, - спокойно ответил Эрик, вставляя в рот еще одну сигарету.

Он не ожидал, что Рудика придется уговаривать. Скорее можно было предположить, что тот с восторгом согласится. Это было бы, в каком-то смысле, гораздо обиднее, чем его нынешний скепсис.

Затею чуть не погубило то, что у них с Рудиком были совершенно разные вкусы. Они обошли, кажется, все бары в Монте-Карло, начали с имеющих скверную репутацию (Эрик не стал спрашивать, как Рудик с такой безошибочной уверенностью заходит в неприметные подворотни и спускается в лишенные вывесок и всяких опознавательных знаков подвальчики), потом от безысходности прошлись по обычным, и везде повторялось одно и то же. Рудик выбирал простоватых парнишек типажа “кровь с молоком”, симпатичных, но лишенных изюминки. Все эти кандидаты от Руди как правило были белокуры и голубоглазы (Эрик так и не смог решить, льстит ли это ему из раздражает). Тогда как Эрик предлагал к рассмотрению поджарых, жилистых и смугловатых как испанские матадоры брюнетов с пикантной и экзотической внешностью, которых Рудик тут же объявлял страхолюдными.

Прийти к компромиссу при столь несовместимых подходах казалось невозможным. Уже смирившись, они сидели на открытой террасе очередного (приличного) бара и, собираясь отбыть восвояси на виллу, пили на посошок: Руди - негрони, а Эрик - виски. Монте-Карло был единственным местом в мире, не считая Копенгагена, где Рудик мог вот так спокойно сидеть у всех на виду и почти не привлекать любопытных взглядов. В Копенгагене всем было все равно, а в Монте-Карло просто было слишком много миллионеров и знаменитостей, чтобы его особа могла вызвать избыточный ажиотаж.

Ни один, ни второй не были особенно разочарованы неудачей, скорее, это казалось им забавным знаком свыше: похоже, они обречены трахать друг друга, какая ужасная судьба!

- Я еще в Ленинграде чувствовал, - объявил Рудик, игриво позвякивая кубиками льда на дне стакана, - что однажды заполучу тебя. Не знаю, как, но заполучу. Моего принца из контрабандного, дефицитного Dance Magazine. И вот моя мечта сбылась. А ты ждал меня?

  [Dance Magazine - уважаемый англоязычный журнал о балете. По-прежнему издается и в наши дни. ]

 

- Рудик, ты уже нализался, - закатил глаза Эрик. Обсуждать такие высокие материи посреди шумного и многолюдного бара совершенно не тянуло. - Поехали домой.

- И я лягу морской звездой, и?..

- Можешь говорить потише?

- Не могу, я слишком взволнован… О, смотри! - Рудик вдруг перегнулся через перила, глядя в сторону мигающих разноцветными огоньками игровых автоматов на другой стороне улицы. К одному из этих автоматов подошел юноша, представлявший собой редкую компромиссную форму: брюнет, но довольно светлокожий (насколько можно было различить в темноте), с лицом ясным, вульгарно-смазливым и не обезображенным излишним интеллектом, но в то же время чувствовалась в нем перчинка (или так казалось Эрику после неизвестно какого по счету стакана виски). На нем были расклешенные джинсы и гавайская рубашка. Волосы длинные, почти до плеч.

- Неплох, - одобрил Эрик. - Но голову даю на отсечение, он не спит с мужчинами.

- Сегодня ночью начнет.

- Рудик, не лезь к нему. Он не из таких. По нему же видно.

- Но нам надо! - закусил удила Руди. - Вот увидишь, я все устрою. Спорим? Если я выиграю, ты будешь учить со мной “Сильфиду”, идет?

- Да я и так готов учить с тобой что угодно, - Эрик удивился такой странной ставке. Где Рудик, интересно, собирался танцевать “Сильфиду”, кто его позовет? Ну да ладно, это его дело. - Не трогай парня.

- Можешь сидеть тут, если боишься. Дай мне сигареты. - Решительно отставив стакан и забрав у Эрика пачку и зажигалку, Руди вышел из бара, почти не вихляя, перешел улицу и направился к игровым автоматам. Эрик скептически хмурился, залпом допил свой виски и, заодно, остатки Рудикова негрони. Заранее положил купюру под пепельницу. Если парень начнет орать или драться, придется бежать на выручку, и как бы им с Рудиком не загреметь в участок за непристойное поведение. Там их ждет очень романтическая ночь.

Со своего места он видел, как Руди подошел к парню, что-то сказал и протянул ему открытую пачку. Поколебавшись, тот все-таки вытянул сигарету, и Руди поднес зажигалку. Эрик взглянул на часы и засек время, сам не зная, зачем.

Было очень странно, парадоксально и неправильно сидеть и смотреть, как его Рудик клеит другого. И нельзя даже ревновать и обижаться, ведь он сам предложил эту игру. И намерен ее выиграть, чего бы это ни стоило.

Вдруг Рудик и юноша вместе отошли от автомата и направились к бару.  Юноша на полпути заколебался и замер посреди проезжей части, подумывая смыться, но Рудик, не оглядываясь, щелкнул пальцами в воздухе, и юноша догнал его и снова пошёл с ним в ногу, недоверчиво мотая лохматой башкой, как будто сам не понимал, как позволил увлечь себя в это.

Эрик в изумлении привстал со стула. Еще раз посмотрел на часы. Прошло две минуты и семнадцать секунд. За две минуты и семнадцать секунд Рудик склеил гетеросексуального парня? Нет, не может быть. Наверное, наплел ему что-нибудь, про ожидающую за углом скучающую Джину Лоллобриджиду. И парень даже не знает, во что ввязывается.

Тем временем добыча была отконвоирована к его столику и замерла, глупо улыбаясь до ушей.

- Кори, это Эрик, - сказал Рудик. Эрик поморщился: можно было обойтись без их настоящих имен. Зря он не предупредил Руди заранее, но тот мог бы вообще-то и сам догадаться. Хорошо, что Кори, судя по его виду, из знаменитостей знал только Леннона, Маккартни, пяток других лохматых ушлепков с гитарами и еще некоторое количество сисястых актрис. - Эрик, это Кори из Бостона, очень хочет поехать с нами. Ну как он тебе, нравится вблизи?

- Эй, - вскинулся Кори, - я вообще-то согласился только выпить с вами. Ни на что другое я не подписывался.

- Ладно тебе, кого ты пытаешься обмануть? - Рудик положил руку ему на плечо и слегка сжал. - Все мы знаем, чего хотим. Можно, конечно, делать вид, но это скучно. - И он потащил растерянного Кори за собой, предоставив Эрику следовать за ними или оставаться.

Эрик, разумеется, пошел следом, ведь это был его праздник. Довольно быстро он заметил, что Кори выглядит скорее ошеломленным напором Рудика и загипнотизированным, как змея заклинателем, нежели соблазненным. И, наверное, этой ошеломленности как раз хватит на то, чтобы лечь с ними в постель, но на то, чтобы получить настоящее удовольствие и не жалеть потом о случившемся, - уже едва ли. Он почувствовал вину перед юношей, который оказался заложником их с Рудиком игр. Может быть, для него это “приключение” станет травмой на всю жизнь, превратит его в маньяка-убийцу, психопата, импотента или алкоголика. Каким нечутким, равнодушным к потребностям других и, прямо скажем, жестоким может быть Рудик, Эрик, увы, знал на личном опыте. Надо было позаботиться о том, чтобы у Кори остались приятные воспоминания.

И, когда они забирались в Рудиков мерседес, Эрик попросил Рудика сесть за руль, а сам устроился с Кори на заднем сидении.

- До чего я докатился, блядь, - буркнул Рудик, однако послушно сел на водительское место и повернул ключ в замке зажигания. - Снимаю для тебя мальчиков, а потом еще работаю у вас двоих персональным шофером. Что дальше? Буду вам носки стирать и завтрак в постель готовить, пока вы развлекаетесь?

- Я не собираюсь… - начал Кори.

- Ага, я это уже слышал, - огрызнулся Рудик. - Ты не такой и едешь в мой загородный дом просто выпить, потому что нигде поближе выпить не наливают.

- Не волнуйся, Кори, - вмешался Эрик. - Тебя никто не заставляет делать что-то против воли. Если ты правда не захочешь ничего, кроме выпивки, значит, так тому и быть. Все в твоих руках.

Но Кори, кажется, не очень-то поверил ему, уже вовсю жалел, что согласился ехать неизвестно куда с двумя психованными незнакомцами, и затравленно жался в угол салона. Эрик не стал сокращать дистанцию между ними и, чтобы разрядить обстановку, стал расспрашивать Кори о том, как тот оказался в Монте-Карло. Оказалось, что Кори работал помощником стюарда на яхте у каких-то богатеев, путешествовавших по Средиземноморью. Сейчас богатеи в казино, а у Кори свободный вечер.

Дорога на виллу петляла круто в гору, Рудик вовсе не старался аккуратно вписываться в повороты, и, пока Кори, понемногу расслабляясь, рассказывал о себе, происходило неизбежное: их с Эриком мотало по сидению и швыряло друг на друга, расстояние между ними неуклонно сокращалось, и наконец Эрик закинул руку на кожаную спинку сиденья, как бы для того, чтобы держаться, но при очередном повороте она будто сама собой соскользнула на плечи Кори.

Парень вздрогнул всем телом как от удара хлыстом, но почему-то отодвигаться не стал, робко привалившись к боку Эрика. Эрик видел, как Руди следит за ними в зеркале заднего вида. “Смотри вперед, дурачина, - хотелось крикнуть ему. - Горная дорога!” Но он отогнал от себя мысли об опасности и потрогал длинные волосы Кори, мягко заправив их за ухо.

- Тебе неприятно? - спросил Эрик.

Рудик прошипел неразборчивое ругательство и нервно забарабанил пальцами по рулю.

- Нет… - пробормотал Кори и покраснел. - То есть, не знаю… Наверное, раз я уже согласился, глупо будет отказываться, да?

- Ничего не глупо, - Эрик накручивал на палец длинную мягкую прядь. - Глупо будет себя заставлять.

- Но мне, наверное, надо попробовать… Если не попробовать, как узнать, мое это или не мое. - Кажется, Кори вслух уговаривал самого себя.

- В следующий раз попробуй сунуть пальцы в розетку, долбоеб, - посоветовал Рудик. - Вдруг это твое?

- Мы не будем обращать внимания на идиотские подначки, правда? - прошептал Эрик в самое ухо Кори - не столько для того, чтобы Рудик не услышал, сколько чтобы коснуться губами мягкой мочки.

Мальчик был ничего, но не особенно возбуждал. Если бы Рудик не был с ними третьим, Эрик, наверное, не смог бы себя заставить обхаживать его как капризную, но нужную для ближайшей постановки партнершу-балерину, но надо - значит, надо. И он на пробу привлек Кори к себе уже более энергично и открыто. Мальчик снова удивил - вместо того, чтобы высвободиться и с жалкими извинениями уползти обратно в самый дальний угол сиденья, он рвано вздохнул и неумело обхватил Эрика обеими руками. “Поцеловать его сейчас или после?” - задумался Эрик, но так ничего и не успел решить, потому что мерседес остановился перед воротами.

- Откроешь? - ядовито осведомился Рудик. - Или это опять моя работа?

- Ру… Тебе ближе идти, - миролюбиво отозвался Эрик, машинально перебирая волосы все еще бестолково жмущегося к нему Кори.

Разразившись новыми ругательствами, Рудик вышел и загремел створками ворот. Эрик и Кори воспользовались его отсутствием и наконец поцеловались - впрочем, довольно целомудренно.

- Это твой… э-э-э…? - Кори не мог заставить себя произнести слово “любовник”. - Кажется, он мне не рад.

- Он тебя первый заметил, - напомнил Эрик. - Так что очень даже рад… был. Но сейчас мы о нем немного забыли. Это не то чтобы хорошо. Так вообще-то не делается. Может, попробуем быть с ним подобрее? Неужели он тебе совсем не нравится? Он такой красивый…

- Да, но… - Кори засмущался, но все-таки продолжил свою мысль. - Ты тоже очень красивый. Необычный... Ты ведь не француз? Откуда ты?

Эрик не успел придумать что ответить, дабы не выкладывать слишком много биографических деталей, потому что вернулся Рудик.

- Сосетесь тут? - гаркнул он, прожигая Эрика взглядом и демонстративно игнорируя Кори.

- Не бухти. Подгони уже машину к дому, пожалуйста. И ты наверстаешь все упущенное, мы обещаем. Правда, Кори?

Эрик видел, что состояние Рудика приближается к опасной степени раздражения, тогда как его самого начинало если не возбуждать, то приятно забавлять все происходящее. Смотреть, как постепенно оттаивает, расслабляется и робко, но с любопытством выползает из раковины добропорядочности этот американский мальчик, оказалось чрезвычайно занимательно. Эрик чувствовал себя натуралистом, наблюдающим за повадками малоизученного зверька. Но еще забавнее была реакция Рудика - того самого искушенного либертена Рудика, который снисходительно заявил в ресторане: “Я-то не против, но боюсь, что тебе не понравится”, и потом еще несколько раз предостерег Эрика от того, чтобы забыться и принять происходящее слишком близко к сердцу. “Главное, если затеваешь свальный грех, - вещал Рудик, когда они еще только находились в поиске мальчика для съема, - не обламывать кайф другим. Даже если тебе что-то не понравится, уж пожалуйста, удержись от своих обычных обид и трагических поз. И не вздумай ревновать”. Как видно, прочитать подобную лекцию самому себе Рудик позабыл.

Но все-таки не стоило сейчас доводить его до ручки, иначе вместо секса их всех ждет бенц с матерными криками, битьем посуды, разгромом на вилле и, возможно, выкидыванием несчастного Кори в окно, а этого следовало избежать хотя бы для того, чтобы Эрик имел возможность продемонстрировать, каким он может быть любовником. Поэтому он счел за лучшее погасить конфликт и, когда они вошли в дом, одной рукой взял за плечо Рудика, другой - Кори и подтолкнул их друг к другу со словами:

- Давайте, познакомьтесь поближе, а я пока налью нам выпить.

Кори проводил направившегося к бару Эрика полным смятения взглядом и заметно напрягся, когда Рудик с алчным оскалом притянул его к себе.

- Какие коктейли ты любишь, Кори? - крикнул Эрик из-за стойки. - Негрони? Американо?

- Нахуй, у нас тут не коктейльная вечеринка, - вмешался Рудик. - Выпивка потом, ее заслужить надо. - И он впился в губы испуганно замершего Кори.

Эрик возился с бутылками и наблюдал за парочкой, внимательно прислушиваясь к самому себе. Конечно, на душе тут же заскребли кошки (“Рудик!”), но ведь когда Кори целовал в машине его самого, никаких душевных мук (“А как же Рудик?”) он не испытывал - только бодрящее щекотание нервов. Эрик постарался сосредоточиться на этой мысли, позволяющей ему удержаться от немедленного падения в огненную пропасть ревности и черной злобы. “Ведь я не имел ввиду ничего дурного, когда сам целовал мальчика, я не думал, что это как-то оскорбит Рудика… Это был просто поцелуй, просто пикантное развлечение”.

Он наблюдал за Рудиком, за тем, как тот терзает поцелуями губы Кори, как опускает одну руку вдоль его спины на поясницу и прижимает его к себе крепче, пах к паху, и это было так знакомо - и в то же время незнакомо. Эрик хорошо знал это прикосновение к пояснице, нетерпеливое и властное, но со стороны видел впервые. Сейчас Рудик схватит Кори за задницу, подумал он отстраненно. И точно - ладонь переместилась с поясницы еще ниже и стиснула одну обтянутую денимом ягодицу. Вторая рука тем временем расстегивала пуговицы гавайской рубашки. Кори испуганно дернулся, но добился только того, что его стиснули в объятии еще крепче. Определенно, парня нужно было спасать, и Эрик оставил недоделанные коктейли и поспешил на место событий.

- Тише, тише, - он зашел за спину Кори и обнял его мягко, успокаивающе.

Теперь мальчик был плотно зажат между ними обоими.

Эрик посмотрел на Рудика поверх плеча Кори, зажимая его ладонь между собой и задницей парня. Рудик перехватил его взгляд и ухмыльнулся одними глазами. Эрик потянулся к нему и поцеловал его. Чтобы целоваться было удобнее, они все сильнее стискивали Кори между своими телами, пока тот, полузадушенный, не издал жалобный стон. Только тогда Эрик опомнился и слегка отстранился, давая Кори вздохнуть и заодно снимая с него уже расстегнутую Рудиком гавайскую рубашку. Рудик тем временем зазвенел пряжкой ремня Кори, и коротко прожужжала молния на джинсах. Кори снова испуганно дернулся назад, но оказался в объятиях Эрика, который поцеловал его в шею и напомнил:

- Если тебе что-то не нравится, просто скажи “нет”, и мы перестанем.

- Эрик, тебе с таким подходом никто никогда не даст, - злобно заявил Рудик, спуская с Кори джинсы вместе с серыми трусами-боксерами. - Ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что ты встретил меня?

- Ну, кто-то мне все-таки давал и до тебя, - рассмеялся Эрик, нисколько этим не задетый. Как-никак, эрекцию, которая начиналась у Кори, он имел все основания отнести исключительно на свой счет, тогда как Рудик парня скорее пугал, чем возбуждал. Наверное, в этом крылась одна из причин, почему Рудик так бесился. Он просто увидел более чистую и тонкую работу, нежели его вечный и неизменный сценарий “схватить и завалить”. Вот так-то, детка, не только на сцене, но и в постели твой старый скучный Эрик может тебя кое-чему научить.

- Милый мой Эрик, это явно была какая-то случайность, ей-богу! - и Рудик впился зубами в шею Кори с другой стороны. Мальчишка захныкал и снова дернулся то ли к Эрику за защитой, то ли просто подальше от Рудика.

Эрик аккуратно огладил ладную, обнаженную теперь задницу Кори и так же аккуратно принялся расстегивать свои брюки - от Руди помощи в этом явно ждать не приходилось. Рудик тем временем тоже стремительно разделся, просто стаскивая с себя немногочисленную одежду с завидной скоростью и разбрасывая ее во все стороны. Без всякого стеснения переступив на ковре через шорты и трусы, он, не глядя, отпихнул их ногой, и прижался к нервно дрожащему, столь же голому Кори всем телом. Эрик тем временем вынужден был немного отстраниться, чтобы закончить раздеваться: в отличие от этих двоих, одежду он аккуратно складывал на ближайшее кресло, помня о том, что оргия оргией, а летних костюмов у него в отпускном чемодане всего четыре.  Рудик, кажется, примеривался не сходя с места уронить Кори прямо на ковер, но Эрику это не показалось уместным сейчас.

- Пойдемте в постель, - четко, как разговаривают с детьми, сказал он, взяв Кори за руку. Тот уставился на него безумным взглядом и вдруг, вырвавшись из хватки Рудика, повис на Эрике, обнимая за шею и бестолково целуя куда придется. Слегка опешивший Эрик машинально приобнял его за талию, что было воспринято как поощрение. В бедро Эрика упиралось свидетельство искренности этого порыва.  

Рудик аж подскочил от возмущения.  

- Блядь, да пойдемте уже в постель или еще куда, только давайте поскорее переходить к делу. Сдохнешь от скуки с вами!

- Уже идем, детка, только не волнуйся, - одной рукой Эрик обнял Кори, а второй - Рудика и так повел было их в спальню, но Рудик сердито вырвался и пошел вперед, отчаянно сквернословя себе под нос.

В спальне Рудик швырнул Кори на кровать как куль с мукой и взгромоздился было сверху, но Эрику удалось и на этот раз овладеть ситуацией. Он лег рядом, обнимал и целовал их обоих, и вскоре напряженный Кори обмяк и стал отвечать на его ласки, прижимаясь и елозя всем телом. Рудик никак не мог пристроиться и в конце концов буркнул:

- Облизываете друг друга как две лесбухи. Ладно, если надоест и захочется чего-то настоящего, можете меня разбудить. - И он откатился на край кровати, лег на бок спиной к Эрику и Кори и накрылся одеялом.

Эрик заколебался. Все-таки все это приключение замышлялось им как напоминание о том, что он, Эрик Брун, лучше всех, кого сможет найти Рудик где-то на стороне. Да еще и любит свое шлюховатое чудовище, что вообще-то относится к разряду высоких духовных подвигов. Мальчику отводилась роль понятливого реквизита, с парой приятных минут в виде утешительного приза. Но вот беда - Рудик обиженно сопит и чуть ли не всхлипывает в углу огромной кровати, а “реквизит”, задыхаясь от возбуждения, извивается рядом с Эриком и неуклюже, но пылко притягивает его к себе. Эрик приподнялся и осторожно лег на него, вернее, накрыл его своим телом. А что еще оставалось?

- Как?.. - шепотом спросил Кори.

- Не спеши, - ответил Эрик. Ему не очень-то хотелось трахать мальчика, просто обниматься и целоваться с ним было куда приятнее, и он склонился к губам Кори, уже до крови зацелованным Рудиком...

И вдруг Рудик, которому, похоже, надоело дуться, перекатился поближе и забрался на спину Эрика. Взял его за шею и силой оторвал от мальчишки, откинул его голову назад и стал целовать сам. Эрик охотно позволил ему это. От прикосновений Рудика, от приятной тяжести его твердого жилистого тела, от атласной гладкости его почти безволосой кожи эрекция сразу же усилилась. Теперь он мог бы, пожалуй, и вставить бедняжке Кори. А если бы в это время еще и Рудик трахал его самого… От мысли об этом Эрик задрожал от возбуждения и едва слышно застонал, прикидывая, как бы все это осуществить, и чтобы другие действующие лица поняли, что о них требуется. И, желательно, немедленно. Он начал нетерпеливо протискиваться между бедер жалобно стонущего Кори, но Рудик ему не позволил. Неожиданно он столкнул Эрика с Кори и снова взгромоздился на него, прижимая к постели. Кори наблюдал за ними, открыв рот. Под этим наивным взглядом Эрик почувствовал себя неловко и перекатился так, чтобы Рудик оказался снизу, но тому удалось с  силой вывернуться и  снова прижать Эрика к постели. Кори робко отодвинулся, давая больше места чокнутой парочке, которая собиралась то ли драться, то ли заниматься любовью, даже не поймешь.

- Прекрати рыпаться, - злобно прошипел Рудик.

- Детка... - нервно рассмеялся Эрик. - Ну, ты как всегда… Ладно, ладно, - успокаивающе добавил он, увидев опасный белый огонь в глазах Рудика, и покорно распластался пресловутой морской звездой, - давай, если ты так хочешь.

Ему было по-прежнему неловко оттого, что все это происходило на глазах у Кори, но он постарался забыть об этом, благо, от возбуждения мысли в голове не задерживались, и ничто не казалось важным.

Кори осторожно протянул руку и погладил Эрика по вздернутому на талию Рудика бедру, напоминая о себе, но Рудик его отшвырнул.

- Не лезь. Сейчас у тебя теоретическая часть, смотри и учись.

Но Кори едва мог смотреть. То, что происходило в нескольких сантиметрах от него, было хуже, грубее и похабнее любой порнографии. А этой тронутой парочке нравится! Ишь, как стонут и цепляются друг за дружку. Он краснел и покрывался потом, и наконец Эрик почувствовал, как где-то рядом с ними пружинит матрас - мальчик встал с кровати. Рудик торжествующе ухмыльнулся, убедившись, что наконец-то они в постели одни.

 

***

Рудик просто сорвался с цепи, как будто до этого не трахался, по меньшей мере, год. Когда он наконец-то успокоился и отвалился, у Эрика болело все. Как в старые добрые времена. Но вместе с болью тело переполняло острое, глубокое удовольствие, невозможное ни с кем, кроме Рудика.

Насытившееся чудовище сразу же заснуло. Эрик следил за тем, как меняется во сне его лицо, такое удивительно юное, почти детское: слипшиеся длинные ресницы, жарко разрумянившиеся щеки, припухшие губы… И тут он вспомнил о другом мальчике, который, скорее всего, до сих пор находился где-то в доме.

Все-таки крайне неосмотрительно с их с Рудиком стороны пускать незнакомца свободно бродить по вилле, пока они тут заняты и ничего вокруг не замечают.

Собравшись с силами, Эрик заставил свои измученные мощи подняться с постели, отыскал в шкафу легкие слаксы из некрашеного льна и надел прямо на голое тело, липкое, скользкое, пахнущее Рудиком, его потом, его спермой, но Эрику хотелось сначала убедиться, что все в порядке, а потом уж можно принять душ.

Кори мог бы давно уже уже обчистить дом и слинять, но обнаружился в гостиной, где скромно сидел на диване, полностью одетый, и смотрел телевизор с выключенным звуком (французского он все равно не знал, по собственному признанию, так что потерял немного). Эрик молча присел рядом с ним, предложил ему сигарету и себе тоже взял, и они прикурили одновременно от одного огонька зажигалки. Кори закашлялся: сигареты Эрика были для него слишком крепкими.

- Зачем вы меня позвали, если вам никакой третий на самом деле не нужен, вдвоем отлично справляетесь? - нарушил молчание юноша.

- Сам не знаю, - вздохнул Эрик. - Надеюсь, ты не очень разочарован?

- Н-нет… Я до сих пор не уверен, что я действительно этого хотел.

Эрик помнил, что вообще-то Кори очень даже хотел, но ответил:

- Вот и хорошо. Слушай, Кори… Тебе ничего не нужно? Честно?

“Ну там, денег…” - подразумевал Эрик, однако вслух из деликатности не произнес это слово. Кори вновь проявил себя порядочным мальчиком и покачал головой.

- Как отсюда выбраться? - спросил он.

- Давай я тебя отвезу, - с облегчением вызвался Эрик.

Он достал из-под одежды, наваленной на кресло, свою рубашку и накинул, небрежно застегнув и не заправив в слаксы, отыскал ключи от мерседеса, еще раз заглянул к Рудику и убедился, что тот по-прежнему спит, и они с Кори вдвоем вышли в жаркую, непроглядно темную ночь, на воздух, дрожащий от ора цикад.

Все еще испытывая немного неловкости и чувства вины перед жертвой их игрищ, Эрик плюхнулся за руль и тут же болезненно поморщился. Все-таки после времени, проведенного с Рудиком, не стоило совершать такие резкие движения. Кори робко забрался на соседнее сиденье и дисциплинированно пристегнулся - запомнил крутые виражи по пути сюда.

Всю дорогу они мирно и конструктивно обсуждали сексуальную ориентацию Кори, который никак не мог разобраться, нравятся ему мужчины или все-таки нет. На взгляд Эрика, все было вполне очевидно, и он пытался аккуратно подвести парня к этой мысли так, чтобы тот не возненавидел себя. Даже немного жаль, что не удастся понаблюдать за дальнейшей судьбой Кори: обмениваться телефонами на прощанье Эрик вовсе не собирался.

Наконец они прибыли на яхтенный причал.

- Вон там наша яхта, “Честити”, видишь? - сказал на прощание Кори. - Мы будем тут до понедельника. Можем встретиться, если захочешь и если сможешь куда-нибудь деть своего парня.

- Куда же я его дену? - со вздохом отозвался Эрик.

- Ну да. Крепко ты с ним попал, я погляжу.

Ну вот, даже какой-то Кори все заметил.

Был большой соблазн сейчас сбежать с юношей прямо в Рудиковом мерседесе навстречу пламенеющему рассвету, который уже не за горами, и еще год назад Эрик, пожалуй, поступил бы так, но сейчас он знал, что ничего из этого не выйдет, кроме пошлейшего водевиля с преследованиями, криками и истериками, телефонными звонками паре десятков знакомых и в конечном итоге… в общем, как обычно, а Кори выброшен на свалку за ненадобностью.

- Иди, - просто сказал Эрик, и Кори выбрался из машины. Не дожидаясь, когда он дойдет до конца причала, Эрик дал задний ход и развернулся. Фары последний раз высветили удаляющегося Кори, и мальчик пропал во тьме.

 

***

На обратном пути Эрик заметил, что бензобак почти пуст. На шоссе, как раз возле поворота, ведущего на виллу, имелась заправка, но в такой час она не работала. Бензина осталось ровно столько, чтобы добраться до виллы и, если повезет, утром дотянуть оттуда до заправки и заполнить бак.

Без приключений преодолев еще полкилометра до виллы, Эрик поставил машину под навесом и направился к дому. Окна первого этажа были освещены, значит, Рудик проснулся, потому что Эрик, уезжая, везде погасил свет. Оставалось надеяться, что чудовище, закусив Эриком и выспавшись, пребывает в хорошем настроении, потому что на ссоры по-прежнему не было сил. Ноги еле держали, от жары, выпивки и постельных излишеств голова была ватная, одежда липла к влажной коже, между ягодиц по-прежнему было мокро и скользко, и ничего не хотелось так сильно, как оказаться под прохладным душем и потом лечь…

Эрик закрыл за собой входную дверь, и в массивный дубовый косяк прямо над его головой врезалось нечто, бывшее или стаканом, или стеклянным шейкером. По мелким осколкам, посыпавшимся на макушку, на плечи Эрика и на пол, точно определить не представлялось возможным.

- Какого черта?! - заорал он от неожиданности, и, чего уж там, от испуга. - Ты мог попасть мне в глаз!

- Уединились с сосунком, да? - Рудик схватил со стойки початую бутылку кампари и прицелился. - Я вам помешал? Ты отодрал его прямо в моей машине?

- Ты сдурел?! Я просто отвозил его до… - Эрик чудом успел увернуться от следующего снаряда. На белой оштукатуренной стене за его плечом расцвела огромная алая клякса кампари. - До города я его отвез! Не оставлять же чужака в доме до утра. Рудик, прекрати!

Эрик сделал было шаг к Рудику, но тот вооружился следующей бутылкой. К несчастью, на полках бара их оставалось еще много, и Эрик понимал, что, если оставить все так, как есть, одна из них непременно его настигнет. Поэтому он улучил момент, сделал отважный рывок через открытое пространство и сгреб яростно извивающегося и бранящегося Рудика в объятия.

- Детка, не будь таким идиотом!

- Я тебе не детка, уебище! Пусти!

- Прекрати бесноваться, и отпущу. Я не трогал мальчика. Ты слышишь меня, Рудик?

- Ты ебал его в моей машине! Или даже на этом диване! Пока я спал! - Рудик срывался на визг. - Предатель! Ненавижу тебя! Всё, я уезжаю!

- Да успокойся ты! - Эрику приходилось прикладывать все больше усилий, чтобы просто удержать на месте взбесившееся чудовище. Он много слышал о подобных припадках у Рудика, даже был свидетелем нескольких, но оказываться в положении их жертвы ему до сих пор не доводилось.

- Я тоже найду себе кого-нибудь на ночь! Раз ты себе позволяешь такое, когда мы только встретились! Я так ждал тебя, сволочь!.. “Будем только вдвоем, будем только вдвоем!” А сам на второй день потребовал себе свежее мясо. На второй день, блядь! - Дальше Руди зашелся в каких-то уже совершенно нечленораздельных воплях, преимущественно на русском, и вдруг бешено рванулся и все же высвободился из рук Эрика.

К счастью, бросаться бутылками он больше не стал, а вместо этого схватил ключи от машины, которые Эрик успел бросить на полку у двери, и умчался в ночь, оставив дверь нараспашку. Вскоре с улицы донесся рев автомобильного двигателя и истошный визг шин.

Эрик не спеша подошел к двери, но только для того, чтобы закрыть ее. Пусть Рудик носится, где хочет, в ночи, пусть даже трахнет кого-нибудь. В кои-то веки Эрика не волновало это, ведь он понимал, что измена Рудика будет вызвана только ревностью, для которой он, Эрик, даже толком не подал повода. Что же случится, если повод будет? Впервые за долгое время он ощутил уверенность в себе и в том, что по-прежнему может вызвать в чудовище взрыв чувств. В этом смысле эксперимент с третьим в постели удался на славу. Конечно, пришлось пойти на такую меру не от хорошей жизни, и будь у Эрика больший выбор способов контроля над ситуацией, он и не подумал бы делить с кем-то своего Рудика.

Эрик - само спокойствие и достоинство - со вкусом принял душ, щедро взбив губкой пену с запахом вербены, почистил зубы, облачился в легкую шелковую пижаму и забрался в постель. Спать, однако, не хотелось, и он просто лежал, курил, пил виски и читал, наслаждаясь тишиной, царящей в доме. “Ну что, дурашка, тебя отпустило? - иронически скажет он Рудику, когда тот вернется и предстанет перед ним, похмельный и помятый. - А теперь давай поговорим, как двое взрослых. Не пора ли нам, как ты думаешь, возобновить клятву взаимной верности? Сам видишь, как бывает неприятно…”

Вдруг откуда-то из гостиной послышался шорох и стук. Это еще что? Все-таки есть минусы жизни в большом уединенном доме - начинаешь дергаться  от каждого скрипа половицы и сразу думать о домушниках. Эрик встал и вышел посмотреть, что происходит.

В гостиной возле бара он обнаружил Рудика, хлещущего джин прямо из горла как ключевую воду. Не успел Эрик удивиться, что не слышал подъехавшего мерседеса, как Рудик повернулся к нему и объяснил:

- Ты еще и весь бензин сжег, пока катал своего нового дружка, мудила ты грешный. Пришлось пешком возвращаться из-за тебя.

Ах да, бензин. Эрик совсем забыл. Немудрено, когда тебе едва не разбили голову.

- Вижу, ночная прогулка на свежем воздухе тебя немного охладила, - миролюбиво ответил Эрик. Интересно, куда он дел машину? Как бы не бросил прямо посреди горной трассы, перегородив всем дорогу. - Прости, я должен был предупредить тебя, но ты слишком быстро исчез.

Рудик сощурился и опасно засопел, но Эрик был в слишком окрыленном расположении духа и спокойно выдержал этот взгляд, в ответ лишь иронично приподняв бровь. Нащупав в кармане пижамы пачку сигарет и зажигалку, он не спеша закурил. Позабытое чувство контроля над ситуацией приятно ласкало нервы.

- Каково хоть запендюрилось с этим пацаном? - противным голосом осведомился Рудик. - Может быть, он лучше меня? О, конечно, лучше, ведь со мной тебе уже надоело, а он хоть и неумелый, но свеженький…

- Детка, я не знаю, как мне убедить тебя в том, что ничего не было. Пожалуй, придется оставить тебя в этом заблуждении. Думай, что твоей душе угодно. Мне все равно. - Эрик выдохнул элегантную тонкую струю дыма. - Зачем ты вообще согласился на наше маленькое па де труа, если ты, оказывается, такой дикий собственник?

- Да потому, что я не знал, какое ты говно! - Рудик снова начал входить в прежнее состояние. - Вернее, всегда знал, но каждый раз как дурак надеюсь на лучшее. Если бы мы просто оттрахали его вдвоем… Но ты начал, блядь, его обхаживать как невесту! Ты никогда со мной таким не был! Никогда!!!

Эрик невольно рассмеялся.

- По-моему, ты не нуждаешься в таком обращении. Ты никогда не был маленьким перепуганным девственником.

- Да, конечно, я же шлюха, а тебя как раз потянуло на девственность! - продолжал яриться Рудик. - На невинную попку и чистый ротик! Даже в самом начале ты обращался со мной как с мусором под ногами…

- Да что ты говоришь, - лениво протянул Эрик. Определенно, он чувствовал себя с каждой минутой все лучше и лучше. А вот начинать спорить и напоминать, кто вломился в его спокойную, удобную, уже довольно-таки хорошо сложившуюся жизнь и, помимо (будем честны) сильных чувств, внес в нее еще и хаос, регулярные огорчения и мрачные думы, - это было бесполезно. - Ну так попробуй держать свою попку и ротик в чистоте, особенно когда мы не...

В него снова полетела бутылка, разлетевшись вдребезги у самых его ног. Один осколок впился в бедро над коленом, и Эрик согнулся и схватился за ногу. Это уже становилось серьезным.

- Рудик, прекрати!

- Да я тебя вообще убью, дерьма ты кусок!!! - и следующая бутылка наконец-то прилетела в цель, врезавшись Эрику повыше лба. Судя по запаху, в ней было белое вино, что-то вроде рислинга.

Эрик пошатнулся и схватился за голову. На лоб и на глаза стекало что-то холодное (надо думать, вино) и что-то жгуче-горячее - кровь? Вот это и правда было серьезно.

- Идиот!.. - он все-таки не смог удержаться на ногах и медленно, стараясь контролировать это движение, опустился на колени. Но одна рука уперлась в пол как раз там, где было рассыпано битое стекло, и какой-то осколок вонзился прямо в мякоть ладони.

Рудик все не унимался и с демонической сосредоточенностью продолжал бомбардировать Эрика всем, что подворачивалось под руку. Эрик поднес порезанную ладонь к лицу, защищая хотя бы его, и тут обстрел прекратился. Эрик не понял, почему, и сначала решил, что у Рудика под рукой кончились снаряды, но бутылок в баре оставалось еще предостаточно. Однако Рудик почему-то не использовал их и просто молча ушел.

Взявшись за ножку стола, Эрик поднялся на ноги и выпрямился, после чего дотащился до дивана и рухнул между подушек. Со лба на лицо все еще стекала кровь, порезанная ладонь тоже кровоточила, и нужно было что-то с этим сделать, но у Эрика не было сил вставать и искать аптечку, и он сорвал с себя пижамную куртку (которую все равно не отстирать) и неловко, действуя одной здоровой рукой и зубами, разодрал на тряпки. В разгар перевязки в гостиную снова вошел Рудик, и Эрик приготовился к худшему, но тот всего лишь прошел мимо него, по-прежнему в полном молчании, а когда Эрик поднял голову, то увидел рядом на подлокотнике дивана кубики льда, завернутые в льняную салфетку.

- Спасибо, детка, - не без сарказма пробормотал Эрик, но салфетку со льдом взял и приложил к макушке. С ногой вроде бы все было в порядке, порез не глубокий. А вот в голове до сих пор пронзительно звенело, да и ладонь продолжала кровоточить и неприятно покалывать при каждом движении.

Занятый изучением своих ран, Эрик пропустил момент, когда Рудик неслышно обошел диван и оказался у него за спиной. Эрик услышал над ухом его дыхание и инстинктивно напрягся, ожидая нападения. Но Рудик сперва просто молчал, а потом осторожно взял пораненную руку и поднес к своему лицу.

- Давай, - сказал Эрик, полуобернувшись к нему, - спроси меня еще, в порядке ли я, очень ли мне больно… Что-нибудь в этом роде спроси.

Рудик продолжал молчать, завороженно рассматривая все еще обильно кровоточащий порез. А потом вдруг стремительно, но аккуратно приник к нему губами, слизывая кровь до последней капли.

- Это все потому, что я слишком сильно люблю тебя, - сказал он наконец, оторвавшись от ранки.

 

***

На следующий день Эрика разбудила духота. Время уже близилось к полудню, и сквозь горизонтальные щели в ставнях били яркие лучи, делая распростертое на кровати тело Рудика полосатым, как у зебры. Рудик все еще спал без задних ног, обнимаясь с подушкой. Это была настолько очаровательная и мирная картина, что Эрику в первую секунду подумалось, будто ночное побоище привиделось ему во сне. Но стоило ему пошевелиться, как голова отозвалась вспышкой боли. Невероятно, но это все случилось на самом деле. Еще невероятнее было то, что они с Рудиком после всей этой дикости мирно легли спать в одну постель. Эрик совершенно не помнил, как это случилось. Впрочем, после удара по голове было счастьем помнить хоть что-то, свое имя, например.

Давайте, кстати, попробуем проверить. Меня зовут Эрик Брун, мне тридцать четыре года, я премьер Королевского балета Дании, мой любовник во время ссоры врезал мне по голове бутылкой гребаного рислинга. А год назад секс с ним закончился для меня смещением межпозвоночных дисков и долгим восстановлением, я только этой зимой начал снова танцевать в полную силу. Но я не делаю из этого трагедии, просто он такой… ну… темпераментный и импульсивный мальчик, с этим остается лишь мириться, если вы хотите быть с ним, а не хотеть этого невозможно.

Нужно было, однако, еще раз осмотреть раны при свете дня и на трезвую голову, и Эрик встал, поддернул пижамные штаны и поплелся в ванную. Голова не кружилась, походка была ровной, попытка пройти по прямой линии, наступая только на черные квадратики на шахматном плиточном полу, удалась. Первый тест пройден успешно. Это обнадежило Эрика, но собственное отражение в зеркале в ванной слегка испугало. Голова все еще была кое-как обвязана тряпкой в бурых пятнах, в которой он признал обрывок своей нежно-зеленой пижамы. Даже волосы вокруг повязки окрасились от крови и слиплись. Задержав дыхание, Эрик принялся разматывать тряпку. Размочил водой засохшую кровь, чтобы ткань легче отходила.  Открывшееся зрелище не радовало: огромная шишка и пугающе выглядевшая рана. Конечно, все жутко болело, но Эрик заметил, что боль была поверхностной. Под черепом, кажется, не происходило никаких пагубных процессов. Эрик и так и эдак вертелся перед зеркалом, стараясь получше рассмотреть рану и все-таки оценить ущерб. Очень не хотелось обращаться за медицинской помощью: сбривать волосы, накладывать шов… Он решил, что обойдется, и отправился искать аптечку, чтобы сделать новую перевязку.

Набор бинтов и пластырей, антисептик и прочие нужные вещи нашлись в одном из шкафчиков на кухне. Эрик поставил вариться кофе и приступил к неприятной процедуре. Делать это самостоятельно было неудобно и трудно, и только он успел подумать об этом, как из-за спины послышалось:

- Помочь?

Рудик вошел в кухню, как это было у него в обыкновении по утрам, все еще голый, заспанный, медлительный и какой-то рассеянный и отсутствующий, еще не умывшийся и хранивший тепло постели. Эрика всегда восхищала эта дикарская привычка расхаживать по дому нагишом.

- Не ходил бы ты босиком, - отозвался Эрик. - На полу полно битого стекла. Но сейчас давай, раз уж пришел… Я сяду, а ты помоги мне приладить бинт.

Рудик послушно взял в руки бинт, повертел в пальцах, но что с ним делать, дальше, явно не знал. Повинуясь подсказкам Эрика, он, наконец, принялся кое-как обматывать бинт вокруг головы, сминая и перекручивая.

- В следующий раз, любовь моя, ты не отделаешься так легко, - предупредил он, целуя Эрика во взъерошенный затылок.

- Детка, учти: если ты невзначай перестараешься, тебя посадят в тюрьму.

- Но ты-то к тому времени вообще будешь покойником, и вся Дания будет провожать тебя в последний путь.

- Какие разговоры мы ведем, однако. Сразу видна наша взаимная любовь.

- Но ведь это и есть любовь, - Рудик закончил завязывать неаккуратный узел и обошел сидящего Эрика, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. - Скажи мне, кто-нибудь еще любил тебя так, как я?

Эрик хрипло засмеялся и притянул Рудика к себе:

- Так - точно нет. До знакомства с тобой в меня не швыряли бутылками, не насиловали меня, пьяного, на столе, не ломали мне спину, не заставляли мою мать слушать некие звуки из спальни, не дарили мне за один раз ассортимент трех цветочных магазинов...

- ....Семи, - поправил Рудик, забираясь к нему на колени.

- ...Не звонили мне в шесть утра на другую сторону планеты, не заставляли меня трахаться в гримерке до упаду перед самым выходом на сцену…

- Но ведь это для того, чтобы вдохновить тебя, Эрик. Видишь, как я расцветил твою жизнь? Без меня ты жил скучно, серо…

- Ну, я бы так не сказал…

- Допустим, - поморщился Руди, обвивая Эрика руками за шею, - до моего появления ты каким-то чудом умудрился все же потрахаться с парой-тройкой человек, включая Марию. Но это все был как аперитив перед моим появлением. Ты посмотри, сколько всего я делаю для тебя… - Эрик попытался было вставить возражение, но Рудик продолжал говорить: - Кстати! У меня же есть для тебя подарок!

- Звучит пугающе… - пробормотал Эрик, но Рудик уже вспорхнул с его колен и убежал в комнаты, сверкая восхитительным голым задом. Эрик едва успел крикнуть ему вслед: - Рудик! Ради бога, смотри под ноги, там же везде стекло!

Он переливал в чашку сварившийся кофе, когда Рудик вернулся, шлепая по плитам пола кожаными подошвами сандалий (кроме сандалий он так и не надел на себя ничего), и положил перед Эриком вставленную в стекло черно-белую гравюру в стиле Гойи, изображавшую пугающие и гротескные фигуры с выпученными глазами и разинутыми ртами.

- Приготовил тебе на день рождения, но потом подумал, что слишком мрачно, так что дарю без повода. Вот тебе документы, не потеряй, иначе не позволят вывезти за границу. - И Рудик вручил Эрику целую стопку аккуратно сшитых бумаг.

Эрик машинально пролистал их - и уставился на дарителя широко распахнутыми глазами:

- Подожди… Это что, настоящий офорт Гойи?

- Из “Los disparates”, - подтвердил Рудик. - Называется “Истинное безумие”.

[“Истинное безумие” ]

 - Это слишком дорогой подарок, - Эрик был так поражен, что с трудом подбирал слова. - Я не могу его принять.

- Брось, любовь моя, что за счеты между нами? Какая разница, сколько он стоит. Я хочу, чтобы он был твоим. Вокруг тебя должно быть как можно больше красивых вещей, ведь ты и сам такой красивый… Моя самая большая драгоценность. - Рудик обвился вокруг Эрика и принялся целовать его. - Ты мой? Скажи, Эрик, скажи это вслух! Ты только мой, правда?

- Ты же знаешь, детка. Конечно, я твой.

Эрик еще немного поупирался и поскромничал, но в конце концов принял подарок. Финансовые возможности Рудика, конечно, поражали воображение, а в особенности короткий срок, за который он сумел достичь такого впечатляющего благосостояния. Мало того, что молод, красив и горяч, так еще и богат. Просто мечта.

После этого они позавтракали и вместе пошли искать и выручать машину Рудика.

 

***

Больше они не ссорились и провели исключительно счастливый месяц. День начинали в репетиционном зале, который Рудик оборудовал у себя на втором этаже, и занимались до тех пор, пока их не прогоняла оттуда полуденная жара. Рудик напомнил Эрику об обещании показать ему “Сильфиду”. Ее они и репетировали, методично преодолевая слабую предрасположенность Рудика к этой утонченной и элегантной хореографии, дьявольски сложной при отсутствии трюков и эффектов. Рудик то и дело раздражался и терял терпение, иногда даже с возмущенными воплями убегал прочь из их импровизированной студии. Но Эрик только пожимал плечами и, пользуясь паузой, выкуривал еще одну сигарету. Сигарета, как правило, еще не успевала отправиться в пепельницу, как Рудик возвращался и с мрачной решимостью начинал повторять никак не удававшееся ему па, будто и не исчезал вовсе.

Потом, когда в студии становилось слишком жарко, они валялись в шезлонгах в саду. Иногда ездили на море. Один раз раздобыли катер в прокат и едва его не перевернули. Рудик внезапно испугался и весь побелел, но Эрик так и не смог добиться нормального ответа: он боится утонуть? Нет, он плавает, но… Что? Боится травм, или что утонет Эрик. Как он будет жить без Эрика? Дальше последовало одно бессвязное бормотание, и Эрику пришлось обнимать и утешать дрожащего Рудика прямо в раскачивающейся на волнах под палящим солнцем хлипкой посудинке, напоминая, что он вроде как не планирует откинуться в обозримом будущем, чего и Рудику желает.

Всякий раз, когда Рудик проявлял слабость, это было так неожиданно - и приятно. “Ты все-таки любишь меня”, - думал Эрик, прижимая его к себе на качающейся палубе катера. Полной уверенности в этом у него не было в другие моменты - ни когда они трахались как сумасшедшие, ни когда Рудик подарил ему офорт Гойи или чуть не укокошил его в припадке ревности. Ничто из этого в глазах Эрика не было веским доказательством. И только слезы Рудика, жалобная гримаса, его дрожащие руки, судорожно и неудобно для обоих обнимающие Эрика за шею - вот в такие моменты Эрик чувствовал, что действительно любим этим чудовищем. Он ощущал редкий прилив нежности и тоже бормотал какие-то глупости, которые не за что не повторил бы в здравом уме.

 

***

Но потом снова наступило время мучительных сомнений и беспокойства, потому что их отпуск кончился, и один полетел в Лондон к своей “Баядерке”, а второй - в Нью-Йорк, где ему предстоял сезон в New York City Ballet. Эрик едва не опоздал на рейс из-за того, что Рудик вис у него на шее и никак не мог отцепиться, повторяя, как ему хочется послать к херам “Баядерку”, которую все равно некому танцевать, и полететь с ним. Господи боже, Баланчин! Это же лучший хореограф современности, и он выбрал Эрика! Как бы хотелось Рудику быть там и все видеть… Эрик пытался убедить Рудика, что на Баланчине свет клином не сошелся. И что сам Эрик, конечно, уважает великого хореографа, но это не повод возводить его на такой пьедестал. И что есть на свете много других хореографов, которые могут сочинить для Руди вожделенные “персональные” балеты. Но Рудик цеплялся за него еще крепче и твердил: таких, как Баланчин, больше нет, и он уже смирился, что у него с Баланчиным сотрудничества не выйдет, но ему не терпится увидеть, что получится у его Эрика. К тому же, ему просто хочется быть рядом с Эриком, эти постоянные разлуки невыносимы. Эрик, пытаясь изображать покровительственно-снисходительную усмешку, гладил Руди по затылку - если раньше он не умел ценить такие моменты беззащитности чудовища, то сейчас наслаждался ими, впитывая всеми порами души. Разумеется, Рудик может приехать и посмотреть, если сумеет выбраться, у него ведь график... Ладно, детка, мне пора, иначе мистер Би меня не дождется.

Рудик смотрел вслед удаляющемуся на паспортный контроль Эрику с немым отчаянием, но долго ли держалось в нем это отчаяние? Не забыл ли он об Эрике сразу, едва тот пропал из поля зрения? Стоя в очереди, Эрик расправил плечи и ни разу не оглянулся, хотя очень хотелось. Он не мог показаться более любящим, чем Рудик, не мог утратить свое последнее преимущество, ведь других у него не осталось.

 

Нью-Йорк. 1963 год

 

За девять часов полета Эрик успел впасть в настоящую черную тоску, и эта тоска сопровождала его день за днем, начинаясь с утра, когда он просыпался в постели один. Эрик сам не мог понять, в какой момент начал тяготиться своим одиночеством. Ведь он всегда к нему стремился, надменно избегая слишком тесных отношений, слишком обременительных компаний, слишком навязчивых друзей и женщин, а Рудик - это ведь было просто земное воплощение обременительности и навязчивости. Когда он был рядом, у Эрика не оставалось ни минуты наедине с собой. Рудик - это сплошное “о чем ты думаешь?”, “посмотри на меня”, “расскажи”, “покажи”, “иди ко мне”. С чего вдруг Эрику так страшно не хватает всего этого, почему ему так пусто и скучно?

Хорошо, что работа отчасти спасала от этих мыслей. Баланчин всегда требовал полной отдачи.

- Эрик, - говорил он, бывало, на репетициях, - что с вами? Где вы? Очнитесь.

- Я сделал какую-то ошибку? - удивлялся Эрик.

- Пока нет, но мыслями вы где-то далеко. Вернитесь к нам, пожалуйста.

Эрик злился про себя. Это же всего лишь репетиция, к тому же, от него ничего не требуется, в этом куске он просто подпорка для балерины. Конечно, на сцене он будет полностью сосредоточен, но пока ему можно, механически поддерживая и поворачивая партнершу, на автопилоте следуя за ее шагами, размышлять о том, почему письма Рудика такие короткие. Это уже не получалось списывать на недостаточное знание английского, ведь разговаривал Рудик весьма бойко. Что мешает ему написать то, что он без особых затруднений выражал в устной беседе? Они были написаны подозрительно вкривь и вкось, эти письма, Рудик явно строчил их на коленке, торопясь поскорее отделаться…

- Эрик! - нетерпеливо взывал мистер Би, и спасибо ему нечеловеческое за то, что он такой диктатор, смотрит на танцовщиков как на часть себя и мгновенно улавливает, если они отдают ему не все душевные силы и не все помыслы, а хотя бы что-то оставляют для себя. Если бы Эрику позволили свободно думать о своем, он бы спятил.

Но репетиции рано или поздно заканчивались, и спектакли тоже заканчивались, и дальнейшее уже зависело от того, позвонит Рудик или нет. Если он звонил, Эрик проводил ночь просто паршиво, анализируя, как он держал себя во время разговора, не показался ли слишком жалким, слишком зависимым, слишком заинтересованным, и гадая, чем занимался Рудик после того, как вешал трубку. Расспрашивать Рудика прямо было слишком унизительно, а тот не спешил делиться детальными планами. Теперь сам Эрик порой, будто бы случайно, небрежно роняя тщательно выбранное и заранее заготовленное слово, наводил разговор на игривые темы, памятуя о прошлогодних безумных многочасовых переговорах Лондон-Сидней.

Если же Рудик не звонил вовсе, ночь была кошмарной. Один раз Эрик даже наплевал на гордость и позвонил сам, но только зря разбудил Гослингов (в Лондоне была глубокая ночь). Найджел, конечно, был рад его слышать и очень огорчен, что ничего не может сообщить ему о  местонахождении Руди. Ведь мальчик приходит и уходит, когда ему удобно, не могут же они с Мод обязать его звонить и предупреждать… Но они непременно скажут ему, чтобы позвонил в Нью-Йорк, как только вернется,не нужно так волноваться. Корчась от унижения, Эрик ответил, что вовсе не волнуется, пусть мистер Гослинг не беспокоится и Рудика не беспокоит, ничего важного он не хотел сообщить, извините за эту побудку, совсем забыл о разнице во времени.

- Послушайте, Эрик, - вдруг заговорил Найджел другим, отеческим тоном, когда его сгорающий от стыда собеседник уже собирался попрощаться и бросить трубку, - не переживайте так сильно. Рудольф еще очень молод, и его… импульсивность - это все временное. Если вы будете с ним терпеливы, как терпеливы мы с женой, он всегда будет возвращаться к вам. К нам он возвращается даже после... гм, гм… долгих отлучек. Потому что знает, что здесь его ждет покой, ужин, ненапряженная болтовня и его комната, во сколько бы и откуда бы он ни явился. Ведь в глубине души он очень нуждается в чувстве своей гавани. Вы с ним так разбросаны по миру… Я понимаю, что у вас тоже работа, карьера, и вам очень трудно. Но надо просто подождать, и Рудольф к вам придет - сам.

- Конечно, мистер Гослинг, вы как всегда правы, - легким тоном отозвался Эрик, на самом деле страстно желая уподобиться Рудику и расколошматить телефон.

Чувство своей гавани, блядь. Всегда будет возвращаться, блядь. Большое спасибо! А Эрик, видите ли, должен сидеть у окошка верной Пенелопой и быть терпеливым. В тот вечер, несмотря на поздний час, Эрик отправился в бар со Скотти. Глен был в отъезде, но они знали друг друга столько лет, что тот вряд ли стал бы ревновать, в каких бы двусмысленных выражениях не описывал этот вечер насмешник Скотти.

- Говорят, ты совсем зачах? - проявил осведомленность Скотти, едва они с Эриком расположились у барной стойки.

- Что за чушь?

- Одна птичка мне напела, что ты бурно реагируешь на невинные дружеские шуточки про некоего бедного русского мальчика. Впрочем, уже не такого и бедного. И что ты потерял всякое чувство юмора. Мария, между прочим, обижается, что ты не хочешь снова с ней спать, раз уж вы оба в одном городе, и ни одного из вас в настоящий момент никто не ждет дома к ужину. Ее очередной юный любовник (кстати, я видел его фото - белокурый ангелок, кого-то он мне напоминает) остался где-то в Европе.

- Скотти, ты же знаешь, в City Ballet всегда приходится выбирать: либо Баланчин - либо вся остальная жизнь. Совмещать не удается. Поэтому у меня сейчас нет ни чувства юмора, ни остальных чувств.

Скотти недоверчиво поцокал языком, но заткнулся. Эрик, однако, решил, что больше не будет с ним пить.

 

***

У него снова начались непонятные боли в желудке, о которых он совсем забыл в Монте-Карло, но теперь оказалось, что в Монте-Карло была лишь передышка. Эти боли преследовали его так давно, что Эрик изучил их наизусть, как какую-то пьесу или симфонию, со всеми градациями, переходами, рефренами и кульминациями. Приступ всегда начинался с медного, солоноватого вкуса во рту, какой бывает, если прикусить себе щеку изнутри (или слишком долго и увлеченно целоваться с Рудиком). Со временем к нему подмешивалась полынная горечь и прогорклость, как будто он съел салат, заправленный несвежим маслом. И, наконец, желудок медленно, очень постепенно затапливала едкая боль, словно кто-то тонкой струйкой заливал туда кислоту. Кислота бывала разбавленная, это еще можно было как-то выносить, и чистая как слеза, и вот тогда заканчивались все мысли, все ощущения, кроме этой безумной боли.

Эрик раздобыл рецепт на валиум, но воспользоваться не мог: что-то подсказывало, что Баланчин окажется еще менее терпим к таким слабостям, чем Нинетт де Валуа. Чтобы не отключаться на репетициях и выходить на сцену в нормальном состоянии, он был вынужден терпеть боль. Или лишь накануне редких выходных дней позволял себе наконец принять лекарство, после чего спал до полудня.

Немного скрасила череду одинаково напряженных и тоскливых дней внезапаня встреча с юным земляком.

- Герр Брун! Герр Брун, вы помните меня? - вдруг услышал он однажды датскую речь, когда покидал New York City Center *.

  [* В те годы - база New York City Ballet]

 Ну конечно, он помнил Хольгера Кристенсена, это был один из его учеников в Копенгагене, а теперь заканчивал годичное обучение в школе New York City Ballet.

Эрик помнил, как и сам в 19 лет взбунтовался против “скучного” Бурнонвиля, бросил Датский театр и уехал сперва в Англию, где, живя в довольно стесненных условиях, два года танцевал в Metropolitan Ballet, а уже потом попал в Америку и продолжил свои искания здесь. Америка его воспитала и закалила, но... Похоже, времена изменились. Кристенсен честно приехал на стажировку, он не рвал контрактов, не бросался гордыми юношескими речами - просто учился. Через месяц он планировал вернуться в Копенгаген, и, больше того, у него уже был назначен дебют в партии Джеймса.

- Я понимаю, что у вас нет времени пройти со мной все, герр Брун, - сказал Хольгер, преданно заглядывая Эрику в лицо. - Я как-нибудь сам выучу партию, но, может быть, вы хотя бы раз зайдете посмотреть, как у меня получается?

- Ну отчего же, я поработаю с тобой от начала и до конца, - великодушно ответил Эрик. Будет, чем занять свободные часы. Всяко лучше, чем выть на луну. К тому же, он чувствовал себя виноватым перед учениками, и перед Хольгером тоже. Все-таки педагогическая работа несовместима с артистической карьерой. Он выбрал нескольких небесталанных юношей и начал с ними заниматься, но, едва возникали ангажементы за пределами Копенгагена, сразу бросал всех и уезжал, возвращаясь всегда непредсказуемо и ненадолго. Даже Рудик в последнее время не получал от него достаточного внимания. Так нельзя поступать с людьми.

И Эрик начал репетировать в Хольгером ту самую “Сильфиду”, которую они с Рудиком мучили в Монте-Карло. Ощущения были странные. С Хольгером все шло быстро и легко, он как будто встал на рельсы и покатил, тогда как с Рудиком рабочий процесс напоминал мучительное затрудненное движение через ухабы и колдобины. И все-таки Рудик танцевал это лучше. Технически он был быстрее и точнее, и даже его тяжеловатая, чувственная, как бы сонная грация большой дикой кошки, совершенно не подходящая для Бурнонвиля, смотрелась интереснее Хольгеровой аккуратности и легкости.

Но это ладно, не всем на свете дано быть Рудиками, напоминал себе Эрик и честно старался дать Хольгеру все, что мог, и вообще приблизил его к себе. С его разрешения Хольгер сидел на его собственных репетициях. Они вместе ходили на спектакли других компаний и разбирали увиденное за рюмашкой в каком-нибудь тихом баре. Хольгер даже зачастил к Эрику домой. В этом не было ничего двусмысленного и не могло быть хотя бы потому, что Хольгер интересовался девушками. Даже, пожалуй, слишком интересовался. Знавал Эрик немало отпетых бабников, и на их фоне Хольгер никак не потерялся бы.

Американским девушкам нравилась нордическая внешность и незнакомый акцент юного датчанина. Парню несколько подрезало крылья то обстоятельство, что он обитал в дешевой меблирашке с окнами, выходящими прямо на вечно грохочущую линию метро, причем и эту комнату он из экономии делил с каким-то приятелем. Тоже гетеросексуалом, как профессионально оценил Эрик с первого взгляда, когда один раз побывал в гостях у ученика. Водить в эту халупу девушек было затруднительно. И тогда Эрик доверил Хольгеру второй комплект ключей от своей огромной и современной квартиры на Шестой авеню, чтобы тот приводил своих дам к нему в те вечера, когда у Эрика спектакль. Пусть хоть кто-то будет счастлив в личной жизни. Хольгер не мог поверить своему везению и благодарил Эрика, чуть ли не рыдая от восторга и обещая обращаться с квартирой бережно, как с музеем. Особенно впечатлила юношу модная, супер-современная кровать.

 

[Модная кровать 1960х]

 Слово он сдержал и ни разу не доставил проблем. Более того, возвращаясь домой после спектакля, Эрик обнаруживал на столе накрытый салфеткой ужин с запиской, написанной старательным девичьим почерком (почерк каждый раз был другой): “Пирог из тыквы и моркови, ни унции муки или сахара”, или: “Пудинг из обезжиренного творога на пару”. Эрик, правда, предпочел бы, чтобы влюбленные голубки оставили ему кварту виски вместо пирогов и пудингов, но милостиво снисходил и до этих невинных подношений, особенно если в тот день его не донимали боли  в желудке.

 

***

На премьеру “Баядерки” в Лондоне Эрик решил не ехать. Впрочем, едва ли он смог бы держаться принятого решения, если бы ему, вольно или невольно, не помог Баланчин, поставивший в его расписание пять спектаклей за одну неделю. Эрик даже взбунтовался и напомнил мистеру Би, что он уже не юноша и не стоит так его эксплуатировать, если, конечно, мистер Би не хочет его потерять. Баланчин был крайне недоволен, но один спектакль передал другому солисту, однако даже с четырьмя занятыми вечерами у Эрика не было возможности никуда уехать.

Оттанцевав свои “Баядерки”, Рудик собрался в Нью-Йорк сам, и настроение Эрика мгновенно качнулось от отчаяния до радости. Он без конца придумывал улучшения в квартире, переставлял мебель, то вешал, то убирал гардины, даже купил огненно-красное шелковое постельное белье - похабное, как в борделе, но Рудику такое нравилось. Он продумывал, чем они станут заниматься вместе (кроме самого очевидного дела, которому они всегда посвящали больше всего времени), куда пойдут, что посмотрят, где будут обедать и ужинать.

Теперь Эрик вызывал недоумение окружающих необычайно хорошим, человеколюбивым и мирным настроением, был со всеми внимателен, приветлив и любезен. Даже Скотти ворчливо поинтересовался, что за колеса потребляет Эрик, отчего так лучится довольством и благополучием, ему бы тоже иногда пригождалось, когда эта скотина Глен… Только мистер Би лишь пожал плечами и выразил надежду, что Эрик в кои-то веки будет сосредоточен на работе. Но, когда Эрик обратился к нему с просьбой разрешить Рудику посещать классы NYCB, Баланчин без лишних церемоний и расшаркиваний отказал.

- Но я говорю просто об утренних классах, - еще раз повторил Эрик, который сперва решил, что его не поняли. Он сглотнул вязкую слюну, имевшую знакомый и не предвещающий ничего хорошего вкус прогорклого масла, который преследовал его с самого утра. - Ни от кого ведь не убудет, если он присоединится к нам. Он приезжает на несколько недель, ему надо где-то заниматься.

- Я, к слову сказать, вообще не понимаю, зачем вы разрешили ему приехать, - недовольно отозвался мистер Би.

- Что значит “разрешил”? - снова не понял Эрик. - Он приезжает… Мы стараемся… Просто дружеский визит. Он мой ученик.

Мистер Би смерил его ироническим взглядом, как бы желая сказать: знаю-знаю, чему вы друг друга учите.

- И вообще, - неожиданно разозлился Эрик, - это только мое дело, разве нет?

- Если это действительно останется исключительно вашим делом и никак не повлияет на жизнь труппы, то ради бога. Только учтите, что я не желаю видеть мистера Нуреева в City Center ни под каким видом. Он будет иметь не больше прав, чем все посторонние лица или члены семей артистов. У него не будет хода никуда дальше зрительного зала.

- Как вам угодно, - сухо сказал Эрик и еще раз сглотнул.

- И я надеюсь, что вы не станете слишком отвлекаться на его визит в ущерб работе, что он не выведет вас из душевного равновесия и не лишит физических сил...

Эрик почувствовал, как в желудке снова зарождается комок боли - как уголек, постепенно разгорающийся под порывами ветра. Уходи, пожалуйста, уходи. Не сейчас.

- Кажется, до сих пор я не давал никому повода для упреков такого рода, - сказал он и задержал дыхание, молясь, чтобы огонек помигал и погас.

- Джон Крэнко...

Эрик развернулся на каблуках и гордо удалился. На это ушли последние силы.

Он сбежал в свою уборную, где лег на пол, свернувшись, чуть ли не скрутившись в узел, и так лежал не шевелясь, обливаясь потом и почти не дыша до тех пор, пока приступ не прошел.

 

***

Естественно, Рудик был в ярости, когда прилетел и узнал о решении мистера Би.

- Как ты позволяешь так обращаться с собой?! - кричал он. - Ты премьер! Почему тебя ни во что не ставят?! Если бы о таком заикнулся Аштон, я бы его...

- Детка, я знаю, что бы ты сказал Фредди, но это Баланчин, - напомнил Эрик, - на него часто находит необъяснимое. Остается только терпеть. Но не беспокойся, без классов ты не останешься. Я договорился с АБТ, тебя там ждут с распростертыми…

- Я в рот ебал АБТ. Это дело принципа. Никто не имеет права отказывать тебе, Эрик! Никто! Ладно, мы покажем им, что тебе нельзя говорить “нет”. Что они будут делать, если я все-таки приду?

- Они могут тебя просто не пустить, - ответил Эрик, но Рудик только расплылся в хищной широченной улыбке, и разговор перешел на иные, более приятные темы.

Следующим же утром он просто увязался за Эриком и явился в заповедник мистера Би как к себе домой. Швейцар артистического подъезда не сделал ни единой попытки остановить его (то ли испугался, то ли мистеру Би не пришло в голову оповестить всех сотрудников, что “Нуреева не пускать!”, и он полагал, что достаточно просто его устного запрета), и Руди спокойно прошел в уборную Эрика, переоделся там вместе с ним, а затем направился в класс. Директор труппы Бетти Кейдж позднее отвела Эрика в сторонку и известила, что “Би очень недоволен, очень ”, но он только пожал плечами:

- Но что я могу сделать, Бетти? Он просто пришел и никого не обижает. Если вам это не нравится, запирайте двери, не пускайте его, вызовите полицию, в конце концов. Почему у меня должна болеть об этом голова? Мне-то он вовсе не мешает.

- Но вы лукавите, Эрик. Он пришел с вами.

- Он свободный человек и ходит, куда хочет. Или я должен запирать его и привязывать? Но это ведь, помимо всего прочего, противозаконно...

А Би может хоть повеситься.

 

***

Следующую атаку Рудик немедленно повел на Хольгера. Ему хотелось самому репетировать с Эриком, и он только и делал, что приставал: “Давай продолжать нашу “Сильфиду”! Покажи мне “Аполлона”!” Но у Эрика не было на это времени, и Рудик бесился оттого, что на какого-то Хольгера время находится.

- Почему ты репетируешь с этим щенком? - возмущался Руди. - Ты его любишь? Ты его трахаешь? Тебе нравится проводить время с ним, в ущерб мне! Раньше ты себе такого не позволял!

- Других объяснений у тебя просто не бывает, - Эрик устало прикрыл ладонями глаза. - В твоей вселенной все происходит исключительно потому, что кто-то кого-то трахает.

- Но я правда не понимаю! Зачем тебе он, когда у тебя есть я?

- Потому что он нуждается во мне больше, чем ты. У него на носу дебют. Надо помогать коллегам, особенно младшим, это будущее нашей профессии. Потерпи немного. Скоро он уедет, и я буду работать с тобой.

Но Рудика это не успокоило. Он яростно сверкнул глазами и куда-то убежал. Однако на этот раз Эрик не уступил. Это было, наверное, нелепо - с такой легкостью пожертвовать добрыми отношениями с Баланчиным, тогда как маленького Хольгера, не имеющего никакого значения, отстаивать изо всех сил, но иначе Эрик не мог, и Рудик в конце концов смирился и перестал постоянно ревниво расспрашивать Эрика о юном ученике. Когда Хольгер как-то неосмотрительно явился к Эрику домой, Рудик, конечно, отыгрался сполна и отнесся к бедному мальчику с таким барским высокомерием, что тот не просидел и пяти минут и сбежал, ужасно несчастный и совершенно уничтоженный, но больше никаких помех Эрику и Хольгеру не чинили.

В остальном пребывание Руди в Нью-Йорке проходило на редкость мирно и сердечно. Они много времени проводили, не вылезая из кровати, заказывали еду с доставкой, пили от души и засыпали в объятиях друг друга. Алые шелковые простыни погибли даже раньше, чем рассчитывал Эрик, но Рудик успел ими искренне восхититься и вдохновиться.

 

***

3 октября Эрику исполнилось тридцать пять лет. День начался с того, что Рудик подарил ему - помимо своей особы, разложенной в разных положениях, - три блестящие, неимоверно прекрасные, густые и мягкие собольи шкуры, предоставив Эрику самому решать, как он ими распорядится. Вручив подарок, Руди снова растянулся на постели в живописной позе, приглашая продолжить поздравления, но Эрик начал одеваться.

Вскоре его посетил датский посол с супругой, специально ради этого приехавший в Нью-Йорк, вручил цветы и сообщил, что подписан указ о награждении Эрика орденом Даннеборга. Было бы уместно, если бы герр Брун нашел время приехать в Копенгаген в декабре, когда будет вручаться награда, и принять свои рыцарские знаки из рук короля. Вместе с послом приехала целая свита из секретарей и референтов, был даже фотограф, который снимал происходящее, как снимают все важные дипломатические визиты. При виде такого официоза Рудик неожиданно засмущался и спрятался в спальне, предоставив Эрику принимать посла в одиночестве. Эрик попытался выманить его на свет божий, но Рудик с несвойственной ему серьезностью и чопорностью ответил, что это не шутки и надо соблюдать приличия хотя бы иногда. Эта деликатность была особенно неожиданной теперь, когда Эрик давно уже смирился с тем, что Рудик постоянно вываливает на публику больше, чем надо, сведений об их отношениях и даже в интервью иногда не может удержаться от того, чтобы сделать сочный намек на глубинную природу своего восхищения талантом мистера Бруна. Теперь этот самый Рудик спросил, глядя на Эрика как на идиота:

- Сам подумай, как ты меня представишь им?

- Как Рудольфа Нуреева. Остальное им, полагаю, и так известно.

- Ты с дуба рухнул? К тебе приехал посол, а я, по-твоему, должен сидеть рядом с тобой и мило улыбаться, как, прости господи, твоя жена?!

Эрик привлек его к себе и легко коснулся поцелуем его губ.

- Как моя жена, как мой муж, как мой друг, мое дитя, ученик, вдохновение… “мой Юг и Север, Запад и Восток, мой каждодневный труд и мой воскресный вздох, мой полдень, полночь, речь и песнь моя…” *

  [* Эрик цитирует стихотворение Уистена Хью Одена “Похоронный блюз”:

He was my North, My South, my East and West,

My working week and my Sunday rest,

My noon, my midnight, my talk, my song...]

 - Это очень мило, но, кажется, эти строки посвящены парню, который умер.

- Не придирайся, - про себя Эрик отметил, что всего пару лет назад Рудик вряд ли узнал бы цитату.

- Ладно, иди к послу. И не делай глупостей.

Но когда посол отчалил, и Эрик рассказал Рудику про орден, тот сразу растерял свою степенность и благоразумие. Случилась просто варварская сцена восторгов.

- Детка, - сказал Эрик, пытаясь успокоить перевозбужденного Рудика, то бешено нарезающего круги по квартире, то наскакивающего на Эрика и снова и снова в порыве опрокидывающего его ничком на диван, - ты разве не знаешь, что все эти важные государственные награды обычно вручаются перед выходом на пенсию? Может, они намекают, что мне уже пора?

- Они наконец начали признавать твои заслуги! - мотал головой счастливый Рудик. - Ты теперь рыцарь, сам (настоящий!) король повесит тебе на шею орден, о сэр Эрик, а ты позволяешь мистеру Би тобой помыкать. Король будет награждать моего мужчину! Того самого, которого я… Ты возьмешь меня с собой? Я хочу это видеть!

- Боюсь, - усмехнулся Эрик, почти смирившись с тем, что его снова начали незаметно раздевать, под шумок расстегивая пуговку за пуговкой на полчаса как надетой сорочке, - этого не захочет королева. У нее три незамужние принцессы.

- Ну, это же не принцы...  И вообще, зачем мне принцы и принцессы, когда у меня есть мой рыцарь? Кто тут давеча грозился усмирить и укатать чудовище? О, я, право, чувствую себя неловко в твоем обществе, я ведь всего-навсего бедный мальчик из Уфы, а ты - целый рыцарь… О, сэр рыцарь, - продолжал хихикать Рудик, верясь и елозя на растянувшемся на диване Эрике. - Вы пронзите меня своим грозным копьем?

Эрика спасло появление целой бригады декораторов, флористов и метрдотеля с официантами из ресторана La Grenouille, которые перевернули в квартире все вверх дном, готовя ее к вечеринке. Чудовище бежало от суеты и спряталось в кабинете за альбомами с репродукциями Обри Бердслея, но по хитрому прищуру его зеленых глаз Эрик понял, что свою угрозу испытать копье на прочность дракон не забудет.

 

[La Grenouille ]

 ***

Потом была вечеринка - довольно бестолковая и скучная, на вкус Эрика, который вообще не жаловал подобные мероприятия и охотно обошелся бы без празднования, но его многочисленные нью-йоркские приятели обиделись бы, если бы их не позвали. Гости, кажется, были вполне довольны и веселились. Глен и Скотти обнаружили соболей, шумно восхищались и всем их демонстрировали, набрасывая вяло сопротивляющемуся Эрику на плечи как боа или наматывая на голову на манер тюрбана. Интеллектуалы обсуждали политику, богема сплетничала. За роль хозяйки вечера полушутя соперничали Мария, Соня и Арлетта - все три женщины наперебой обхаживали именинника. А по мере увеличения количества выпитого, дамы ударились в воспоминания. И если Арлетте было нечем похвастаться, то Соня и Мария вызывали у Эрика беспокойство своим энтузиазмом с “а помнишь…”. Как бы Рудик не заревновал. Впрочем, Рудик, который уже к моменту прибытия первых гостей был подшофе, с началом полноценной вечеринки быстро накидался и куда-то исчез - скорее всего, уполз спать. Эрик мечтал последовать его примеру, но приходилось играть роль гостеприимного хозяина.

Он честно старался поболтать хотя бы по пять минут с каждым гостем и, нарезая круги по гостиной, столкнулся с незнакомой длинноногой девицей, очень модной: пышно взбитая стрижка каре с густой челкой, пугающе короткая и обтягивающая юбочка, жирно подведенные черными стрелками (почти как у Одилии, подумал Эрик) глаза, пластиковые серьги-кольца - и ядовито-розовая жвачка во рту, из которой девушка умудрялась два раза в минуту надувать пузыри размером с кулак, одновременно куря сигарету и попивая шампанское из погребов La Grenouille. Эрик сначала не понял, что это за современный подросток у него в доме, но быстро выяснилось, что это очередная подружка Хольгера (которого Эрик, разумеется, тоже пригласил на свой день рождения). Но куда же испарился сам Хольгер и почему бросил даму скучать среди незнакомых старперов?

 

[ Модная прическа]

 - Мисс?.. - он обаятельно улыбнулся. Девочка звучно лопнула очередной пузырь жвачки и подозрительно уставилась на Эрика. - Где же наш Хольгер?

Мисс пожала плечами и ответила, что сама хотела бы знать. Эрик отправился на поиски, намереваясь пригнать паршивца к ней. Как бы не оказалось, что он нашел себе новый интерес. Эрик еще раньше заметил, с каким простодушным вниманием Хольгер рассматривал собравшихся на празднике знаменитых балерин, даром, что некоторые из них были раза в два его старше, и как кое-кто из представительниц нью-йоркского бомонда тоже бросал благосклонные взгляды на красивого белокурого юношу. Надо будет объяснить мальчику правила этикета, думал Эрик, незаметно озираясь по сторонам. Каковы бы ни были соблазны вокруг, раз уж пришел с девушкой на вечеринку, то на сегодня именно она - твоя дама...

Воспользовавшись моментом, когда большинство гостей радостно сосредоточились на новой корзине с шампанским, только что доставленной двумя гарсонами, Эрик выскользнул из гостиной в жилую часть квартиры, где стояла благословенная тишина. В кабинете никого не было. В кухне тоже. Вдруг послышался какой-то шорох из маленькой комнатки без окон, примыкавшей к кухне. Там стояли стиральная машина и сушильная машина, но Эрик понятия не имел, как ими пользоваться, и даже не мог отличить одну от другой, поэтому в чулан обычно не заглядывал.

 

[Бытовая техника]

 Но сейчас, видно, придется, и если он испортит кому-то удовольствие и поставит в неловкое положение, то тем лучше: в следующий раз неповадно будет на чужом дне рождения устраивать свою личную жизнь.

Придав лицу подобающее ситуации холодное и ироничное выражение, Эрик дернул на себя дверь чулана (которая не была снабжена никаким замком изнутри - кому придет в голову запираться в домашней прачечной?)... и обнаружил, что его ученик устраивает свою личную жизнь не с кем иным, как с Рудиком. Хольгер со спущенными штанами лежал грудью на стиральной машине и, изумленно ломая брови, остекленевшим  взглядом таращился в стену, пока Руди с энтузиазмом вколачивал его в эту самую машину.

Пара была так увлечена этим процессом, что даже на звук открывающейся двери среагировала с задержкой в пару секунд. Хольгер весь побелел и чуть не лег в обморок, благо, ему не пришлось бы даже падать. Рудик медленно улыбнулся, показав зубы. Лишь легкое дрожание губ выдавало его нервозность или смущение.

- Я подумал, - сказал он хрипло, - что мне тоже надо чему-нибудь его научить.

Эрик молча захлопнул дверь. Стискивая лязгающие зубы и унимая дрожь бешенства в руках, он механической походкой, то и дело спотыкаясь, направился обратно в гостиную. В конце концов, почти тридцать ни о чем не подозревающих гостей в квартире… Он должен… Его долг… Все должно быть прилично…

В коридоре возле стены выстроилась шеренга пустых бутылок от Моэт. Еще часть пустых бутылок и грязной ресторанной посуды высилась на передвижном сервировочном столике. И Эрик не смог отказать себе в удовольствии пнуть столик так, что он со всей дури врезался стену, сбив еще рядок пустых бутылок, как в кегельбане.

Он надеялся, что это будет единственное нарушение приличий на вечеринке (вдобавок, прошедшее полностью незамеченным для всех, кроме, разве что, официантов, которые будут потом собирать осколки и грязную посуду с пола), но даже сохранить лицо ему не позволили. Едва он вошел в гостиную, как его догнал перепуганный, трясущийся, жалкий Хольгер.

Не видя вокруг ничего и никого кроме Эрика, мальчишка с плачем бухнулся на колени и вцепился в рукав учителя.

- Герр Брун! Простите, простите меня! - захныкал он по-датски, но по интонациям было легко понять, о чем речь.

Все гости, разумеется, вытаращились на эту сцену. Датые Глен и Скотти, которые в отсутствие Эрика позировали в соболях сами, немедленно подтянулись на место событий.

- Да что же это такое, - начали они, подхватывая друг за дружкой и, кажется, сами того не замечая, шахматно заканчивая фразы, - опять юный ученик валяется на коленях перед нашим Эриком! Эрик, ты что-то с ними делаешь, не имеющее отношения к балету, так ведь? Поделись секретом, мы тоже так хотим! Глен, можно я буду твоим учеником сегодня, а завтра ты моим? Эрик, дорогой, ну будь милашкой, скажи!.. Эрик? Все в порядке?

Эрик, такой же белый и потный, как и Хольгер, молча выдернул из его пальцев свой рукав, схватил мальчика за воротник и одним рывком вздернул на ноги. Где-то в стороне изумленно-заинтересованно ойкнула мисс Розовая Жвачка и посмотрела на пожилого именинника с новым оценивающим интересом. Не на кого не глядя, так же молча, Эрик протащил совершенно деревянного и безвольного Хольгера к дверям квартиры и мешком вышвырнул в холл. Гости дружно ахнули. При виде такого замечательного скандала Глен и Скотти восторженно хлопали друг друга по спине и выглядели счастливыми  как никогда.  

- Еще одно слово, - предупредил их Эрик, - и вы отправитесь следом.

- О’кей, босс, - пропел Глен и цапнул с подноса еще один бокал шампанского. - Я понял, ты сегодня Строгий Папочка. Бедняжка Рудольф. То-то он спрятался, мы давно уже не видим тут его замечательную попку (ах! да, Скотти? ах!) в этих чудесных узких, обтягивающих всё-всё брючках…

- Наверное, он уже наказан, - вздохнул Скотти. - Эрик выглядит таким суровым и неприступным… Эрик, милый, между нами говоря, тебе это очень идет.

Соня была, кажется, единственной, кто понял, что происходит нечто серьезное.

- Ребята, - сказала она, решительно подойдя и взяв под руки Глена и Скотти одновременно, - похоже, нам всем пора расходиться.

Эрик бросил на бывшую невесту благодарный взгляд и привалился спиной к стене возле входной двери. На большее его не хватило. Соня ответила понимающим кивком и начала организовывать экстренную эвакуацию гостей из квартиры. Они ручейком текли мимо Эрика, приостанавливаясь для того, чтобы еще раз поздравить его с днем рождения, после чего ненавязчиво выпроваживались Соней. Сама она ушла последней, прихватив с собой растерянную Розовую Жвачку. Уже стоя в дверях и натягивая перчатки, Соня сочувственно коснулась плеча Эрика:

- Если что, звони в любое время.

 

***

Официанты под руководством метрдотеля собирали посуду и остатки еды и напитков, удивляясь внезапному завершению гулянки. Эрик видел, что работы по уборке у них еще на пару часов (надо же, во что могут превратить квартиру за половину вечера тридцать вполне приличных, лишь слегка поддатых светских людей), но ему было невыносимо присутствие чужих в доме, поэтому он выставил официантов тоже, велев прийти завтра.

Заперев дверь, он прошел в гостиную, все еще заставленную сервировочными столиками и загроможденную букетами. На всех поверхностях, даже на подлокотниках диванов и кресел валялись смятые салфетки, стояли переполненные пепельницы, бокалы и тарелки с недоеденными канапе. Рудик расслабленно восседал посреди этого хаоса, закинув ноги в сапогах на стол, на котором стояла многоярусная ваза с художественно разложенными фруктами. Завороженный столь полным и бесстыдным спокойствием, Эрик растерялся, не зная, что сейчас следует сказать или сделать. Дрожащей рукой он достал сигарету. Рудик потянулся к вазе с фруктами, отщипнул несколько крупных лиловых виноградин и отправил в рот по одной. Белые зубы с хрустом разгрызали мясистые, сочные ягоды. Рудик тоже молчал, задумчиво разглядывая Эрика, но не демонстрировал ни малейших признаков ужаса, раскаяния или желания оправдаться, сочинив какую-нибудь сказку в духе “он сам меня затащил и предлагался, а я был пьян и...”

- Ну, и что теперь? - сказал наконец Эрик, опустившись в кресло и сжав голову обеими руками. Как он хотел, чтобы повторилась сцена с Хольгером, как ему нравился умоляющий Руди. Мольба - это не только услада для самолюбия, это еще и возможность простить, а он хотел простить. Это было ужасно, но Эрик понимал, что не сможет красивым жестом оскорбленного принца вышвырнуть Руди за дверь так же, как вышвырнул бедняжку Хольгера. Должен был, после такого грандиозного унижения, но не мог. Руди был слишком необходим.

- Решать тебе, - ответил Рудик, прожевав виноград, - но я предлагаю в этот раз пропустить ту часть, в которой мы разбегаемся навсегда, и перейти сразу к моим жарким стараниям заслужить прощение. Если ты согласен, - продолжая говорить, он сунул нос в блюдо с фруктами, придирчиво выбирая себе персик порумянее, - можем приступать.

- Убирайся вон, - выдохнул Эрик. Еще минуту назад он не собирался этого говорить, но это было уж слишком.

Рудик даже не пошевелился.

- Хватит тебе. Ну уйду я, потом вернусь. Уж сколько раз мы это проходили и еще пройдем. Эрик, это скучно, правда. Мне придется где-то ночевать, а ты еще больше себя накрутишь, надерешься до поросячьего визга и начнешь названивать Марии… Или Соне? Или Арлетте? Я все время путаюсь, кто их них бегает за тобой мамочкой. А ведь так оно и будет. Я же хорошо тебя знаю, любовь моя. И, конце концов, у тебя день рождения, и я еще утром обещал тебе незабываемую ночь.

- Она и так, твоими стараниями, незабываемая! - рявкнул Эрик.

Рудик все-таки соизволил снять ноги со столешницы и встал. Подошел к сидящему в кресле Эрику и хотел сесть к нему на колени, но, когда Эрик оттолкнул его, по-кошачьи грациозно расположился на полу. Как хорошо была знакома им обоим эта мизансцена, но только в этот раз в Руди не было и следа униженности, неуверенности или страха, только сознание своей силы и даже какая-то утомленная снисходительность. Он как бы играл, причем в полсилы, проходной эпизод, ожидая более интересного действа.

- Эрик, - сказал он, - ничего не случилось. Ну, сам подумай. Ты ведь не ревнуешь меня, когда я разговариваю с кем-то, кроме тебя, или обедаю, или выпиваю?  Конечно, кто тебя, параноика, знает, но я все-таки надеюсь, что нет. Почему ты не можешь отнестись так же спокойно к тому, что случилось сегодня? Ведь это просто… Просто такая же потребность здорового организма, не более.

- А ты почему не смог отнестись спокойно к тому, что было в Монте-Карло, с тем пареньком?

- Да потому, блядь, что это совсем другое дело! - Рудик мгновенно оставил свой спокойный тон, и из-под облика философа, утомленного необходимостью разжевывать истины, выглянуло дикое разъяренное чудовище. - Ты его… ты его хотел, я видел! Ты обхаживал этого засранца, не помню, как его там звали, будто принцессу! У меня на глазах! Если бы ты просто спустил с него штаны и выеб, как я твоего драгоценного ученика, я бы тебе и слова не сказал. Я хочу быть для тебя особенным, Эрик, - Рудик обеими руками вцепился в колени по-прежнему сидящего перед ним Эрика. - Ты только мой и ничей больше. И я только твой.

- Это все схоластика. Роза пахнет розой, и все такое... На самом деле, если стряхнуть всю словесную шелуху, то ты собираешься трахаться направо и налево, в то время как я должен быть твоей собственностью и преданно тебя ждать. Я так не могу. Я не хочу так жить! - Эрик встал и хотел уйти, но был остановлен вкрадчивым голосом:

- Любовь моя. Посмотри на меня.

Против воли Эрик обернулся через плечо. Рудик, разлегшийся на полу, протянул к нему руки:

- Иди сюда.

- Прекрати.

- Это мы тоже проходили. У тебя в подобные минуты всегда находятся какие-нибудь грязные желания. Давай же, Эрик! Я их исполню - все. - Рудик рванул на себе черную рубашку из льющегося шелка, выдирая пуговицы из петель. - Ну же, чего ты хочешь?

- Не рви рубашку, - поморщился Эрик. Было больно видеть, как обращаются с такой прекрасной вещью. - Я хочу побыть один. Можешь принести мне выпить, - Как когда-то в Копенгагене по первому слову бегал под дождем за сигаретами...”, - а сам спи в гостевой. Видеть тебя не хочу.

- Заметь, Эрик, - коварно засмеялся Рудик, отшвырнув рубашку в сторону, - ты меня уже не выгоняешь совсем, а всего лишь отправляешь в гостевую, да еще доверяешь принести выпивку… Что-нибудь хочешь к выпивке? - он принялся расстегивать пояс на брюках. - Может быть, славный отсос на закуску?

- Ты отвратителен, - в сердцах выплюнул Эрик, стараясь дышать ровно, потому что вид такого развратного, такого наглого, полностью доступного Рудика вызывал непроизвольные реакции.  

- Да, я думаю, мы начнем с отсоса, - решил Рудик. - Так не прогадаешь.

Он по-змеиному скользнул по полу к Эрику и снова прижался к его коленям. Эрик взял его за шею, чтобы отшвырнуть от себя, но в этот момент пальцы Рудика пробежались по его выпуклой ширинке, и намерение осталось неосуществленным. Эрик еще крепче сжал шею Рудика. Тот смотрел на него снизу вверх, бесстыдно улыбаясь, ровные белые зубы влажно поблескивали между разомкнутых губ, длинные ресницы мерно, сомнамбулически медленно качались вверх-вниз. Эрик дал ему пощечину. Рудик даже не вскрикнул, только шумно вздохнул, как если бы от удовольствия.

- Можешь еще раз, - прошептал он. - Если хочешь.

Эрик вежливо улыбнулся и сделал то, что давно уже хотел сделать, упрекая себя лишь за то, что не осмелился бы поступить так, не обещай Рудик остаться в любом случае, - пнул его коленом в грудь, отшвырнув на пару шагов.

- Вот это да, - восхитился Рудик, едва смог продышаться. Он принялся расстегивать сапоги, не вставая с пола. Для этого ему пришлось согнуть колени, поднять от пола бедра и упереться плечами, встав в полумост. Все это он проделал с жалобными стонами и охами, но исключительно красиво, со своей неизменной кошачьей грацией. - Честно скажу, не ожидал. Боюсь, что ты собираешься быть очень грубым… - Сбросив сапоги, он принялся стягивать узкие брюки - то ли вместе с бельем, то ли белья под ними и не было. - Но твоя детка ни в чем не сможет тебе отказать. Будет терпеть. Я же сегодня наказан...

Эрик закрыл лицо руками, но не нашел сил отвернуться или уйти. Рудик тем временем снова подполз к нему, но замер на некотором расстоянии, словно боясь дотронуться, только пожирал глазами и судорожно облизывал губы. У Эрика снова была возможность… вырваться. Уйти. Спасти остатки достоинства. Но вместо этого он зачем-то притянул Рудика к себе за волосы. Тот с довольным мурлыканьем, блаженствуя и торжествуя, расстегнул ширинку Эрика и взялся за его член для начала рукой, очень умело, с большим знанием дела, но Эрику не нужны были все эти изыски.

- Просто открой рот, - приказал он. Руди сначала не понял, чего от него хотят, и пустил в ход язык, но Эрик снова коротко хлестнул его по щеке.

- Ты слышал, что я сказал?

Взгляд Руди выразил нежное удивление, но он с готовностью открыл рот, как послушный ребенок на приеме у врача. И выжидательно уставился на Эрика. И Эрик, ненавидя его и себя, взял его за загривок и просто отымел в рот, не давая ему самому совершить ни единого действия ни губами, ни языком. Рудик сначала еще что-то пытался, но потом все его усилия свелись к тому, чтобы не подавиться и не захлебнуться слюной. Он задыхался и судорожно сжимал горло, но Эрик не остановился ни разу, двигая бедрами все быстрее, проникая все глубже во влажное, скользкое, горячее пространство. На глазах Руди выступили слезы, он с усилием сглатывал и сдавленно кашлял, но Эрику это и нравилось - что ему неудобно и неприятно и что он не может овладеть ситуацией, используя свои таланты. Явно не на это рассчитывал Рудик, неосмотрительно предлагая “все, что ты хочешь”. У него, кажется, даже не стоял. Хорошо, очень хорошо.

Понимая, что эти мучительства хоть и приятны психологически, но к настоящему физическому удовольствию не приведут, Эрик в конце концов оттолкнул Рудика.

- Ложись на пол. На живот. Я сказал: просто ложись, - уточнил он, когда Рудик приподнялся на коленях и прогнулся в пояснице. Тот послушно распластался. Стоя над ним и бесцеремонно подталкивая носком ботинка, Эрик заставил его шире развести бедра. По телу Рудика пробежала волна дрожи.

- Милый… - начал он едва слышно. В его голосе Эрик с удовольствием уловил нотки тревоги.

- Ты сейчас заткнешься и не будешь говорить ничего, пока я к тебе не обращусь.

Рудик кивнул и прикусил костяшки пальцев, но не сдержал любопытства и широко открытыми глазами косил на Эрика через плечо с риском вывихнуть себе шею. Очень медленно Эрик опустился на него и вставил без малейшей нежности, но и без демонстративной грубости, как используют бездушный механизм, куклу для получения удовольствия. Руди шипел, морщился, заламывал брови, но не протестовал. Даже попытался помочь, осторожно двигаясь навстречу, но Эрик шлепнул его по заднице, напоминая о необходимости лежать смирно.

- Я не понимаю, - сквозь зубы обиженно прошептал Рудик, - я же для тебя стараюсь. Хочу доставить тебе удовольствие, а ты мешаешь.

- Если ты не будешь молчать, - Эрик надавил на его затылок, вжимая лицом в ковер, - я заткну тебе рот.

Ах, как хотелось, должно быть, Рудику пустить в ход свои шлюшьи навыки, заставив Эрика умирать от удовольствия и просить добавки, но нет, Рудик, ты просто вещь, просто кусок мяса и не можешь ничего. “Ты просто вещь”, - повторил про себя Эрик, наконец-то кончая.

Потом он встал, застегнулся и ушел, не говоря ни слова и оставив Рудика на полу, как выброшенную салфетку. Но он, конечно же, не обольщался, понимая, что все равно потерпел поражение. И что, когда он ляжет в постель, следом неслышной поступью войдет зеленоглазое чудовище, заберется под одеяло и свернется у него на груди. И Эрик может прогонять его, пока хватит сил, но однажды, не в эту ночь, так в одну из следующих, обнимет, прижмет к себе и позволит и дальше вытягивать из себя все жизненные соки.

 

***

На следующий день боль в желудке была невыносимой, Эрик был готов выть в голос от нее. Оставалось только наплевать на все и наглушиться валиума, а для этого потребовалось отменить свой выход в вечернем спектакле, что он и сделал - впервые за все время своей работы у Баланчина.

И он лежал в тот вечер дома, в полусне, одурманенный валиумом, а Рудик обнимал его со спины, старался лишний раз не шевелиться и лишь иногда осторожно приподнимался на локте и заглядывал в лицо. То ли проверяя, как там Эрик, то ли стараясь по лицу понять, не надо ли ему чего. Он даже не приставал с предложениями принести воды, виски, чая или сигарет, просто лежал рядом и прислушивался к неровному короткому дыханию Эрика и гладил его по волосам, когда тот вздрагивал или стонал.

На следующий день боль еще не прошла, но Эрик заставил себя с самого утра отправиться в театр. Рудик был с ним - бодрый и веселый, как ничего и не было.

Перед классом Эрик направился сразу в свою уборную, тогда как Рудик протолкался к доске с расписанием. Хотя ему-то там нечего было искать, он всегда стремился быть в курсе всех дел Эрика, от репетиций и спектаклей до примерок костюмов.

- Смотри! - вдруг воскликнул он.

Эрик подошел и увидел, что для него снова назначена репетиция “Аполлона” - впервые после долгого перерыва. “Аполлон Мусагет” был той самой приманкой, ради которой он изначально согласился отработать сезон у Баланчина. Пока ему доставались одни “Щелкунчики”, “Лебединые озера” и “Сомнамбулы”. “Аполлона” они с мистером Би только начали репетировать и сразу же прекратили. Он просто исчез из расписания Эрика без каких-либо объяснений, и все. Поскольку загадочный перерыв совпал с приездом Рудика, Эрик сразу понял, что это наказание за нарушение запретов, за то, что он вольно или невольно притащил Рудика в театр. Дата первого спектакля неуклонно приближалась, и Эрик уже смирился с мыслью, что танцевать “Аполлона” в этом сезоне он не будет. Но, наверное, мистера Би напугал вчерашний отказ Эрика от спектакля, и он сдал назад. Поскольку он ничего не знал о терзающих Эрика болях, то мог принять это за премьерский каприз, контратаку или ответную угрозу.

- “Аполлон”* все-таки будет твоим, - просиял Рудик и пылко обнял Эрика. - Не могу дождаться, когда увижу это. Я, наверное, умру от счастья прямо в ложе.

 

[Балет “Аполлон Мусагет”, который очень хотел разучить Эрик. Одноактный балет в 2 сценах. Композитор и сценарист И. Стравинский, балетмейстер Дж. Баланчин ]

 Рудику явно хотелось напроситься на репетиции, но он даже не заикался об этом, понимая, что все испортит. Вообще, набедокурив и будучи пойманным на этом, Рудик первое время всегда бывал шелковым, покладистым и дипломатичным - по крайней мере, если дело касалось Эрика.

 

***

Репетиция “Аполлона” затянулась на четыре часа. В зале были только Эрик и мистер Би (не считая аккомпаниатора). Эрик втихомолку задавался вопросом, долго ли еще это будет продолжаться? Мистер Би воображает, что он такой же двужильный, как Рудик? Он устал, и желудок все еще беспокоил, хотя боль пока не разгорелась в полную силу, только тлела, как зола. Однако Баланчин тоже неважно себя чувствовал (он был сильно простужен), и это никак не сказалось на его работоспособности, так что Эрик счел своим долгом соответствовать, особенно если к нему вдруг воспылали таким энтузиазмом после того, как долго игнорировали в наказание за грехи.

Впрочем, причина энтузиазма стала ясна, когда они наконец-то сделали перерыв, и Эрик смог глотнуть кофе из принесенного с собой термоса.

- Ваш друг все еще в Нью-Йорке? - полюбопытствовал мистер Би, с преувеличенным интересом рассматривая свой ноготь на большом пальце, и Эрик догадался, что ему, скорее всего, насплетничали о драме на вечеринке в день рождения, и мистер Би проницательно связал ее с Рудиком.

- Я ничего не слышал о его намерении уехать, - сдержанно ответил Эрик.

- Ах, как жаль.

- Вам жаль? Но чем он вам мешает? Если не считать того, что посещает классы у вас, ведя себя при этом исключительно прилично?

Мистер Би изящно облокотился на фортепиано (концертмейстера он отпустил на перерыв).

- По правде, Эрик, я нахожу, что он мешает вам.

- Я… м-м-м… чрезвычайно ценю вашу заботу, мистер Би, но думаю, что я сам в состоянии разобраться с этим, - Эрик криво улыбнулся.

- Эрик, я понимаю, как это звучит. Я знаю вас много лет. Я был свидетелем многих ваших увлечений и никогда не лез в вашу частную жизнь. Но поверьте моему знанию людей - сейчас вы стоите на краю пропасти. Этот мальчик оказывает на вас совершенно нездоровое влияние. С тех пор, как два года назад он на нас свалился, вы изменились. Где наш спокойный, воздушный, насмешливый Эрик? Вы стали тенью самого себя. И, хуже того, вы утрачиваете всякий здравый смысл и действуете во вред себе под его влиянием. Не стоит позволять этой не лишенной определенного обаяния, но явно психопатической личности влиять на вас, Эрик.

- О, дело все в том, что вы сами хотите на меня влиять, - не удержался Эрик, до сих пор слушавший монолог с вежливым безразличием. - Вам не нравится, что я не во всем поступаю по вашей указке, как вы привыкли у себя в труппе, где вы указываете артистам даже предпочтительный цвет исподнего.

- Эрик, я пытаюсь вам помочь. Конечно, мне бы хотелось, чтобы вы прислушивались ко мне, ведь если у нас не будет доверия друг к другу, то и сотрудничества не сложится.

- Я полностью доверяю вам здесь, мистер Би, - Эрик жестом обвел репетиционный зал. - Но, когда мы выйдем в эти двери, я собираюсь жить своим умом, нравится вам это или нет. И прошу вас это понять.

- Джону Крэнко вы говорили то же самое. А кончилось все тем, что вы бросили, подвели труппу во время важной премьеры и разорвали контракт. И это вы - кто всегда с таким прилежанием готовился к каждому выходу на сцену, отдавая публике самое себя. Крэнко был в восторге от вас, вы были его любимым танцовщиком, а сейчас он не желает даже слышать вашего имени. Сколько еще профессиональных связей вы принесете в жертву своей слабости?

- Мистер Би, - Эрик завинтил крышечку термоса и загасил сигарету, - может быть, продолжим репетицию?

От такого беспардонного вмешательства в его жизнь у него возникло одно желание: ни за что не отпускать Рудика - исключительно назло Би, пусть даже до разговора он сам задумывался о необходимости разрыва.

 

***

Но Рудик как будто незримо присутствовал при разговоре на репетиции и задался целью подтвердить правоту мистера Би. Когда Эрик наконец вернулся домой, его не было. Паршивец просто исчез, не оставив даже записки с более-менее убедительным объяснением своей отлучки под вечер. Эрик, разумеется, не поверил бы никаким объяснениям, но попытка сохранить лицо показала бы ему, что Рудик еще пытается считаться с ним… Презирая себя, он аккуратно, стараясь не переместить ничего, заглянул в небрежно брошенное на стол в кабинете портмоне. Паспорт и визы Руди лежали на месте.

Но легче от этого не стало, только гаже. Вот так взял и ушел на ночь глядя…  В памяти всплыли слова: “Давай пропустим эту часть сцены. Ты же всегда возмущаешься, а потом прощаешь меня”.

Эрик достал бутылку виски и лед, и скоро уже огненная вода обожгла и без того воспаленный желудок. Но это его только раззадорило, боль стала наказанием за самоунижения, за то, что позволил мистеру Би разговаривать с собой как с неразумным маленьким мальчиком, за то, что не может прямо сейчас собрать барахло Рудика, аккуратно сложить в чемодан и выставить за дверь.

Эрик, сидя в темной гостиной, уже приканчивал бутылку, комната уютно покачивалась как каюта корабля, готового на время унести его подальше от всех горестей и невзгод, когда во входной двери повернулся ключ, послышались шаги, и спустя минуту в дверном проеме появился силуэт Руди в кожаной куртке. Эрик сидел не шевелясь, но, видимо, в свете уличных огней Руди его все же заметил его белокурую шевелюру на темном фоне.

- Ты решил меня дождаться! - радостно возвестил Руди, сбрасывая куртку на пол и бодро щелкая каблуками сапог прямо к замершему на диване Эрику. - А я думал, что придется тебя будить. Или не будить, а сразу... м-м-м…

Эрик стиснул зубы и отрешенно наблюдал, как Рудик будто ни в чем не бывало наклоняется, обнимает его за шею и целует в ухо холодными после улицы губами. Он прекрасно знал, что последует дальше. Губы Руди переместятся на висок, потом очертят линию челюсти, задевая суточную щетину, потом Руди навалился на Эрика грудью, опрокинет на диван и по-кошачьи растянется во весь рост сверху. И у Эрика мгновенно иссякнет все возмущение. По крайней мере, до утра, а утром уже поздно будет махать кулаками.

- Где. Ты. Шлялся? - срывающимся голосом выговорил Эрик. Рудик резко отстранился и внимательно посмотрел ему в глаза. От этого тоже было тошно. Вблизи Эрик видел с небывалой ясностью, какой его мальчик красивый: остроскулый, большеглазый, с яркими полными губами. Не зря Глен и Скотти хоть и насмешничают, но второй год пускают слюни. И не только они. И как знать, скольким улыбается удача? Эрик задыхался от боли, ярости и чувства собственной беспомощности.

Рудик сморщил нос от перегара и еще раз присмотрелся к нему:

- Ты нажрался, что ли?

- Ну да, правильно, давай поговорим обо мне.

- Блядь, Эрик, на концерте я был! В Карнеги-холле, на Берлинском филармоническом...

Но Эрика это не успокоило. Это объяснение выглядело слишком просто, слишком достоверно.

- О, все забываю, какой ты у меня эстет. Но почему же ты не сказал мне, что собираешься приобщиться к прекрасному?

Рудик посмотрел на него, как на идиота.

- Дай-ка подумать. Наверное, потому, что ты был на репетиции.

- А телефоны и записки запрещены законодательством штата Нью-Йорк?

- Да блядь! Я не знал, что это будет так долго. Думал, что вернусь раньше тебя, - Руди не оправдывался, просто объяснял, и снисходительность в его тоне, эта снисходительность разумного и трезвого человека, терпеливо беседующего с алкоголиком, бесила Эрика особо. - Но после концерта меня повели знакомиться с Караяном. Ему лет шестьдесят, если что. - Руди хихикнул.  - Никаких посягательств на мою задницу.

- Только это тебя остановило?

- Эрик, хватит! Отстань от меня. Я, между прочим, соскучился по тебе, у меня были такие планы на эту ночь, а ты сидишь тут ужратый и устраиваешь мне допрос! Ну почему с тобой всегда так? - Рудик выглядел таким обиженным и разочарованным, будто всю жизнь хранил Эрику лебединую верность и ни малейших подозрений не заслуживал. Эрик чуть было не сдался, ведь сейчас так легко было замять назревающий неприятный разговор, просто покрепче обняв Руди и усадив к себе на колени. Но собственная давно копившаяся обида была сильнее.

- Да потому, что я тебе не верю! - заорал он, оттолкнув Рудика и вскочив с дивана. - Ты сделал все, чтобы подорвать всякое доверие между нами! Я живу в постоянном ожидании предательства! Мне, наверное, пора смириться с тем, что ты не знаешь, что такое любовь и верность. Тебе это просто недоступно. Ты как животное, очень красивое, вроде кошки, но все-таки животное, только и всего… И нелепо относиться к тебе как к человеческому существу, наделенному умом и волей. Мне надо просто привыкнуть к этой мысли, да... Ведь если просто спать с тобой, ничего особенного не ожидая, это может быть неплохо. Дай мне время, Рудик, и я перестану устраивать тебе допросы.

- Я не понимаю, что ты несешь, - Рудик передернул плечами. - Ложись спать, ладно? Поговорим завтра, когда ты протрезвеешь, если у тебя это не пройдет.

И он хотел уйти первым, но Эрик поймал его за локоть.

- Каким же жалким я тебе кажусь сейчас, правда? - выдохнул он, заглядывая в безмятежное, как у сфинкса, лицо Руди.

- Ты кажешься мне пьяной скотиной.

- А раньше тебе это нравилось. Помнишь нашу первую ночь? О да, с тех пор многое изменилось. И где бы ты был сейчас, если бы не я? Отплясывал бы в кордебалете у Раймундо и ему подобных! Ты выжал из меня всё, что мог, я даже “Сильфиду” с тобой учил, к которой у тебя нет ни капли чутья и понимания сути, а теперь ты готов выбросить меня на обочину!

Рудик высвободил руку - гневно, почти с отвращением.

- Я благодарен тебе за все, но ты со мной больше так не разговаривай. Ни пьяный, ни трезвый. Никогда.

- Ну же, скажи это до конца. Ты уже почти сказал: “Эрик, ты мне больше не нужен”. Не стесняйся, детка. Будь честен со мной хотя бы раз.

Эрику вдруг стало трудно дышать, голос срывался и захлебывался, пока он не осознал с некоторым запозданием, что уже вовсю пьяно рыдает, стоя посреди гостиной. Рудик смотрел на него удивленно и недоверчиво, как будто силясь убедить себя в том, что это происходит на самом деле.

- Бог ты мой, Эрик… - Наконец он тяжело вздохнул и раскрыл объятия. - Что за бред? Ты нужен мне. Конечно, желательно трезвым, но так тоже сойдет.

Эрик помотал головой и, захлебываясь неудержимым потоком слез, отступил на шаг. Ему не нужны были эти подачки. Он и так унижен, как никогда в жизни. Даже больше, чем унижал его мистер Би, без объяснений отказывая в столь желанных Эрику ролях, ради которых он был готов на многие жертвы.

- Ну что ты упрямишься? - снова вздохнул Рудик. - Пойдем в спальню. Я тебе отсосу, как и собирался с самого начала, когда вошел домой после хорошего концерта и увидел моего принца, ждущего меня на диване. Такого красивого, такого шикарного… Помнишь, мы еще не до конца обсудили тему твоего нового рыцарского звания?

Он взял Эрика за руку и повел за собой, а Эрик был слишком раздавлен, чтобы сопротивляться… Или просто слишком сильно хотел свое чудовище, даже после этой сцены все равно хотел. И, едва перешагнув порог спальни, Эрик уже сам потянулся за поцелуем. Он вцепился в Рудика изо всех сил, словно пытаясь слиться с ним в единое целое, чтобы хотя бы так удержать его в своем владении.

Рудик сначала все так же снисходительно подставлял губы, позволяя себя целовать, но и затем и сам понемногу загорелся, рвано задышал и прижался теснее. “Можешь же не изображать жертву, когда хочешь”, - читалось в его глазах, пока он подставлял руки, чтобы Эрик дрожащими от нетерпения и неуклюжими от опьянения пальцами расстегнул ему пуговки на манжетах, а затем и спереди на рубашке и наконец нетерпеливо сорвал ее, обнажая точеный и гибкий торс. Какой же он был невозможно красивый, как грациозно опустился на колени перед Эриком, какие у него были длинные ресницы, таких просто не бывает, разве что на картинках, как сладострастно разомкнулись его губы... Каждую секунду им можно было любоваться. Бережно, как сокровище, гладить по всклокоченному затылку. И пока ловкие пальцы Рудик расстегивали на нем брюки, Эрик с тоской понимал, что ни за что не сможет отказаться от обладания всем этим, от этой отравленной лилии, которая его выжрет и высосет до последней капли. Желудок снова обожгла боль, и одновременно влажный язык Руди обжег его плоть, и из глаз Эрика снова покатились слезы, он уже перестал понимать, где болезнь, где наслаждение, где страхи и дурные предчувствия и где желание. Он вынужден был ухватиться рукой за стену, чтобы устоять на ногах.

Потом они перебрались в постель. Руди встал на четвереньки и прогнулся. Линии его гладкой, узкой спины были восхитительны, Эрик опять залюбовался, проводя рукой вдоль позвоночника, ощупывая тазовые косточки, наклоняясь, чтобы поцеловать вздрагивающие, туго натягивающие кожу лопатки. Но любоваться долго не пришлось. Рудик сначала отдавался не без удовольствия - как можно было заключить по долгим, отчаянным стенаниям и ругательствам, но потом ему перестало хватать ощущений, и он вдруг выскользнул из-под Эрика и опрокинул его на постель со словами:

- Давай лучше я сам. Отдохни.

Эрик был согласен на все, поэтому с готовностью развел колени, принимая его и расслабляясь. Желудок по-прежнему болел, и он постарался сосредоточиться на другой, сладкой боли, которую дарил ему Рудик, сейчас сосредоточенный и деловитый. Оказывается, у него, когда он входит, верхняя губа по-звериному сладострастно вздергивается, обнажая ровные белые зубы. Как это Эрик раньше не замечал? Капельки пота со лба Рудика от резких движений срывались ему на лицо, одна попала Эрику прямо в приоткрытый рот, горькая и теплая. Спина Рудика тоже была совершенно мокрой и скользкой, Эрик заметил это, когда обнял его. “Тебе все-таки хорошо со мной, мой мальчик, - подумал он, гладя напряженно перекатывающиеся под кожей мышцы любовника. - Не спеши. Пусть это длится до утра”. Но локти Рудика уже подломились, и он упал на грудь Эрика, загнанно дыша и ни на что не реагируя.

Но Эрик еще не считал марафон законченным и полушутя, но настойчиво потыкал Рудика в бок.

- М-м-м?.. - сонно пробормотал тот. - Ах, ты еще нет?..

И Рудик, не выходя из сытой полудремы и не открывая глаз, взялся за Эриково достоинство рукой и быстро, рассчитанными и умелыми движениями довел дело до конца.

Эрик не нашел, к чему придраться с точки зрения техники, хотя и смутно чувствовал, что в былые времена Руди проявил бы больше пыла и заботы. А еще, прежде чем заснуть, пожалуй, без напоминаний доставил бы Эрику в постель сигареты и поднес зажигалку… Теперь же Эрику пришлось засыпать без сигаретки. Встать за ней сам он не мог, будучи не в силах даже на минуту расстаться с привольно устроившимся на его груди, уже окончательно отрубившимся Рудиком. Хорошо бы им обоим сейчас погрузиться в вечный сон, как в “Спящей красавице”, и не вставать навстречу новому дню с новыми муками и тревогами.

 

***

На следующий день Эрику было дико стыдно за ночную пьяную истерику. Он даже подумывал извиниться перед Рудиком, но никак не находил слов. Впрочем, Рудик извинений и не ждал и казался очень любящим. Хотя каким еще ему казаться, если он на днях так отличился с Хольгером? Кажется, отныне их совместная жизнь будет состоять из издевательств друг над другом, попыток загладить вину и новых издевательств, и Эрик был вовсе не уверен, что сможет победить в этом соревновании.

Он чувствовал себя настолько погано, что никакая сила не могла поднять его с постели, и он был вынужден отменить прогон “Аполлона”, на котором должен был танцевать со своими партнершами по спектаклю. До дебюта оставалось еще время, и Эрик рассчитывал все наверстать.

Но, когда он на следующий день добрел до театра и попросил назначить для него дополнительный прогон, ему было отказано. Расписание всех девушек, занятых в “Аполлоне”, оказалось забито на месяц вперед, и Баланчин - устами Бетти Пейдж, ибо сам он не пожелал встретиться с Эриком, - отказался что-либо переиграть. Эрику он велел передать, что в New York City Ballet полагается ходить на репетиции тогда, когда они назначены руководством труппы, а не когда удобно звезде.

- Бетти, я не пришел на прогон, потом что плохо себя чувствовал, - Эрик навис над столом менеджера, - а не потому, что мне захотелось прогулять. Неужели нельзя пойти мне навстречу? Я даже не прошу оркестровый прогон, просто дайте мне хотя бы час порепетировать с партнершами. Никогда не поверю, что нельзя найти один час и собрать нас всех вместе!

- Я все это понимаю, Эрик, - Бетти была полна сочувствия, - но это решение Би. Ты же знаешь, какой он. Потерпи, может, он еще передумает. Ведь не в его интересах выпустить тебя на сцену неготовым.

Но Би не передумал, и Эрику не оставалось ничего, кроме как отказаться от спектакля. Рудик, когда узнал об этом, был до смерти разочарован.

- Я ведь приехал специально, чтобы посмотреть “Аполлона”.

- А я думал, ты приехал ко мне, - хмыкнул Эрик, прикуривая одну сигарету от другой.

- И это тоже, но… Неужели обязательно отказываться? Ты ведь знаешь партию.

- Я ни разу не репетировал ни с одной партнершей. Я не могу так выйти!

- Я сто раз так выходил, и ничего. По ходу дела сориентируешься.

- Это неуважение к зрителям, наконец.

- Неуважение к зрителям - это отказаться от спектакля. Мне, например, реветь хочется.

- Скажи об этом мистеру Би, который поставил меня в такое положение. Я не могу танцевать,  если я не готов на сто процентов.

- Да ты никогда не доволен собой на сто процентов! - рассердился Рудик. - Сколько можно повторять, что ты идеален?

Но Эрик ничего не ответил. Он заглянул в бар и вытащил еще одну бутылку виски.

 

***

На следующий день после “Аполлона”, в котором Эрик так и не танцевал, Рудик улетел в Лондон на собственные спектакли. Оставшись один, Эрик снова  погрузился в пучину тревог, подозрений и тоски. И на этот раз его уже не поддерживала ни мечта об “Аполлоне”, ни занятия с Хольгером, который вскоре после роковых событий на дне рождения сбежал в Данию, даже не окончив стажировку. Желудок беспокоил Эрика теперь уже постоянно. Он из принципа старался больше не отменять спектакли, и танцевал, превозмогая боль. Это была настоящая каторга - беспросветная, без капли радости и удовольствия от проделанной тяжелой работы. И от мысли о том, что ему предстоит в таком режиме существовать еще целый сезон, хотелось наложить на себя руки.

Эрик начал ловить себя на том, что, лежа в горячей ванне ночью после спектакля, он пристально рассматривает бритвенные лезвия на полочке у зеркала. Это однозначно был сигнал тревоги. И Эрик снова предстал перед Бетти, с заранее написанным, после консультации с агентом, письменным уведомлением. В нем говорилось, что по состоянию здоровья он вынужден разорвать контракт и отбыть в Данию на лечение.

В прошлый раз, в 1959 году, он продержался в труппе Баланчина три месяца. В этот раз - чуть больше месяца.

Самым разумным было бы в самом деле вернуться в Данию - не лечиться, нет: прошлогоднее пребывание в санатории на острове Лангелланн показало, что все бесполезно, стоит выйти оттуда и вернуться к обычной жизни, и благотворного терапевтического эффекта как не бывало. Но все равно дома накопились дела, требующие внимания Эрика. Он мог бы вернуться в свой театр, к своим ученикам, вести более упорядоченную жизнь, и это само по себе было бы целительно… Но Рудик, узнав, что Эрик досрочно покидает Нью-Йорк, стал настойчиво звать его к себе. Конечно, у Эрика не хватило воли отказать. Он знал, что в Лондоне его не ждет ничего хорошего, и все равно полетел.

 

Лондон. 1963 год

 

В день вылета Эрик с утра чувствовал во рту отвратный медный привкус. Заняв свое место в салоне первого класса, он сразу принял таблетку и благополучно проспал как убитый все девять часов. Однако, когда его разбудили перед посадкой, во рту все еще было солоно. Сглатывая слюну, Эрик попытался привести себя в порядок - умылся в туалете ледяной водой в тщетной попытке придать физиономии свежесть и убрать мешки под глазами, причесался и, наконец, повязал черный галстук и переоделся в смокинг, ибо сразу из аэропорта ему предстояло ехать в Ковент Гарден, где давали “Маргариту и Армана”. Рейс не задержали, поэтому он имел шанс успеть к началу.

В сияющем огнями Хитроу его встречала энергичная молодая дама, представившаяся личным ассистентом Руди. Она сразу окружила Эрика такой заботой, что ему стало казаться, будто вокруг него суетятся, по меньшей мере, три феи, а не одна.

- Позвольте ваш чемодан, мистер Брун.

- Но…

- Не беспокойтесь, я доставлю его к вам домой, чтобы вам не пришлось ехать с вещами в театр. Вы ведь поедете сейчас в театр? Знали бы вы, как Рудольф ждет вас, - энергичное создание нервно хихикнуло. - Вчера он репетировал целый день без остановки, совершенно заездил бедную Марго, а все потому, что спектакль будет смотреть Эрик - так он сказал. Надеюсь, вы не разочаруете его? В таком случае, нам всем не жить, да и вам, возможно, достанется… Пойдемте, мистер Брун, вас ждет автомобиль, я отведу вас…

- Мисс, - не выдержал Эрик, поспевая за шагом ассистентки, столь стремительным, как будто ноша в виде здоровенного чемодана была ей нипочем, - отдайте мои вещи, прошу вас.

- Но в Ковент Гарден с чемоданом…

- Когда я сяду в машину, то непременно верну его вам. Пока же извините, но я не привык, чтобы дамы таскали за мной тяжести, - Эрик все-таки исхитрился и выхватил из ее рук свой багаж. Интересно, ее Рудик приучил к такому?

- Но вы, наверное, устали? - беспокоилась ассистентка. - Вам точно не трудно? Все в порядке? Рудольф сказал, если что-то пойдет не так и вы будете недовольны, он меня выебет и высушит.

- Высушит? - удивился Эрик. - Что это значит?

- Не знаю, - ассистентка издала еще один нервный смешок, - и, пожалуй, не хочу знать.

 

***

Наконец автомобиль доставил Эрика к артистическому подъезду Ковент Гарден. Водителю пришлось поспешить, но они успели  за считанные минуты до поднятия занавеса. На ходу здороваясь со знакомыми, Эрик пробирался через лабиринт коридоров к гримерке Рудика.

[ В коридорах за сценой ]

 Весть о его появлении в Ковент Гарден распространилась мгновенно, и, к удивлению Эрика, сбежалась вся труппа. Его обнимали, целовали, жали руку.

- Эрик!

- Смотрите, Эрик снова здесь!

- Вы возвращаетесь к нам?

Эрик мило улыбался направо и налево, деликатно ускользал из дружеских объятий, обещая непременно рассказать все-все-все, но чуть позже, и гадал про себя, действительно ли хоть кто-нибудь здесь рад его видеть, или это все сплошное лицемерие?

Он шел мимо дверей премьерских уборных, в том числе, мимо той, которая когда-то была его, а сейчас табличка на двери гласила: Гейбл. Дальше - Маклири. На которой из дверей написано “Нуреев”, мгновенно определил бы даже слепой. Конечно, на той, из-за которой слышался дикий шум.

Мимо Эрика, не замечая его, промчалась заливающаяся слезами костюмерша. Из-за дверей  послышался треск ломающегося дерева, чьи-то испуганные вскрики и злобный хохот Рудика.

- Какая сука решила, что я выйду на сцену в этой половой тряпке?! В прошлый раз у Армана был нормальный плащ!

- Но, мистер Нуреев… Вы же сами порвали тот плащ…

- Что?! Что ты сказала, тупая пизда?! Повтори-ка, не слышу!

- Но…

- Вот что, сейчас кто-нибудь из вас найдет мой плащ, или я отменяю спектакль. У вас есть пять минут. Шевелите задницами!

Эрик приоткрыл дверь и заглянул в преисподнюю. Рудик, в романтической белой сорочке Армана и полностью загримированный, стоял у зеркала в окружении красных, растрепанных и рыдающих костюмерш, ассистентки Марго Фонтейн, явно готовящейся передать приме дурные новости об отмене спектакля, и бледного как бумага режиссера. Он хищно обернулся на скрип открывающейся двери, как тигр, растерзавший стадо антилоп, но не насытившийся кровью и почуявший новую жертву… Однако при виде Эрика переменился как по волшебству. Воинственно  вздернутые плечи расслабленно обмякли, он заулыбался как ребенок при виде Санта-Клауса и кинулся ему на шею, будто и не было только что безобразной публичной истерики.

- Я боялся, что ты не успеешь на мой спектакль, - выдохнул Рудик.

- А я боялся, что зря спешил как ужаленный и он не состоится, - хмыкнул Эрик.

- Мистер Нуреев… - робко подал голос режиссер и на всякий случай отступил в дальний угол. - Мы можем давать звонок?

- Разумеется! - капризно дернул плечом Рудик. - Давно пора. И исчезните отсюда все! Мне надо… поздороваться с моим гостем.

Режиссер, ассистентка и костюмерши одновременно бросились к дверям, унося благую весть, что спектакль вроде бы все-таки состоится, и боясь очередной перемены в настроениях звезды. Эрик краем уха успел услышать, как костюмерша шепнула ассистентке:

- Как удачно прибыла любимая игрушка. Может, он теперь хоть на время угомонится?

“Любимая игрушка”. Так вот почему все так обрадовались Эрику. Но он не успел обдумать эту мысль, потому что чудовище уже набросилось на него с поцелуями, пачкая гримом, беспорядочно шаря руками под смокингом (и когда успело расстегнуть?) и чуть ли не расплющивая о стену.

 

***

Спектакль уже начался, когда Эрик, поправляя костюм и украдкой оттирая пятна жирного грима с лица, лацканов и черного шелкового галстука, проскользнул из-за кулис в пустое фойе и, сопровождаемый капельдинером, на цыпочках вошел в ложу дирекции. Там уже сидели руководитель труппы и автор “Маргариты и Армана” Фредерик Аштон и его ассистент Александр Грант. Говорили, что их связывает нечто большее, нежели просто рабочие отношения балетмейстера и ассистента, но никто не мог поручиться. Если это и было правдой, Фредди и Алекс не позволяли себе такого демонстративного поведения, как Эрик с Руди. Пожалуй, стоило бы у них поучиться.

Эрик тихонько сел за их спинами, стараясь быть невидимым, но Аштон немедленно обернулся и просиял:

- Эрик! Какое удовольствие видеть вас снова! Как бы мне сделать так, чтобы вы вернулись навсегда?

“Не надо слез”, - желчно подумал Эрик.

- В качестве любимой игрушки Рудольфа? - уточнил он.

Аштон смутился только на мгновение.

- Ну, что вы такое говорите? В качестве нашей звезды. Я всегда оплакивал ваш уход, хоть и не мог ничему помешать, вы же понимаете…

- Восхитительно, - буркнул Эрик и демонстративно отвернулся к сцене - как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как из-за кулис вылетает Рудик, весь в белом, и начинает серию арабесков, но успевает перед тем обжечь взглядом публику и чуть заметно улыбнуться в сторону директорской ложи.

Зал взорвался безумными аплодисментами, заглушившими даже громогласное фортепиано Листа, а ведь Рудик провел на сцене только несколько секунд. Эрик некрасиво и не слишком благовоспитанно сполз в кресле пониже, чувствуя, как в желудке снова начал разгораться пожар. Он старался дышать ровно, сосредоточиться на вдохах-выдохах, от этого боль, бывало, проходила, но бешеное бравурное фортепиано сбивало его с ритма, путало мысли. Начинался настоящий приступ, нужно было срочно выбраться отсюда и прилечь где-нибудь, если, конечно, он не хочет корчиться в ложе на виду у всех. Иначе, как знал по печальному опыту Эрик, все закончится тем, что он привлечет к себе внимание стоном или чем-то еще, в зале включат свет, вызовут санитаров и карету скорой, прервут спектакль. Кошмарная, позорная сцена.

Эрик поднялся, тяжело схватившись рукой за спинку кресла.

- Кажется, грядет разбор полетов, - заметил Александр Грант, который решил, что Эрик идет за кулисы, чтобы при всех отчитать Рудика, как в старые добрые времена. - У вас глаз алмаз, Эрик. Что Рудольф сделал не так, скажите хоть? Мы ничего не заметили, правда, Фредди?

- Эрик, не будьте с ним слишком суровы сейчас, - взмолился Аштон. - Пусть он хотя бы дотанцует спектакль. Он и так едва не отказался выходить.

Эрик кивнул, дескать, не волнуйтесь, и ушел за сцену, стараясь не сгибаться в три погибели и не хвататься за живот, а лишь благообразно придерживать смокинг за пуговицы.

Каким-то чудом ему удалось добраться до гримерки, не наткнувшись на любителей поболтать, поздороваться, обняться. Прикрыв дверь, он упал на диван, сорвал галстук, расстегнул воротничок. Боль была такая, что хотелось орать или грызть самого себя - пальцы, ладони, запястья. Волосы взмокли, лицо залоснилось от холодного пота. Эрик скрючился и обхватил себя руками, с трудом найдя более-менее приемлемую позу, и так и замер, стараясь даже дышать пореже и молясь, чтобы приступ поутих до возвращения Рудика. Не хотелось показываться ему в таком жалком виде.

Он сам не знал, сколько пролежал, скорчившись, прежде чем боль начала отступать. Эрик смог даже выпрямиться, сел, спустил ноги на пол. Вставать он еще не решался, просто отдыхал, откинувшись на спинку дивана и запрокинув голову. Отрадным признаком было острое желание закурить. Значит, он действительно возвращался к жизни. Эрик достал сигарету, и тут за его спиной открылась дверь. Он все еще был не готов к общению ни с кем, включая Рудика, но хорошо, что это случилось сейчас, а не пять минут назад. Он обернулся и увидел светловолосого молодого человека в вечернем костюме.

 

[ Элфи ]

 - Тут нельзя курить, - несколько вызывающе сообщил незнакомец после паузы.

- Это тебе нельзя, - отозвался Эрик, щелкнув зажигалкой, - а мне можно.

- Так ты, наверное, и есть тот самый Эрик, - незнакомец внимательно разглядывал его, по-птичьи склоняя голову то на один бок, то на другой.

“О господи”, - обреченно подумал Эрик, тоже догадавшийся, кто этот тип и почему он так непринужденно, не постучав вошел в уборную звезды. До сих пор судьба хранила его от встреч с мимолетными увлечениями Рудика, если не считать Хольгера, но Хольгер, судя по всему, был совершенно случайным эпизодом, даже на увлечение не тянувшим, а вот этот хрен - это уже было серьезно. Как себя вести, чтобы не выглядеть круглым идиотом? Как спасти остатки достоинства? И почему, во имя всего святого, это случилось именно сейчас, когда он плохо себя чувствует и не может даже встать и уйти?

- Дать автограф? - холодно поинтересовался он, устраиваясь на диване так, будто готовился к обороне.

- Мне не нужны реликты, - сразу же окрысился незнакомец и попер в наступление. - И Рудольфу тоже не нужны.

- Тебе, конечно же, виднее, - иронически пожал плечами Эрик и пыхнул дымом.

Незнакомец оседлал стул задом наперед и недружелюбно взирал на Эрика, выглядывая поверх спинки. Его смазливое лицо с очаровательной ямочкой на подбородке казалось смутно знакомым. Это совершенно точно был не танцовщик, но человек из их круга, несомненно.

- Тебя-то как зовут? - поинтересовался Эрик, стряхнув пепел в чашку с остывшим чаем за неимением в уборной пепельницы.

- Элфи, - ухмыльнулся незнакомец. Имя не сказало Эрику ничего.

- Enchantée, - Эрик заглянул в открытую пачку сигарет, проверяя, хватит ли до конца вечера. Встреча была неприятной обоим, но Элфи явно прописался тут надолго.

- Так вот ты какой, Эрик, - продолжал болтать он, буравя Эрика взглядом. - Я столько слышал о тебе. Эрик то, Эрик се, Эрик приезжает завтра, поэтому катись отсюда, Элфи, и достаточно, что было, то прошло, хорошенького понемножку. Что он в тебе находит-то? Может, ностальгическая привычка? Если ты его любишь, оставь его… нас в покое.

Глаза у Элфи были красные, остекленевшие и безумные, как при сильном опьянении, но перегаром от него не пахло. Он еще и наркоман?! Хоть бы Рудика не подсадил на эту дрянь...

- Я… э-э-э… не собираюсь мешать вашему счастью, Элфи, - ответил Эрик, уже не столько издеваясь, сколько искренне пытаясь успокоить невменяемого. - Поговори с Рудольфом. Уверен, что он выберет тебя.

Элфи моргнул и недоверчиво замолчал, сбившись со своей мысли. Однако в этом молчании чувствовалась надежда.

- Он тебе, значит, совсем не нужен? - уточнил наконец Элфи. Немного расслабившись от облегчения, он заговорил доверительно, как с собратом по несчастью. - Ну да, я понимаю, с ним трудно. Сам не знаю, почему я к нему такое чувствую. Наверное, мне тоже надо его послать.

- Чем же он успел тебя достать? - сочувственно полюбопытствовал Эрик, вертя в чуть подрагивающих пальцах очередную сигарету.

- Да чем… Несись к нему по щелчку пальцев в любое время дня и ночи, выполняй все поручения, обзванивай людей, заказывай столики в ресторанах, билеты бронируй, такси вызывай, чай принеси-унеси… как сисястая секретарша, блядь, - Элфи, окончательно преисполнившись доверия, пересел со стула на краешек дивана в ногах Эрика. - Даже в постели его обслуживай.  Он ложится вот так… - Элфи раскинулся на диване лицом вниз, разбросав ноги и руки, но тут же собрался снова. - А я, значит, старайся. Он даже мизинчиком не шевельнет никогда. Я его пару раз пытался развести на что-нибудь, а он мне: “Нет, это только для Эрика”. Сукин ты сын, Эрик, - Элфи вдруг снова помрачнел, а его глаза налились кровью.

- Да он просто придуривается, Элфи, - Эрик сам не знал, зачем говорит это, как вырвались у него эти слова. - Из лени. Знал бы ты, что он на самом деле умеет… Я ему скажу, чтоб показал тебе класс.

Отнюдь не успокоенный Элфи вдруг стремительно кинулся на Эрика и сгреб за грудки.

- Издеваешься надо мной, а?!

Эрик не успел ничего ответить, потому что вихрем ворвался Руди. Фалды синего фрака развевались за его спиной. Должно быть, когда он ушел за кулисы, завершив сцену Армана, ему кто-то доложил, какая историческая встреча происходит в его уборной прямо сейчас.

- Я тебе что сказал?! - заорал Рудик на Элфи. - Чтоб тебя здесь не было больше никогда! Какого хера ты явился?! - на Эрика он почему-то старался не смотреть.

- Ты не избавишься от меня так просто, - с достоинством ответил Элфи, выпустив лацканы Эрикова смокинга. Но, встретившись со свирепым взглядом Руди, он сбавил тон и, чтобы скрыть смятение, дурашливо хихикнул: - И Эрик не против моего присутствия. Мы с ним подружились. Правда, Эрик?

- Вон! - взвизгнул Руди, хватая Элфи за шкирку и сдергивая с дивана. - Еще раз попадешься мне на глаза - вызову охрану!

- Эрик, скажи ему!.. - взмолился Элфи, но его уже выпинали за дверь.

Эрик откинулся на спинку дивана и утомленно прикрыл глаза, чувствуя себя как в кошмарном сне: вокруг творится какой-то тягостный абсурд, а ты не можешь проснуться.

Руди вернулся было в уборную, но заработала громкая связь:

- Мистер Нуреев, пожалуйста, на сцену.

- Тьфу, блядь, грим не успел поправить из-за вас, - бросил Руди, как будто Эрик тоже был виноват в этом, и убежал с той же стремительностью, с какой явился.

Однако перед выходом он, похоже, успел выполнить свою угрозу насчет охраны, потому что вскоре Эрик услышал из коридора жаркую дискуссию. Явился главный администратор Ковент Гарден с подкреплением, и все они стали уговаривать Элфи:

- Пожалуйста, мистер Линч, уходите… Нет, мистер Линч, вам сюда нельзя, это артистическая уборная, мистер Нуреев в ней переодевается, гримируется, его нельзя беспокоить… Мистер Линч, вам не стоит находиться в закулисной части, вы мешаете артистам… Не устраивайте скандал, пожалуйста, идите в зрительскую часть и спокойно смотрите спектакль...

“Мистер Линч”. Теперь-то Эрик догадался, кто такой этот Элфи - Альфред Линч, актер. Он даже видел пару фильмов с ним.

А еще Эрик подумал, слушая этот безумный диалог: “Боже упаси меня когда-нибудь докатиться до такого. Лучше умереть, чем превратиться в Элфи номер два… Или сколько было этих номеров?”

 

***

- Извини за эту сцену, - сказал Рудик, когда вернулся в уборную с поклонов, тяжело дышащий и возбужденный. Он отводил взгляд и куксился, но Эрик и так достаточно хорошо его знал - слово “извини” в лексиконе Рудика обнаруживало себя исключительно редко.

- Я смотрю, извиняться за то, что вызвало эту сцену, ты даже не думаешь, - хмыкнул он, демонстративно игнорируя эти жалкие потуги Рудика превозмочь  гордыню. А давно ли…

- Пожалуйста, не начинай, - Руди резкими движениями выпутывался из пропотевшей насквозь сорочки Армана. - Мы столько раз это обсуждали… С меня деятельное раскаяние, как обычно.

 

[Рудольф в костюме Армана ]

 Эрик стиснул ладонями виски и закрыл глаза. За дверью уборной галдела толпа поклонников и репортеров, имевших доступ за кулисы. Весь пол был завален цветами, Рудик безжалостно наступал на них, когда ходил от гримировального столика к душу, из душа к вешалке… От концентрации пыльцы в воздухе слезились глаза.

Руди закончил переодеваться в сосредоточенном молчании, даже ни разу не попросив о какой-нибудь мелкой услуге, ни сделав ни одного кокетливого жеста или иной попытки разрядить обстановку.

Потом был обычный ритуал его отъезда после спектакля домой. Сначала машину подогнали к пожарному выходу, и Руди с Эриком пришлось карабкаться вниз по шаткой железной лесенке, поддернув полы пальто и стараясь не измазаться в грязи и ржавчине.  

Но когда они уже готовы были забраться в машину, в конце переулка раздался истошный женский визг. Эрик дернулся от неожиданности и завертел головой - может, на даму напали?.. Но Рудик только выругался сквозь зубы:

- Засекли, суки. Подает сигнал товаркам . Уматываем!

И они полезли обратно. Разыскали главного администратора, рассказали о своей неудаче, и тот спокойно и привычно отправился звонить кому-то, чтобы машину подали к другому выходу.

После ряда новых неудачных попыток им удалось сбежать через ангар, в котором хранили декорации, и все прошло исключительно спокойно, даже полицейский эскорт, на всякий случай сопровождавший автомобиль Рудика, на полпути отделился и бросил их.

И вот, наконец, они были дома. Впрочем, мог ли Эрик по-прежнему считать квартиру на Роланд-Гарденс своим домом? Когда-то он сам выбрал ее, внимательно, любовно, отсмотрев не меньше десятка вариантов. От Рудика при выборе жилья было мало пользы, его интересовала только близость репетиционных залов Ковент Гарден и, как задним числом понял Эрик, близость Кингс-роуд. Обживал квартиру, наполняя нужными мелочами, тоже он сам. И она была именно домом, родным, безопасным, респектабельным и очень стильным, годящимся в равной степени как для вечеринок, так для уютных вечеров вдвоем. Теперь же она производила впечатление холостяцкой берлоги. Вроде бы, чистота была безупречной, кто-то об этом все же заботился, но появилась какая-то безликость, как в номере отеля. Впрочем, неудивительно, если Рудик тут почти не жил, квартируя у гостеприимных Гослингов на Виктория-роуд, 27. Но, тем не менее, он сохранил и эту квартиру.

Начиная приглядываться, Эрик замечал вокруг все больше досадных мелких разрушений и урона. Винные пятна на ковре (хотелось надеяться, что это не кровь). Глубокие царапины на лакированной столешнице. Отсутствующий плафон на торшере. Но больше всего интриговал обугленный паркет прямо посреди спальни.

- Ты что, костер здесь жег? - не сдержал любопытства Эрик, пока делал Рудику массаж.

- А? - тот приподнялся на локтях, шипя от боли в напряженных, забитых мышцах, и посмотрел в указанном направлении. - Это все паровозик...

- Паровозик? - Эрик уложил Рудика обратно и выдавил еще немного разогревающей мази ему на поясницу. Просто ужас, что у него за мышцы. Тело похоже на мешок, набитый камнями, и каждый камень нужно разбить, раскрошить пальцами.

- У меня был один паровозик, работал на горючем масле… Уй, блядь!.. - это относилось уже к массажу. - В общем, он почему-то загорелся… Ч-черт, Эрик, нельзя понежнее?!

- Почему-то? - фыркнул Эрик, согнул одну ногу Рудика и притянул пятку к ягодице, растягивая переднюю поверхность бедра. Это простое действие вызвало целый поток бессвязной ругани. - Сам по себе?

- Ну… я пытался с ним поиграть. Но я все сделал по инструкции в коробке! Э-э-э… насколько смог разобрать. Ненавижу читать инструкции.

- И чем ты его заправил? Бензином от машины?

- Горючим маслом, говорю же! - Рудик даже обиделся. - Ну, может немного пролил, или паровозик был бракованный.

- А потом?

- Позвонил пожарным, - буркнул Рудик, кладя голову на другой бок. -  Это их работа.

- Какой ты у меня сознательный, детка.

Постепенно Рудик перестал дергаться от каждого нажима пальцев и ругаться последними словами. Его мускулы стали мягкими и эластичными, он был весь как тающее масло или разогретый воск. Горячая мазь лоснилась на коже, делая ее соблазнительно бархатистой. Так и хотелось лишний раз провести по ней раскрытой ладонью, прощупывая каждую мышцу, податливо откликающуюся на прикосновение. Эрик понимал, что пора заканчивать, а то массаж превращается в ласку. Рудик же явно рассчитывал именно на такой исход. Он шумно вздыхал, по-змеиному извивался и прогибался в пояснице, будто случайно лишний раз подставляя задницу под ладони Эрика, блаженно постанывал и мурлыкал, c соблазнительной доверчивостью уткнувшись физиономией в подушку. Старина Элфи дал бы себе руку отрубить ради этого зрелища.

Кстати, интересно, как он там? Успокоился или принял новую понюшку и бродит сейчас под окнами их дома, пряча под пальто зазубренный кухонный нож?

Воспоминание об Элфи (“Он ложится вот так… А я старайся”) придало Эрику решимости, и он отстранился и с громким звяканьем завинтил крышку на банке с мазью.

- Все, закончили.

Рудик оглянулся через плечо с обиженным недоумением, но протестовать не решился, помня, что опять проштрафился.

- Спасибо, милый, - сказал он очень мягким, вкрадчивым тоном сладкой, как лукум, восточной красавицы, который приберегал именно для таких случаев. - Ты меня просто спас. Могу я тоже что-нибудь сделать для тебя? Принести тебе виски?

- Нет, спасибо. Умираю, хочу спать после перелета и… всего прочего. - Эрик откинулся на подушку и натянул на себя одеяло.

- Ах, бедняжка, - промурлыкал Руди, на локтях переползая поближе к нему, обдавая жаром разогретого тела. Эрик демонстративно перевернулся на бок, спиной к нему.

Рудик не сдался. Слез с кровати и убежал куда-то нагишом. Неужели все-таки за виски?

Однако Рудик принес узнаваемую ярко-бирюзовую коробочку от Tiffany.

- Совсем забыл, - скромно опустив ресницы, сказал он, - у меня для тебя подарок…

- В честь чего на этот раз? - Эрик неохотно повернулся к нему, но подношение брать не спешил.

- Просто так. Я бы хоть каждый день дарил тебе что-нибудь, если бы хватило фантазии. Посмотри! - Рудик открыл коробочку и поставил на подушку. Внутри обнаружились запонки из серебра с алмазной крошкой. - Правда, красиво? Похоже на иней.

- Рудик, - Эрик с серьезным видом приподнялся, опираясь на локоть, - я не знаю и знать не хочу, что ты имеешь в виду, заваливая меня дорогими подарками, но прошу тебя это прекратить.

- Но мне нравится делать тебе приятное, - Рудик был сама оскорбленная невинность. - Потому что я тебя люблю. Тебя одного! Все время думаю о том, чем бы тебя порадовать, и тогда иду по магазинам, чтобы выбрать что-нибудь в подарок. От этого мне становится легче, когда ты далеко от меня. Почему ты хочешь запретить мне эту маленькую радость?

- Ты еще заплачь, невинная жертва тирании, - посоветовал Эрик, подкладывая под спину подушку и садясь ровнее. - Все-таки у тебя удивительно извращенный склад ума, детка. Временами это меня восхищает - твоя напористость и непрошибаемая уверенность в себе. Но в основном ты просто кошмарен.

- Но ты лежишь со мной в одной постели, - напомнил Рудик, застенчиво теребя рукав эриковой пижамы, но пока не прикасаясь к коже. - Может, я и кошмарен, но я умею доставлять тебе удовольствие. И всегда умел. Признайся, что ни с кем тебе не было лучше, чем со мной.

- Это еще что за самореклама?

- Ну… ты же мне не говоришь никаких хороших слов. А я так хочу услышать от тебя хоть что-нибудь ласковое! Эрик, ну не будь ты такой ледышкой! Мы так давно не виделись… Я соскучился.  Я весь горю, только посмотри на меня… - Рудик все-таки не выдержал и прильнул к Эрику, забираясь обеими руками под пижамную куртку. - Пожалуйста, Эрик! Можешь быть со мной грубым, если злишься на меня, но делай хоть что-нибудь!

Рудик и впрямь тяжело дышал и возбужденно блестел глазами. Его тело было обжигающе-горячим, до сих пор скользким от массажного масла, гладить бы его и гладить, скользить ладонями, будто полируя... Но Эрику была омерзительна мысль о том, что так же легко его дорогой шлюховатый Рудик заводится и с первым встречным. Тем же Элфи… “Раскинулся вот так…” Он оттолкнул Рудика, чуть не спихнув с кровати.

- Любовь моя, - задыхаясь, прошептал Рудик, ловя его руку и прижимая к себе, - не надо так со мной. Я умираю, как хочу.

- Позови кого-нибудь в гости. Тебе не впервой. А я устал.

- Нет. Я не хочу никого в гости. Я хочу тебя. Дай руку, потрогай, как стоит. У тебя ведь руки еще в масле, м-м-м?

Эрик понимал, что исход у всего этого может быть только один, но твердо решил, что, по крайней мере, обслуживать Рудика не будет, даже не пошевелится для него. Я тебе не Элфи, детка. И он с равнодушным видом позволил чудовищу стараться за двоих, отказывая ему, однако, в высшей награде. Рудик заметно злился, но, охваченный желанием, он был совершенно покорен тому, в чьих руках были ключи от рая. Так дикое животное льстиво ластится к человеку, держащему шмат мяса. Но стоит зазеваться на мгновение, и сожрет не только мясо, но и руку.

- Милый, - несколько раз спрашивал Руди с надеждой, оторвавшись от его члена, - можно мне... ?

- Заткнись и продолжай, - с ухмылкой отвечал на это Эрик, снова наклоняя его голову. - Кто говорил, что согласен на все?

Рудик тяжко вздыхал, делал несчастные глаза, но послушно возвращался к прерванному занятию и лез из кожи вон. В награду за эти усилия Эрик в конце концов позволил ему, уже порядком утомленному, тоже получить удовольствие. Его мальчик, как всегда, был очень страстен и не слишком аккуратен, но было приятно наблюдать, как он теряет голову, слушать слова, которые он так жарко и сбивчиво шепчет, наклоняясь к Эрику за очередным поцелуем-укусом.

- Милый… - вдруг сказал Рудик, остановившись, - я хочу сделать с тобой кое-что… можно?

- Что еще ты со мной не делал, чудовище? - нервно рассмеялся Эрик, но протянул руку и погладил Рудика по лицу.

- Я хочу, чтобы ты был моим, - Рудик зажмурился и потерся щекой о его ладонь. - Совсем моим. Чтобы ты побыл полностью в моей власти. Хоть пять минут, но по-настоящему.  Пожалуйста, Эрик!..

- Чего тебе опять надо?

- Закрой глаза.

Но Эрик слишком хорошо его знал, чтобы согласиться неизвестно, на что, да еще с закрытыми глазами.

- Что ты, блядь, задумал? - мрачно осведомился он.

Посмущавшись, поломавшись и умоляя его не сердиться, если что, Руди в конце концов извлек откуда-то из-под матраса пару настоящих полицейских наручников.

- Приехали, - скорбно сказал Эрик, растерянный больше, чем хотел это показать. Он одним пальцем потрогал холодный гладкий металл. - Что еще изобретешь, маньяк?

- Ну, давай попробуем!.. - взмолился Рудик, принявшись нежно целовать его шею.

- Убери это.

- Но почему? Мы только попробуем... Вдруг тебе понравится? Только вспомни, я ведь тебе позволил тогда, у тебя дома.

- Ты не выглядел тогда особенно счастливым, - Эрик задержал дыхание, когда чудовище игриво куснуло его за горло.

- На самом деле, мне понравилось. Правда! - Рудик приподнял голову и посмотрел ему в глаза. - Я часто вспоминаю об этом, - он с ухмылкой сжал пальцы на своем члене, показывая, при каких обстоятельствах вспоминает. - Это так… возбуждает, когда ты не принадлежишь себе и не можешь даже сопротивляться… Ты мог сделать со мной все, что угодно, даже убить. Ты был тогда в таком диком состоянии. И я сходил с ума от этого. Сначала я испугался, но теперь понимаю, что никогда не испытывал таких сильных чувств. Это был просто… космос. Теперь я хочу побыть с другой стороны, и тебе тоже стоит попробовать. Я не собираюсь причинять тебе какой-то вред, ты же это понимаешь? Или ты этого боишься, да?

- Проблема в том, детка, - ответил Эрик, внимательно его выслушав и всесторонне обдумав аргументацию, - что ты рехнутый. Я был бы таким же рехнутым, если бы позволил тебе надеть на меня эти штуки. С тобой ведь никогда не знаешь, чем дело кончится и как далеко уедет твоя крыша.

- Эрик, я скорее умру, чем сделаю тебе что-нибудь пло…

- Ты повредил мне спину. Ты метнул мне в голову бутылку вина. И ты все равно клянешься, что не сделаешь мне ничего плохого? Прости, но это лучше всего показывает, какой ты на самом деле ненормальный и насколько не осознаешь, что творишь. Рудик, я очень люблю тебя, но я не рискну доверить тебе на попечение даже хомячка, не то что свое здоровье. Убери наручники сейчас же или нацепи их на своего Элфи, если тебе невмоготу. Уверен, на свете много таких, кто тебе никогда не откажет.

Рудик надулся и бросил наручники на пол. С видом несчастного обиженного ребенка он забился в угол кровати и накрылся одеялом так, что наружу торчал только нос и слышалось грустное сопение. Эрик только улыбнулся, невозмутимо погасил лампу у кровати и тоже укрылся одеялом, давая понять, что, раз любовные игры, по-видимому, бесславно завершились, то можно и поспать. Как и следовало ожидать, Рудик скоро не выдержал, подполз под одеялом к нему и принялся ласкаться. Эрик пытался сохранять снисходительный вид, но искренность страсти этого отчаянного и сумасшедшего мальчика была такова, что все лицедейские маски рано или поздно рассыпались перед ней в пыль. Сдавшись, Эрик с остатками достоинства тяжело вздохнул и будто нехотя перекатился на спину, подставляя губы, подставляя шею, выгибаясь и раздвигая ноги. Рудик бормотал что-то ласково-невнятное, гладил Эрика по плечам, и, когда тот случайно забросил руку за голову на подушку, сжал его запястье.

- Опять за свое? - осведомился Эрик, приоткрыв глаза.

- Пожалуйста, - промурлыкал Руди, обвиваясь вокруг него диковинным змеем-искусителем, - мы просто попробуем. Если тебе не понравится…

- Я знаю, чем все закончится: ты потеряешь ключ, и нам придется звать какого-нибудь гребаного слесаря, а потом вся эта история попадет в газеты.

Рудик вдруг соскользнул с Эрика (как же холодно сразу стало без него, как пусто!), спрыгнул с кровати, подобрал с пола наручники и вытащил из замка миниатюрный ключик.

- Вот здесь он будет лежать, - Рудик спрятал ключ в ящик прикроватной тумбочки со стороны Эрика, и снова забрался под одеяло. - Теперь все хорошо? Ты спокоен?

- Нет, я не… О господи, - Эрик нервно рассмеялся, когда Рудик, более не тратя времени на уговоры, завел обе его руки за голову и защелкнул на запястьях холодные металлические кольца. Короткую цепь наручников он протянул между коваными прутьями спинки кровати. - И что теперь? - осведомился Эрик, посмеиваясь с деланной снисходительностью. - Я чувствую себя очень глупо. Будто опять играю с сестрами в дочки-матери.

Рудик помотал головой, серьезно и жадно рассматривая его во все глаза.

- Ты прекрасен, - выдохнул он, откинув прочь одеяло и скользя раскрытой ладонью по его груди. - Как святой Себастьян.

- Детка, меня нервируют такие сравнения в твоих устах, особенно в настоящих обстоятельствах. Ты можешь придумать что-нибудь без членовредительства? А то я немедленно потребую ключик.

- Не бойся, - снова качнул головой Руди, и его рука медленно сместилась вниз, оглаживая живот Эрика. - Доверься мне. Подумай о том, - жесткие пальцы почти невесомо скользнули еще ниже, - что сейчас ты принадлежишь мне.

- От такой мысли не больно-то расслабишься, - проворчал Эрик. Он попытался дышать ровнее, но вместо этого вздрагивал и инстинктивно напрягался от каждого прикосновения.

- Ну почему же? - Руди гладил его член - легкими движениями, почти небрежно, но все его прикосновения волшебным образом приходились в те места, где ощущения были особенно острыми. - Сейчас ты увидишь, как я люблю тебя. Ты мое сокровище. Самое лучшее, что у меня есть.

“Твоя любимая игрушка”, - мысленно договорил Эрик и вскинул бедра, толкаясь в ласкающую руку. Но вместо того, чтобы удвоить старания, Рудик тут же ослабил хватку, лишь едва касаясь Эрика подушечками пальцев.

- Любовь моя, мы никуда не спешим, - улыбнулся он с опасно-томной поволокой во взгляде. Эрик мысленно застонал.

- Ты же собирался доставить мне удовольствие, а не тянуть из меня жилы. - Он снова вскинул бедра, показывая, что именно требуется от Рудика.

- Я обещал, что тебе понравится. Тебе понравится. Милый, милый...  Я делаю что-то не так? Неужели тебе плохо? Скажи мне скорее, как правильно. Чего ты хочешь?

Эрик судорожно дернул заломленными за голову руками, желая, как у них было заведено, схватить паршивца за волосы, нагнуть и заставить заглотить все до последнего миллиметра, но металлические кольца впились в запястья, напоминая, что этой возможности более не существует. Рудик засмеялся - радостно и счастливо, как ребенок, увидевший, что его заводная игрушка работает как надо.

- Скажи, - повторил он, дразняще пробегая пальцами по распростертому перед ним телу, как музыкант трогает клавиши, раздумывая, что бы такое ему сыграть. - Попроси меня. Я все сделаю. Для тебя, для моего прекрасного принца в плену. Только скажи.

Эрик держался, сколько мог, ворчал, совестил и нервно отшучивался. Но в конце концов сказал все, чего от него хотели, и даже больше, сказал такое, чего сам от себя не ожидал. Рудик провоцировал эти неслыханные откровения тем, что действительно сразу выполнял все, о чем его просили, бесстыдно и деловито. И когда Эрик прошептал на пределе слышимости: “Трахни меня, давай же…”, Рудик довольно ухмыльнулся и положил одну его ногу себе на плечо, а вторую вздернул на талию. Это была ужасно неудобная поза, но в ней тело было абсолютно раскрыто, распялено до предела, и скованные руки добавляли ощущений. Никогда Эрик не был до такой степени беспомощным и подчиненным чужой воле. Это было странно, непривычно, но не унизительно. И Рудик действительно был по-своему аккуратен и внимателен к его пожеланиям. Он был, что и говорить, гораздо добрее к Эрику, чем Эрик к нему при таких же обстоятельствах. За этой мыслью пришло ощущение безопасности и правильности происходящего, и Рудик тоже это почувствовал.

- Да!.. - воскликнул он почти экстатически. - Наконец-то, моя любовь. Наконец-то. Теперь ты видишь, как нам хорошо вместе?

- Заткнись и просто... - простонал Эрик, выгибаясь дугой. Формулировать связную фразу не было сил.

Но Рудик снова понял его без слов, с хищной улыбкой наваливаясь сверху.

 

***

Их жизнь быстро вошла в колею.

Эрик опасался, что в Лондоне ему придется сидеть без дела, пока Рудик танцует, но в действительности у него не было ни одной свободной минуты. Большую часть времени они проводили в репетиционном зале. Наконец-то Рудик заполучил учителя в свое полное распоряжение, больше того не отвлекали ни другие ученики, ни собственные репетиции и спектакли, и они могли работать часами. Эта одержимость вводила Эрика в оторопь. Рудик останавливался, только когда у него уже ноги отнимались от усталости (и все равно, после этого ему было достаточно добраться до дома, получить массаж, отлежаться полчасика, съесть большой стейк - и можно с новыми силами идти на вечеринку или устраивать сексуальный марафон). Рудик продолжал разучивать “Сильфиду” и вдобавок потребовал, чтобы Эрик показал ему “Аполлона”.

- Детка, это похвально, что ты не стоишь на месте и все время ищешь что-нибудь новенькое, но подумай сам, - уговаривал его Эрик, - у тебя скоро “Спящая красавица”. Давай лучше пройдем сцену перед появлением нереид, твои тройные пируэты мне не всегда нравятся, есть, над чем поработать. Зачем вместо этого так убиваться над партиями, которые ты все равно никогда не станцуешь?

- Станцую и то, и другое, - хмуро заявил Рудик, растягиваясь на полу в шпагате и наклоняясь то к одной ноге, то к другой.

- Даже не знаю, с чем у тебя меньше шансов - с “Сильфидой” или с “Аполлоном”. Пожалуй, все-таки  с “Аполлоном”, потому что Бурнонвиль помер и не может высказать своего мнения на этот счет, так что с “Сильфидой” еще существует маленький шанс, что тебя позовут куда-нибудь ради твоего имени в афише. А вот Баланчин жив и на дух тебя не переносит.

- И все равно я буду танцевать это. Запомни мои слова, Эрик. Я буду танцевать “Сильфиду” в Копенгагене.

- А “Аполлона” - в Нью-Йорке, ну конечно, - хмыкнул Эрик, закуривая.

- В Нью-Йорке, пожалуй, нет, - с неожиданным трезвомыслием отозвался Руди, - но этот балет много где идет, где-нибудь меня непременно захотят, особенно если у меня будет готова партия. А вот “Сильфида” однажды будет в Копенгагене. Не сразу, но когда-нибудь.

Эрик пожал плечами, не собираясь объяснять то, что Рудик и так должен был знать: в Копенгагене никогда не приглашали иностранных артистов танцевать балеты Бурнонвиля. Может быть, и зря, все-таки мир становится все более открытым, но это было непреложное правило.

 

***

Они много ходили по театрам. Посетили нашумевшую выставку Фрэнсиса Бэкона, которая им не понравилась (“Большей говнины я в жизни не видел”, - заявил Руди). Шлялись по ночным клубам или посещали частные вечеринки и званые обеды у бесчисленных знакомых и почитателей Рудика. Их всегда приглашали вдвоем. “Как тебе повезло, - твердили Эрику со всех сторон. - Он так любит тебя!” Рудик в самом деле почти не отлипал от него, пожирая глазами с какой-то неприличной, мрачной страстью. Был очень внимателен, ревниво следил за тем, чтобы Эрику оказывали все мыслимое уважение, но страшно злился, если Эрик увлекался общением с кем-то, кроме него.

Как-то на вечере в доме критика Ричарда Бакла, когда Эрик заболтался с хозяином, Рудик бесцеремонно взял его за локоть, оттащил в сторону и заявил, что ему скучно и он хочет домой.

- Рудик, что за детские капризы, - Эрик сердито сдвинул брови. - Это очень невежливо, ведь я разговаривал с Ричардом.

- Тебе с ним интереснее, чем со мной?!

- Господи, да при чем тут это? Мне с тобой очень интересно, но я не могу жить так, будто других людей, кроме тебя, в мире нет.

- Я сдохну от скуки, если мы сейчас же не свалим отсюда. Вот просто лягу и сдохну.

Эрик слегка развел руками.

- Найди себе какое-нибудь развлечение. Трахни кого-нибудь под лестницей, в конце концов.

- Трахнуть кого-нибудь? Это идея! Я выбираю тебя. Пойдем. - И Руди решительно потянул Эрика за рукав смокинга. - Где тут лестница?

Эрик уперся пятками в пол.

- Прекрати. Что на тебя нашло сегодня?

- Я заебался. Мне надо домой.

- Ну так езжай. Я приеду позже.

Рудик сузил глаза и  предупреждающе поболтал в воздухе бокалом шампанского, который держал двумя пальцами. Эрик неоднократно видел этот жест и знал, что за ним может последовать.

- Давно не устраивал публичных сцен?

Рудик разжал пальцы, и бокал разлетелся об пол. Пена забрызгала ботинки Эрика.

После этого, разумеется, оставалось только уйти.

Ричард Бакл жил неподалеку от их дома, и они отправились пешком, благо, в темноте Рудик еще мог разгуливать неузнанным. Наверное, при других обстоятельствах это была бы романтическая прогулка - по спящим тихим улицам, под редкими фонарями, сквозь густой осенний туман. Двое мужчин, идущих в обнимку слегка заплетающейся походкой, не привлекали бы внимания. Но сейчас Эрик был недоволен - и недоволен тем больше, что у него не было никакой другой возможности выразить свое недовольство, кроме как сунуть руки поглубже в карманы пальто и идти молча, глядя под ноги, в ожидании, когда Рудик наконец-то обратит внимание на плохое настроение своего спутника.

- Ну, что опять не так у моего принца? - вздохнул Руди после пятиминутного выжидающего молчания.

- Ты вел себя глупо. И выставил в глупом виде нас обоих. Не говоря уж о том, что я хорошо проводил время, и ты мог бы хоть раз в жизни не быть таким треклятым эгоистом.

- Сейчас мы придем домой, и ты проведешь время еще лучше, - Рудик вытащил руку Эрика из кармана пальто, стянул с нее перчатку и переплел пальцы со своими - горячими и жесткими. - Ты ведь тоже это знаешь. Признайся, ты ждешь, не дождешься, когда мы окажемся в постели. После шампанского ты всегда делаешься таким податливым… - Он взволнованно стиснул пальцы Эрика.

- Рудик, ты вообще в состоянии думать о чем-нибудь кроме секса и новых балетов?

- Разве что-нибудь еще имеет значение? - Рудик вдруг вцепился в плечи Эрика и закружил его в безумном танце по улице, ловко обходя лужи, блестевшие на асфальте. - Только ты, я, наша любовь и балеты. Это же чудо, Эрик! Чудо, которое  мы с тобой создали собственными руками! Я хочу жить в этом нашем мире, а на остальное насрать.

 

***

Дома после обязательной программы Рудик, как обычно, безмятежно уснул, а Эрику не спалось. Он встал, побродил по квартире и в конце концов обнаружил себя на кухне за весьма странным занятием. Устроившись за столом и положив перед собой лист бумаги, он принялся составлять список того, что Рудик любит в нем.

Некоторые психотерапевты, прежде чем выписать рецепт на очередную партию барбитуратов, пытались мучить Эрика дурацкими допросами. Чтобы не отвечать, он обычно произносил фразу, казавшуюся ему весьма удачной: “Не знаю, не думал об этом… Мне надо собраться с мыслями”. И тогда его просили побольше прислушиваться к себе, анализировать то, что происходит в его жизни, а лучше даже записывать, это, дескать, поможет Эрику разобраться в себе.

И вот, пожалуйста, он записывает: “ЧТО ПРИВЛЕКАЕТ Р. ВО МНЕ?”

Первый пункт: “ВНЕШНОСТЬ”. Эрик все время слышит о том, какой он красивый. И не только слышит. Взгляд Рудика говорит сам за себя, он всегда восхищенно горит, иногда даже слишком. Бывают минуты, когда Рудик смотрит на него как на кусок мяса, который хочет немедленно сожрать без остатка.

Второй пункт: “ТАЛАНТ”.  Рудик смотрит на него как на образец для подражания (если дело касается танца) и настолько его превозносит, что Эрик до смерти боится его разочаровать. Он помнил этот погасший взгляд, когда Рудик узнал, что “Аполлона” не будет. И огорчение Рудика было болезненнее, чем сам факт того, что “Аполлон” ему опять не достался.

“УЧЕБА”. Сюда относится все - не только танец (хотя, главным образом, он), но и умение одеваться, манеры, английский язык… Проблема в том, что Рудик учится потрясающе быстро. Когда-нибудь он будет знать все, что ему надо, и даже более того.

“СЕКС”. Этот пункт Эрик чуть было не вычеркнул, понимая, что не является для Рудика единственным источником этого удовольствия. Но, наверное, от него Рудик все-таки получает нечто особенное, если он так пылает.

“СТАБИЛЬНОСТЬ И РЕСПЕКТАБЕЛЬНОСТЬ”. Мистер Гослинг как-то сказал, что Рудик нуждается в чувстве своей гавани. Действительно, заметно, что Рудику доставляет удовольствие семейная жизнь - при условии, что от него самого не требуется никаких усилий для ее поддержания. Хорошо, когда кто-то будит его утром и готовит завтрак. Когда меняют цветы в вазах и зажигают свечи по вечерам. Когда решают все вопросы с домработницей и всякими коммунальными службами. И, конечно, Рудику импонирует, что его друг соответствует ему во всех отношениях, что они такая красивая, в чем-то контрастная, элегантная пара. Заметно, что ему нравится бывать с Эриком в обществе. На лице Рудика  в такие минуты совершенно явственно читается: “Завидуйте! Он мой, а вашим никогда не будет”.

Больше ничего не придумалось.

Эрик еще раз перечитал свой список, стискивая зубы. Портрет любимой игрушки, как он есть. Он существует для того, чтобы услаждать Рудика, чтобы Рудик был сыт, доволен, умиротворен и хорошо танцевал. Любит ли Рудик его, или это просто привязанность к ценному имуществу, к своему сокровищу, как этот тип сам предельно откровенно выражается? И если имущество потеряет хотя бы часть своих свойств… Тут Эрика прошиб холодный пот. Снова вспомнился разочарованный взгляд после отмены “Аполлона”, недовольство Рудика, когда Эрик попытался объяснить, почему бесполезно учить с  ним “Сильфиду”. И много подобных мелочей. “Не разочаруй меня” - это послание звучало в каждом восхищенном взгляде Рудика. И Эрик не разочаровывал, превозмогал себя и делал. Танцевал лучше тех, кто был моложе его на поколение (Марго как-то раз, удивленно распахнув глаза, обмолвилась о том, что испытывает похожие чувства). Танцевал не хуже Рудика (долго ли у него будет получаться это, ведь мальчик все растет и растет, хотя, казалось бы, дальше некуда?). Рудик стал для него подарком -  приятным и пикантным стимулом держать марку, но… Он уже не юн, а его здоровье - это просто катастрофа какая-то. Что их ждет? Вернее, что ждет Эрика, потому что будущее Рудика с ним явно не связано?

Он сжег бумажку в пепельнице и вернулся в постель, где чудовище, не просыпаясь, немедленно обвилось вокруг него и довольно заурчало.

 

***

На следующий день Рудик с виноватым видом подошел к Эрику, погруженному в воскресное приложение к газете, и сел на подлокотник кресла.

- Милый, - заговорил он нерешительно после того, как некоторое время посидел и повздыхал, - меня приглашают танцевать “Юношу и смерть”...

- Это же прекрасно, - искренне ответил Эрик, не понимая, отчего Рудик так мнется. - Тебе идеально подходит этот балет. Где это будет?

- В Театре Елисейских Полей. С 14 по 22 декабря, - добавил Рудик совсем убитым голосом.

Теперь все было ясно. Это значило, что они не поедут вместе в Копенгаген в начале декабря, как собирались. Вместо этого Рудик поедет в Париж, ему ведь надо еще и репетировать.

- Если бы ты мог присоединиться ко мне… - грустно сказал Рудик.

- Но я не могу, мне вручают орден.

- Ах, да, в самом деле. Мой рыцарь… Но знаешь, что, я ведь не согласился окончательно. В смысле, ничего не подписал.

Эрик приобнял его за талию.

- Детка, если тебе предлагают что-то интересное, соглашайся всегда. Без колебаний.

- Ты правда так думаешь? - Рудик сразу же неприкрыто расцвел. Он, разумеется, и не собирался отказываться от ангажемента. Но спасибо ему за то, что он хотя бы пытается ломать комедию. - Если бы мне только не приходилось все время расставаться с тобой!.. Но на Рождество мы непременно будем вместе. И на Новый год. Обещаю!

“Может быть, это и к лучшему, что мы расстаемся, - уговаривал себя Эрик, чувствуя, как сжимается сердце. - Мне надо отдохнуть и заняться собой”. Но три недели без Рудика все равно представлялись ужасным испытанием, сравнимым с концом света. Стыдоба. Он как подросток, переживающий первую любовь. Смешно и нелепо, в таком-то возрасте.

Chapter Text

 

Копенгаген. 1963-1964

 

Двери школы открылись, и оттуда выбрела толпа малышей. Сначала они плелись маленьким организованным стадом, тихие и благообразные, но по мере удаления от школьных стен (и особенно окон и стоящих за ними фрекен) началась обычная свистопляска: крики, визги, в воздухе замелькали снежки и разноцветные вязаные шапочки. Кое-кого на лавочке в сквере поджидали мамаши, но большинство разбредались по домам самостоятельно.

Эрик, степенно кутаясь в шарф, прохаживался по припорошенной снегом аллее чуть в стороне. Мамаши, почти не таясь, поглядывали на него с любопытством. Кого из детей встречает этот красивый и хорошо одетый папаша?

От большой группы детей отделились две девочки и пошли своей дорогой, взявшись за руки и размахивая сумками. Эрик внимательно пригляделся: они или нет? Не хватало еще накинуться на чужих детей. В этих шапках с помпонами они все на одно лицо.

Девочки приближались, болтая какую-то чушь:

- У Карен язык черный. Это потому, что у нее черная лихорадка.

- Врушка!

- Сама ты врушка, я видела!

Да, это были они - Инге и Метте. Он вышел вперед и встал у них на пути, но они, поглощенные обсуждением своих насущных проблем, не заметили этого маневра и на полном ходу врезались в своего дядюшку.

- Извините… - пискнула Инге, старшая, но тут же просияла, узнав его: -  Эрик!

- Ты вернулся! - вступила Метте.

Он наклонился, и они синхронно поцеловали его в щеки с двух сторон. Их губы были липкими и пахли чем-то кондитерским. Во рту у обеих заметно не хватало зубов. Но Эрик смутно помнил, что для детей такого возраста это вроде бы нормально.

- Какой мягкий! - восхитилась Метте, коснувшись щекой собольего воротника его пальто. - Потрогай, Инге! Как пушок!

Сестры гладили воротник, разглядывали Эрика со всех сторон, тормошили. Для них он был воплощением всего необыкновенного и почти сказочного, такой непохожий на других взрослых, которые их окружали. У него было множество красивых вещей. Он путешествовал по всему миру. Он появлялся в их жизни редко, но это всегда был праздник.

- Ты пришел нас встретить из школы? - Метте и Инге возбужденно приплясывали вокруг него.

- Ты пойдешь с нами  домой?

- Мама не говорила, что у нас сегодня гости…

- Будет сюрприз!

Эрик не сразу смог вставить хоть слово.

- Нет, - улыбнулся он, - сегодня я с вами не пойду. У меня много работы. Я просто зашел повидаться на минутку.

- У-у-у-у… А ты привез нам подарки?

- Привез! - объявила Метте, заглянув Эрику за спину и увидев пакет, который он старательно прятал от них. - Вон они! Я вижу их!

Подарки из Лондона были немедленно распакованы прямо на лавочке - наборы кукольной посуды, плюшевые кенгуру, миниатюрная коляска для куклы и другие вещицы, которые Эрик купил, полностью положившись на советы продавщиц в универмаге Harrods. Он приобрел также электрическую железную дорогу для Ларса, своего племянника, который еще не ходил в школу, но этот подарок до Копенгагена так и не доехал, поскольку был обнаружен и реквизирован другим страждущим ребенком двадцати пяти лет от роду.

- Можно мы придем к тебе в театр? - спросила Инге.

- Как-нибудь в другой раз, дорогая, - мягко ответил Эрик.

Племянницы обожали бывать у него в уборной, рассматривать костюмы и реквизит, запускать, несмотря на все запреты, пальцы в палетки с гримом, разрисовывать себе лица и изображать принцесс. Но родители не отпустят их одних, а Эрику не хотелось встречаться ни с Бертой, ни с ее муженьком. Первым идти на примирение он не собирался, да и возможно ли примирение после того, что они наговорили друг другу на похоронах мамы?

Он сам не знал, зачем решил встретиться с племянницами. Просто он вернулся в Копенгаген, и ему хотелось, чтобы кто-то обнял его и поцеловал, вот и все. Выходило, что, кроме этих малявок, больше некому.

- Но ты зайдешь навестить Августина? - настаивала Метте. Инге зашипела и сердито ее толкнула.

После смерти фру Брун кот Августин переехал к семье Берты. Инге и Метте, которым долго не разрешали завести домашнего любимца, были в восторге и больше всего боялись, что Эрик, вернувшись, снова заберет Августина к себе, поэтому напоминать о нем сейчас представлялось старшей из сестер неразумным.

- Обязательно, дорогая, как-нибудь зайду, - пообещал Эрик. - Но не сегодня. Я правда очень занят. Ну, все, мне пора, вас тоже ждут дома. Поцелуйте за меня маму. И Августину огромный привет.

- В следующий раз ты должен привезти подарок и ему, - велела Метте, благоговейно убирая кукольную посуду обратно в коробку.

 

***

Эрик пытался смотреть на свое одинокое пребывание в Копенгагене как на иллюстрацию того, какой была бы его жизнь, если бы в ней не появился Рудик.

Вот он возвращается домой после встречи с племянницами. Дом уже не тот, что при маме, Эрик сменил всю обстановку. Теперь там дубовая мебель, массивная и лаконичная, обитые кожей диваны и кресла, темный паркет и светлые крашеные стены, дизайнерские лампы и подсвечники. Рудик, правда, успел натащить в дом своих любимых цветастых ковров и звериных шкур, но Эрик убрал на чердак все это добро.

Он наливает себе виски и садится у камина читать свою официальную биографию. Ее составили какие-то придворные специалисты по связям с общественностью в честь вручения ему государственной награды и перед публикацией дали ему на проверку, и теперь Эрик должен внимательно прочесть эти славословия самому себе. Невольно закралась мысль, что это похоже на эпитафию. Подведение некой черты, после которой либо чистая страница, либо ничего. Что ж, по крайней мере, из этого отпечатанного на машинке текста, красноречивого и прилизанного, выходило, что жизнь он прожил славную и достойную. В ней не было места никаким эксцессам и безумствам, не было неудач и срывов, а Рудольф Нуреев был только его учеником.

Вообще, кто бы мог подумать, что получить орден - это целая эпопея? Эрик думал, что его привезут в Амалиенборг, король повесит ему на шею цацку, и на этом все, но нет. Награждению предшествовала долгая подготовка. Ему бесконечно устраивали фотосессии - официальные и как бы неофициальные, в домашней и рабочей обстановке, которые требовали еще больших нервов. Снимки проходили долгую процедуру отбора и утверждения у всяких придворных чинов.

Кроме того, один фотосет Эрик забраковал сам, потому что на портретных снимках был отчетливо видны следы от наручников на его запястьях (разумеется, ему пришлось придумать и назвать другую причину - он, видите ли, выглядит слишком старым). Проклятие всех блондинов с тонкой и светлой кожей - отметины такого рода сходят очень долго. И если на левой руке след можно было прикрыть часами, то на правой приходилось все время одергивать манжету, и, когда Эрик забывал,  случались конфузы, вроде этого, с фотографиями.

Его инструктировали, как будет проходить церемония, и учили этикету. Несколько раз приезжал специальный человек и наставлял Эрика во всяких премудростях, вроде того, что к королю и королеве следует обращаться “ваши величества”, а к принцессам - “ваши высочества”. Вместе с Эриком этот напряженный инструктаж проходила Суссе*, которую он выбрал на роль своей спутницы.

[* Суссе Вольд (р. 1938) - известная датская актриса, подруга Эрика Бруна  ]

Суссе сосватал ему художественный руководитель Королевского балета Нильс Бьерн Ларсен, когда Эрик пожаловался на сложности с поиском дамы, которая появилась бы под руку с ним на королевском приеме. Ларсен взял его в Королевский драматический театр на “Гедду Габлер”, и там-то Эрик впервые увидел Суссе - в заглавной роли. Ей было всего двадцать пять лет, и она уже играла Гедду Габлер. Удивительно скороспелое это поколение - что Суссе, что Рудик. После спектакля Ларсен, близко знакомый с Суссе, привел Эрика к ней за кулисы.

- Дорогая, - сказал он, - ты, случайно, не хочешь познакомиться с королем?

- Это вы король? - с улыбкой спросила Суссе у Эрика. У нее были сияющие глаза, как у ребенка, но она вовсе не казалась дурочкой, да и не могла ей быть, ведь играла так тонко, так умно.

- Эрик Брун - король мира красивых ног и воздушных рук, - ответил Ларсен, - а я говорю о короле Дании. Эрику скоро вручают важный орден в Амалиенборге. На такие мероприятия не принято ходить в одиночестве.

- Неужели вы одиноки? - удивилась Суссе, снова повернувшись к Эрику.

- Не совсем, - ответил он, - но так уж вышло, что тот, кто скрашивает мое одиночество, мужского пола.

Ларсен нервно откашлялся. В первую секунду Суссе тоже распахнула глаза еще шире, но Эрик сразу почувствовал, что этим признанием выиграл у нее сразу много очков. Современная молодежь уважает смелость.

- Значит, вы ищете девушку, которая согласится надеть платье, меха и драгоценности и пойти на королевский приём с умопомрачительно красивым спутником? - уточнила Суссе. - В чем подвох? Если его нет, я согласна.

- Не спешите, - посоветовал Эрик, - подумайте до завтра. Давайте пообедаем вместе, и вы скажете, что надумали. Если вы не утратите решимости, я должен буду сообщить ваше имя службе протокола.

 

***

Пожалуй, это могло было стать началом романтического приключения, но в существующих обстоятельствах они с Суссе смогли только подружиться.

Итак, его спутницей на королевском приеме будет красивая девушка, а не… то, что могло бы быть. Это к лучшему, убеждал себя Эрик. Рудик гарантированно учинил бы как минимум конфуз, как максимум - незабываемый скандал.

Еще нужно было успеть сшить фрак, подобрать к нему сорочку и белый шелковый галстук и позаботиться о других мелочах, превращавших Эрика в самое правильное, элегантное и респектабельное существо на белом свете.

Но потом это респектабельное существо приходило домой после всех дневных хлопот, напивалось и начинало строчить письма.

 

“Дорогой Рудик,

прошло ровно десять дней без тебя, и я задыхаюсь. То, что я чувствую, это даже не любовь, это голод и жажда. И если я до сих пор не бросил все и не прилетел к тебе, то только из остатков гордости. Одна лишь гордость удерживает меня, мой милый, мой драгоценный мальчик. Больше у меня ничего не осталось”.

 

“Любовь моя,

я должен написать это немедленно, потому что терпеть нет сил. Самая большая пытка для меня - думать о том, что сейчас ты не один. Я помню, что ты обычно отвечаешь: это ничего не значит, это просто потребность тела, как сон и пища, и ничего более, тебе это нужно для разрядки etc. Но, Рудик, я готов умолять тебя на коленях: будь мне верен, дождись меня, найди в себе силы. Пожалей меня, я схожу с ума”.

 

“Дорогой Рудик,

ты собираешься ответить хотя бы на одно мое письмо, проклятая блядь?”

 

“Мой бесценный,

ты помнишь, что мы сказали друг другу, когда все начиналось? Мои слова: “Я возненавижу тебя навсегда”. И ты ответил: “Ты будешь любить меня, как я тебя”. Как думаешь, кто из нас оказался прав?”

 

Эти письма Эрик, протрезвев, сжигал, но некоторые, к своему стыду, успевал отослать.

 

***

В театре Эрику наперебой рассказывали, как блестяще дебютировал в прошлом месяце Хольгер Кристенсен. Подумать только, такой юный - и так убедительно выступил. Не мог бы Эрик продолжать работу с ним? Ах, это невозможно? Почему? Точно нет? Ну что ж, очень жаль.

Наливаясь в одиночестве виски, Эрик думал о том, что мог бы вовсе извести Хольгера. У него достало бы влияния на то, чтобы блестящий дебютант оплакивал свой мимолетный триумф где-нибудь в последнем ряду кордебалета, откуда он никогда в жизни не выберется. И все-таки Эрик этого не сделал, просто-напросто передал Хольгера другому педагогу, тихо и культурно. Ревность и страсть еще не совсем застили его ум. Может быть, у него еще есть шанс исцелиться?

Ларсен все уговаривал Эрика станцевать что-нибудь. Большой спектакль он бы физически не потянул, но в конце концов согласился выйти в “Этюдах” * - одноактном пустячке, но очень приятном. Давно он не танцевал с таким подъемом, в свое удовольствие. Вокруг все было такое родное - и труппа, и сцена, и публика.

[* “Этюды” - бессюжетный балет Харальда Ландера, одна из визитных карточек датской школы. Эрик Брун танцует премьерскую партию в “Этюдах” (начиная с 1.38): https://www.youtube.com/watch?v=mCg7jXspiew ]

За конфиденциальным кофепитием в уборной Эрика мадам Волкова сообщила ему, что Ларсен работает на своем посту последний сезон.

- На его место прочат тебя, - сообщила она. - Как ты на это смотришь, деточка?

Эрик безразлично пожал плечами и ответил, что ему ничего такого не предлагали, и он не думал об этом. Но в глубине души он, разумеется, уже несколько лет жил с уверенностью, что когда-нибудь возглавит свою труппу. Кто еще, если не он?  Это был бы лучший выбор для датского балета, тут не требовалось даже ложной скромности. Он готовился к предстоящим задачам, изучал методики преподавания, иногда, в порядке тренировки, начинал планировать репертуар и мысленно распределял партии. Эрик не ожидал, что это случится так скоро, но… что ж, даже сейчас он готов.

- Нас смущает только одно, - сказала мадам Волкова, - твои бесконечные заграничные контракты. Если ты будешь все время отсутствовать, это не годится, ты же понимаешь.

- Естественно, - кивнул Эрик, - если я перейду на такую работу, то никаких больше заграничных контрактов. Я готов вовсе закончить танцевать, если потребуется.

Да, наверное, так будет лучше всего - и для труппы, и для него самого, и не только потому, что он превращается в совершенную развалину. Обычный путь танцовщика - после достижения среднего возраста перейти с партий принцев на деми-характерные партии и закончить злыми феями, колдуньями, комическими стариками. Но он, Эрик, уйдет со сцены принцем. Это будет по-своему красиво.

 

***

В тот же вечер в его доме раздался звонок из Парижа. Эрик, по счастью, к тому моменту еще не успел наклюкаться и спокойно слушал объяснения Рудика:

- Милый, я не мог тебе написать, потому что у меня нет ни конвертов, ни марок. Так вышло, что… э-э-э… в общем, одна тварь должна была их купить, но не купила.

“Одна тварь”, это точно, и тварь эта - ты, Рудик, потому что конверты и марки можно без проблем достать у портье.

- А ты чем там занимаешься, мой рыцарь? - продолжал болтать Рудик, не давая Эрику вставить ни слова. - Ты не поверишь, что я раздобыл - репертуар Королевского театра Копенгагена на декабрь и январь! Не спрашивай, как мне это удалось в Париже. Теперь я развлекаюсь тем, что пытаюсь угадать, в какие вечера ваш зрительный зал полон дамочек в мокрых трусиках. Уж наверное, хоть одна из “Кармен” на той неделей была твоей, а еще будь я проклят, если ты не танцевал “Жизель” и…

- Детка, я танцевал только “Этюды”, - разочаровал его Эрик. - Один раз.

- Фу! Как можно размениваться на такое? У тебя все еще болит желудок? Ты, кстати, обращался к тем врачам, которых я нашел для тебя в Лондоне?

- Мне кажется, на свете не осталось врачей, к которым я бы не обращался.

- И что они все говорят? Все еще не находят у тебя ничего, кроме нервов? Знаешь, милый, я думаю… Если это все только нервы, и на самом деле у тебя ничего не болит, в смысле, нет никакой настоящей болезни, то, может, не стоит обращать внимание? Скажи себе: “У меня ничего не болит, это мне только кажется, потому что я такой нервный, нежный цветочек”, - и танцуй. Главное, не вздумай пить свои ужасные таблетки, слышишь? От них тебе только хуже.

- Рудик, что ты несешь? Подумай хотя бы о том, что я ушел от Баланчина по состоянию здоровья. Если я начну как ни в чем не бывало танцевать тут, мне такую неустойку вчинят, что я никогда не расплачусь.

- Хорошо, но в январе-то уже можно считать, что ты выздоровел? И я как раз буду в Копенгагене. А у вас будет идти “Фрекен Юлия”. “Фрекен Юлия”! Я ее сто лет не видел. Милый, пожалуйста, потребуй себе хотя бы один спектакль, ну сделай мне подарок! Я прорежу в кармане брюк большую дырку и приду смотреть на тебя. А потом буду ждать тебя в гримерке. Как ты хочешь, чтобы я тебя ждал? Эрик? Ты чего молчишь?

- Что я должен сейчас сказать?

- Скажи, что ты мой. Ты любишь меня?

“Сам-то ты как думаешь? - подумал Эрик. - Ты разрушаешь мою жизнь, каждый день я обнаруживаю все новые и новые трещины и сколы. Но я не могу тебя бросить, я даже проклятую трубку повесить не могу. Люблю ли я тебя? Какие могут быть сомнения?”

Иногда ему начинало казаться, что его жизнь где-то раздвоилась, как в безумном сюрреалистическом фильме “новой волны”, который он когда-то смотрел, вернее, пытался посмотреть, но не продвинулся даже до середины. Там герой раздвоился, и одна его личность угодила в зазеркалье, где его поджидали всяческие кошмары и опасности, в то время как вторая личность продолжала спокойно и скучно существовать в прежней реальности, где герой был обычным благополучным буржуа. В самые жуткие моменты двойник из зазеркалья с отчаянием и тоской наблюдал за тем, как он же сам по ту сторону спокойно ест завтрак, читает газету, целует на прощанье жену и везет детей в школу… Эрик чувствовал себя тем самым двойником из зазеркалья, который сквозь прозрачную поверхность видел совсем другого Эрика - благополучного, всеми уважаемого, достойно завершающего карьеру танцовщика, чтобы начать другую - карьеру художественного руководителя Королевского балета Дании. Этого Эрика окружали интересные, красивые и умные люди. К каждому его  слову почтительно прислушивались молодые танцовщики вроде Хольгера. Пару раз в год он выходит на сцену, чтобы показать пример молодым, но большую часть времени посвящает преподаванию. Этот Эрик познакомился на днях с очень красивой, талантливой и умной девушкой с незаурядным характером, настоящей сорвиголовой, но очень женственной. Чем-то Суссе напоминала ему Соню, его первую любовь. Быть может у них что-то бы да и получилось. Кажется, она была бы совсем не против. Украсить обставленный дорогой мебелью дом еще и красивой молодой супругой, с которой не стыдно показаться на приеме у короля...

Но он находится в зазеркалье и не может ничего предпринять. Может только смотреть, как эта жизнь проходит мимо него.

 

***

И вот наконец наступает день королевского приема. За Эриком прибыл лимузин с шофером в униформе.

- Как в сказке! - восхитилась Суссе, когда он заехал за ней. - Бог ты мой, Эрик, ты выглядишь потрясающе, - она оглядела его с головы до ног - фрак, брюки со стрелками, о которые можно порезаться, начищенные ботинки, пальто с собольим воротником. - Мне даже немного страшно быть рядом с тобой. Ты такой… роскошный и благородный, а я всего лишь актриска в драгоценностях, взятых напрокат.

- Это неправда, Суссе, - Эрик галантно помог ей сесть в лимузин, пока безмолвный шофер держал дверцу нараспашку. - Ты удивительная - ребенок и настоящая леди в одно и то же время.

Первое время в пути они обменивались подобными ничего не значащими комплиментами. И Эрику уже показалась, что та искра подлинной симпатии, проскочившая при первой встрече, ему просто почудилась. Оголодал ты, раздраженно одернул себя Эрик, вот и бросаешься на первую встречную девушку и готов растрогаться до слез от малейших проявлений тепла. А она, может быть, терпит в качестве своего кавалера расфуфыренного самовлюбленного педика только из желания поглядеть вблизи на короля и королеву или познакомиться на приеме с кем-то, более подходящим.

Лимузин подкатил прямо к дворцовым ступеням. Эрик тяжело вздохнул и приготовился ближайшие три-четыре часа своей жизни провести как в плохо отрепетированном балете, сосредоточившись только на том, чтобы не совершить промаха и не забыть хореографический рисунок - три шага вперед, поклон, поворот, заученная фраза, отсчитываем семь шагов в сторону, поворот, еще одна реплика...

На локоть легла узкая женская ладошка в атласной перчатке молочного цвета.

- Эрик, погоди. Дай-ка я поправлю. - И Суссе кончиками пальцев расправила галстук-бабочку, стряхнула невидимую пылинку с плеча и ободряюще улыбнулась. - Все пройдет великолепно. Ты восхитителен. Бедные принцессы, - и она вдруг задорно подмигнула ему. - Предупреди их сразу, как меня, что ты любишь мальчиков. Чтобы не питали надежд.

- Не забыла, чему нас учили на уроках этикета? - Эрик вернул ей улыбку.

- Не есть руками, не прятать конфеты со стола в декольте, - Суссе горделиво выпятила грудь, -  не задирать при всех юбку, чтобы подтянуть чулок…

- А я даже этого не помню. Будешь мне подсказывать, чтобы я не сел в лужу.

Они выбрались из лимузина, хихикая и переглядываясь, как придурковатые школьники, и безуспешно пытались унять этот дурацкий смех, пока их вели через торжественные дворцовые залы, по пурпурным коврам, мимо огромных картин в золоченых рамах и зеркал.

Но утешительная минута доверительности быстро закончилась, и дальше все было так, как и предвидел Эрик. Отмеренный по секундам и по линейке протокол, несколько любезных слов о традициях датского балета из уст Его Величества, и вот на лацкан Эрика, в заблаговременно вырезанную и обметанную петлицу цепляют белый крест. Что бы сказала мама…

Кроме него, орденом Данеборга были награждены профессор-химик из университета и еще какой-то тип, который вместе со своей женой (присутствующей тут же) усыновлял трудных подростков и адаптировал их к нормальной жизни. Их всех, несомненно, тоже натаскивали перед церемонией на предмет того, как нужно одеться и как себя вести, но они восприняли эту науку не так успешно, как Эрик, и выглядели преглупо в  непривычных вечерних костюмах и держались крайне комично - потели, краснели, вздрагивали и втягивали голову в плечи от каждой фотовспышки и не знали, куда девать руки. Эрик и Суссе, привыкшие играть в спектаклях, были восхитительно непринужденными и естественными. Все взоры были обращены на них. Даже жена другого новоиспеченного рыцаря, помогавшая ему адаптировать трудных подростков, подошла к ним, смущенно хихикая, и интимно призналась:

- Я весь вечер любуюсь вами как картинкой. Вы оба такие красивые!.. - взгляд супруги рыцаря скользнул по их рукам, но Суссе была в перчатках, а Эрик держал левую руку за спиной. - У вас есть дети?

- Э-э-э… нет, - ответила Суссе, от растерянности не вдаваясь в подробности.

- О, вот как? Но вы еще так молоды, дорогая. Уверена, у вас впереди. Желаю вам всяческого счастья. - Эрик чувствовал, что тетушка борется с желанием задушить их обоих в объятиях и расцеловать, как родню из соседней деревни на сельской ярмарке. К счастью, она удержалась.

Потом был долгий официальный обед и небольшое чаепитие в гостиной, чуть более неформальное, на котором королевская чета и принцессы были как бы хозяевами светского салона и старались любезно, выказывая уместную заинтересованность, пообщаться с каждым из рыцарей. Из химика и спасителей подростков двух слов было не вытянуть (оставалось только сочувствовать королевскому семейству, вынужденному без малейших внешних признаков скуки или неловкости общаться с подобными пентюхами), и положение опять спасал Эрик. Разумеется, ему задавали все положенные в таких случаях вопросы - не надоедает ли каждый день выполнять экзерсис, правда ли, что танцовщики совсем-совсем  не едят сладкого (это спросила одна из принцесс, сочувственно покосившись на крошечное печенье на блюдце Эрика, которое он оставил нетронутым), как работает всякая сценическая машинерия, как правильно называется эдакий поворот на носочках (вторая принцесса со смехом  продемонстрировала комичный пируэт)...  И наконец королева попросила с тонкой улыбкой:

- Расскажите нам о своем лучшем ученике, герр Брун.

Суссе не удержалась и метнула в него плутоватый взгляд, но Эрика вопрос не застал врасплох, он знал, как рассказывать о Рудике, его очень часто спрашивали. И в ближайшие полчаса темой общего разговора служил Рудольф Нуреев. Повинуясь наводящим вопросам, он рассказал приглаженную и облагороженную историю их знакомства, как Рудик сам пришел, желая у него учиться, и как скептичен сначала был Эрик, но потом был покорен не только талантом русского юноши, но и его огромной работоспособностью, преданностью танцу и перфекционизмом. Рудик никогда не успокаивается и не останавливается. Любой другой был бы счастлив, достигнув хотя бы половины того, чего за каких-то два года достиг он, но Рудик продолжает бороться. Каждый день он должен еще немного приблизиться к совершенству, иначе он просто не уйдет из репетиционного зала. Это стремление к абсолюту, сочетающееся с беспощадной силой воли, вызывает такое восхищение, что за него можно простить все. Да, у Рудольфа сложный характер (Эрика об этом спросили тоже), но это объясняется обстоятельствами его взросления. Он очень не любит вспоминать об этом, но Эрику кое-что рассказывал, чистый Диккенс - голод, холод, кромешная нищета, из которой у него, казалось бы, не было ни единого шанса выбраться… Но Рудик… Рудольф и тут превзошел всех… Такая целеустремленность была просто обречена на награду… Каковы личные впечатления Эрика? О, Рудольф обладает поразительной животной харизмой, которая магнитом притягивает к нему людей. Вы никогда его не забудете. Вы просто физически ощущаете его присутствие, даже если ни словом с ним не перемолвитесь.

Эрик готов был еще долго развивать эту тему, когда Суссе едва заметно коснулась его ботинка носком туфельки. Интересно, в чем дело? У него слишком красноречиво зажглись глаза или слюна потекла? Настроение сразу испортилось, и Эрик постарался аккуратно свернуть разговор. К счастью, прием и так подходил к концу, и все еще слегка ошалевших орденоносцев с женами и спутницами со всеми почестями развели по лимузинам, чтобы доставить по домам.

- Спасибо, что была со мной сегодня, - Эрик снова сбился на официальный тон.

- Всегда пожалуйста, - Суссе чуть рассеянно улыбалась, глядя прямо на Эрика и кутаясь в свои меха.

Ситуация все-таки была двусмысленной. Зачем Ларсен подсунул ему столь привлекательную молодую особу, о чем он только думал? Тем более, что Суссе уже успела доказать, что она смелая, остроумная, современная, лишенная предрассудков девица. Временами Эрику казалось, что она на что-то рассчитывает, вопреки всему, что ей было известно о нем. Или, может быть, она его просто жалеет? Он ей никогда не плакался, но, возможно, его душевное состояние так же очевидно, как его любовь к Рудику?

- Не хочешь чашку кофе? Или, может быть, чего-нибудь покрепче? - предложила Суссе, когда лимузин подвез их к ее дому.

- С удовольствием, - ответил Эрик, - но, с твоего позволения, в другой раз. Уже поздно. Я позвоню тебе, хорошо?

Эрик невольно следил за лицом Суссе. Ах, треклятое тщеславие. Но если девушка и была разочарована, то смогла это скрыть за ласковой улыбкой.

- Тогда за тобой должок, дорогой Эрик. - Она невесомо чмокнула его в щеку, обдав волной полувыдохшихся за вечер сладких духов, и выскользнула из лимузина.

Только теперь, пока его в одиночестве везли домой, Эрик позволил себе закурить, о чем мечтал вот уже несколько часов. Придворный шофер с трудом ориентировался в пригородных районах, и поездка заняла больше времени, чем дорога от театра на такси, но Эрик не возражал (он никуда не спешил: дома его ничего не ждало, кроме виски или валиума, он еще не решил, чем отметит) и бесцельно смотрел на темные силуэты проносящихся мимо домов-призраков. Кое-где в окнах горел свет. Эрик невольно подглядывал за чужими жизнями: вот благообразное семейство с двумя детьми смотрит телевизор, вот старушка ласкает кошку, вот молодой человек сидит за столом и что-то пишет, а женщина, встав на табурет, развешивает белье. Самые разные люди, но все они не одиноки, все выглядят если не счастливыми, то, по крайней мере, спокойными и довольными жизнью.

 

***

Войдя в дом и включив свет в прихожей, Эрик первым делом увидел в большом напольном зеркале себя - набриолиненные волосы, красивое лицо, бледное, как у декадентствующего аристократа-кокаиниста, вечерний костюм, так восхитивший Суссе и даже после долгого дня выглядевший идеально, и белый крест в петлице. Поморщившись, он отцепил орден и бросил его на поднос для мелочи, визитных карточек и ключей. Потом, поколебавшись секунду, забрал и положил перед фотографией фру Брун. На, мама, посмотри…

Но фру Брун по-прежнему недовольно глядела из рамки, упрямо сжав губы, да и самому Эрику этот жест не принес облегчения. Что такое этот орден? Просто показуха. Как и вся его чертова жизнь.

Он мог бы завтра с утра послать Суссе букет с запиской, в которой тонко намекнет, что хотел бы видеть ее своей спутницей снова и снова. Эрик был почти уверен, что она согласится. Но вместо этого он напьется и будет строчить жалкие, слезливые письма в Париж.

Он, возможно, в следующем сезоне возглавит свою труппу. Но беда в том, что первым же его шагом на этому посту станет приглашение Рудика на роль Джеймса в “Сильфиде” - в нарушение всех вековых традиций датского балета. Вернее, Рудик сам себя пригласит, а Эрик просто будет беспомощно взирать на это. И после нескольких подобных эпизодов его с позором прогонят в отставку, как совершенно поехавшего крышей.

Он закончит танцевать, и все о нем забудут. Рудик же останется звездой. И будет подниматься все выше и выше. Жизнь Эрика будет состоять из обслуживания Рудика - переезды за ним по всему миру, репетиции, массаж, организация быта, чай в гримерку, завтрак в постель… секс, разумеется, - до тех пор, пока Рудик будет заинтересован в нем, ибо Эрик не сомневался, что, став никем, тенью, персональным ассистентом, быстро утратит его привязанность. И тогда ему останется только сдохнуть.

Не лучше закончить все сейчас, пока он - если не в собственных глазах, то, по крайней мере, для других - еще остается на коне?

Все было очень просто - несколько таблеток валиума (он как раз на днях обновил рецепт, вытерпев очередную порцию уже привычной словесной фигни от психиатра) и стакан виски. Эрик прошел на кухню, достал из аптечки пластиковый пузырек, высыпал на ладонь все его содержимое и в несколько приемов проглотил, запивая виски прямо из бутылки.

Ему сразу же стало до чертиков страшно. Интересно, скоро подействует эта штука и… как это будет? Хорошо бы просто незаметно соскользнуть в сон и не проснуться. Боже. Не отыграть ли назад? Наверное, еще не поздно выблевать все проглоченное и доехать до больницы…

Нет, нужно идти до конца. Решайся, твою мать. Хоть раз в жизни не будь такой никчемной тряпкой.

Раз в жизни, ха-ха. В жизни.

Эрик сел за кухонный стол, тот самый, исторический, на который когда-то завалил его Рудик, и продолжал хлестать виски из горла, желая поскорее убраться до полной отключки, а дальше будь что будет. Зубы стучали о мокрое и холодное бутылочное горлышко. Жидкость лилась в рот, безвкусная, как вода.

Вдруг Эрик заметил, что бутылка, вроде бы стремительно пустеющая, становится все тяжелее. Или это немеют руки? Бутылка выскользнула, покатилась по столу и упала на пол. Это происходило перед его глазами, будто в замедленной съемке, и все равно он не успел ее подхватить. Вот оно, началось. Давай, Эрик, сдайся, усни, положи голову на стол, на котором началась история твоих бедствий, и пусть она здесь же и закончится. Через пару дней знакомые забеспокоятся и тут тебя и найдут.

Но теперь, когда последняя черта была так осязаемо близка, ему стало по-настоящему панически страшно. Нет, он еще не готов. Он хочет жить. Нужно что-то делать. Телефон… Позвонить и вызвать “скорую”.

Эрик встал из-за стола, и кухня закружилась перед глазами. Его вело как-то по-особому, не так, как при обычном опьянении. Ноги подгибались, но он схватился за стол, сконцентрировался и сделал два шага до стены, к которой и привалился. Дверь. Где тут дверь? Определить направление было сложно, потому что все продолжало кружиться, и, вдобавок, он чудовищно отупел, мысли ворочались в голове мучительно и туго. Это все валиум.

Но все-таки он нашел дверь и выпал из кухни в коридор. Телефон стоял на столике, Эрик устремился к нему, но не рассчитал - рухнул на пол сам и опрокинул столик вместе с аппаратом. От удара об пол трубка раскололась, из нее выпали какие-то пластмасски и мембрана. Ну вот и всё, даже родной дом не хочет ему помогать. Но он поможет себе сам. Вставай. Вставай же.

Из последних сил, преодолевая сонное оцепенение, как ныряльщик преодолевает толщу воды, он поднялся на четвереньки, схватился за стену, выпрямился. Надо как-то дойти до соседей, постучать и попросить помощи. Всего полсотни шагов по улице, но он чувствовал, что не сможет их пройти.

Можно пойти через задний двор, так быстрее. Да, в самом деле. Ну вот, что-то он еще соображает.

Его хватило на то, чтобы открыть дверь на открытую террасу и каким-то чудом не расшибить голову, преодолевая пять ступеней крыльца. В лицо ударил морозный воздух, а белый снежный ковер вдруг ринулся навстречу. Он упал, не почувствовав удара о землю. То ли снег смягчил падение, то ли тело уже совсем не реагировало ни на что. Легкий снежок набился в рот и в нос. Перевернуться на спину с какой-то по счету попытки удалось, но это было последнее усилие, которое он еще мог совершить. Над ним в глубине черного неба качались звезды, снежинки хаотически кружились вокруг. Окна соседнего дома были освещены, там еще не спят и услышат… Он хотел позвать на помощь, но не мог набрать в грудь воздуха. Ему как будто надели на голову пластиковый пакет, так трудно было дышать. Снежинки оседали на его лице и не таяли, ложились на ресницы, как вата.

- Эрик!

Ну вот, его уже зовут.

- Эрик! Ты что там делаешь?

Невозможно, но это Суссе. Или ему мерещится? Подбежала, опустилась на колени в снег, приподняла его голову. Какие горячие у нее руки! Нет, она настоящая.

- Помоги мне… - выговорил он онемевшими губами.

- Что с тобой? - пыхтя от натуги, она силилась приподнять его. Рукав ее пушистой шубки приятно щекотал щеку. Так и хотелось привалиться к Суссе и уснуть. - Ты пьян?

- Выпил слишком много таблеток…

- Срань господня. Держись за меня. Эрик, ты меня слышишь? Только не отключайся! Держись и попробуй встать. Я не могу тебя поднять. Ну!..

Кое-как они оба поднялись, шатаясь и поскальзываясь на снегу.

- Я на машине, - сообщила Суссе, тяжело дыша и постанывая от усилий. - Отвезу тебя в больницу. Но до машины ты должен дойти сам. Эрик! Давай же. Еще чуть-чуть...

Они снова вошли в дом и вышли через парадную дверь. Последние несколько метров до машины Суссе, кажется, волокла Эрика, взвалив на спину. Она усадила его на переднее сидение, подняла его ноги с земли и поставила на пол автомобильного салона, как будто он был парализованным стариком. Это было стыдно, но сейчас в затуманенном сознании казалось само собой разумеющимся. Теперь все будет решать Суссе. От него больше ничего не зависит.

- Где здесь ближайшая больница? - спросила Суссе, усевшись за руль и заводя двигатель. Фары вспыхнули и прорезали темноту, наполненную кружащимися снежинками. - Эрик, не отключайся! Ты должен мне сказать. Я здесь ничего не знаю!

- До конца улицы…- он старался поймать губами хоть немного воздуха. - И направо…

Суссе еще что-то говорила, машину заносило на поворотах, и Эрика мотало по сидению как мешок. Он ударился головой о приборную панель, и это произошло как раз вовремя: он очнулся и успел увидеть, что Суссе только что пропустила нужный поворот.

Наконец автомобиль затормозил у больничных ворот.

[ Больница в Гентофте ]

- Посиди, - велела Суссе, открыв дверь. - Я приведу помощь.

Оставшись один, Эрик немедленно начал проваливаться в черное оцепенение. Сквозь пелену перед глазами он видел, как к машине подбежали люди в белых халатах, вытаскивают его наружу под руки и куда-то ведут, подпирая со всех сторон, чтобы он не упал. Навстречу им уже бежали другие белые халаты, с носилками, на которые Эрика и уложили и занесли куда-то в тепло, под яркий свет ламп, от которого сразу заслезились глаза.

- Ничего себе, какой пижон, - сказал один белый халат другому. Нечасто к ним, наверное, заезжали пациенты во фраках и с алмазными запонками.

Снова появилась Суссе и сжала руку Эрика, идя вровень с носилками.

- Эрик, надо рассказать твоим родным…

- Нет, - он слабо помотал головой.

- Ты уверен? Я могу позвонить им.

- Нет!

Она наклонилась над ним совсем низко, чтобы белые халаты не слышали.

- Может быть, связаться с твоим бойфрендом? Если ты мне скажешь, как его найти...

О господи, нет, только не это. От ужаса при мысли, что Рудик может узнать о случившемся, Эрик даже очнулся и вцепился в ее ладонь.

- Не делай этого, - выдохнул он. - Прошу тебя. Ему точно не надо ничего говорить. Позвони Ларсену, скажи, что я пару дней отлежусь, что у меня грипп. И больше никому ни слова. Обещай!

- Х-хорошо, - нерешительно кивнула изумленная Суссе. И внимательно посмотрела на Эрика. - Ведь все … это не из-за?.. Вы что, поссорились?

Эрик не успел ответить, потому что носилки занесли в палату, а Суссе осталась по ту сторону дверей.

 

***

План Эрика имел множество слабых мест, что, впрочем, неудивительно для плана, порожденного на ходу сознанием, затуманенным барбитуратами. В результате, пока Эрик пребывал в палате (откуда его, совершенно ослабевшего и измученного после литра рвотных средств, под утро на двенадцать часов перевели в реанимацию из-за начавшегося удушья, но потом вернули обратно), за стенами больницы происходило следующее.

Суссе честно позвонила Ларсену и наплела о подкосившем Эрика гриппе. Ларсен не подверг ее слова ни малейшему сомнению и, в свою очередь, известил учеников Эрика и его педагога мадам Волкову.

На вторые сутки в квартире мадам Волковой раздался телефонный звонок.

- Вера Николаевна, - сказал голос в трубке по-русски, - это Рудик. Куда делся Эрик? Почему он не подходит к телефону?

Мадам Волкова объяснила, что Эрик свалился с гриппом,  как ей сказали в театре. Она, к сожалению, еще не успела его навестить. Но Рудика это не убедило.

- Если у него грипп, он должен быть дома. Но почему он не берет трубку?

- Не знаю, деточка. Может быть, он спит?

- Но я звоню второй день. Вера Николаевна, мне некого больше попросить, кроме вас… Я волнуюсь за него. Съездите к нему, пожалуйста, и пусть он мне позвонит. Или хотя бы сами позвоните, если убедитесь, что все в порядке. Мой парижский номер… Записываете?

Мадам Волкова сама предприняла несколько попыток дозвониться до Эрика, послушала долгие гудки в трубке и убедилась, что ей ничего не остается, кроме как потащиться в Гентофте и заставить изверга немедленно позвонить мальчику. Никакой грипп не оправдание для того, чтобы так себя вести.

Мысленно репетируя эту обличительную речь, мадам Волкова, нагруженная пакетом с апельсинами, вышла из такси возле дома номер 16 по Фиалковой улице. Но окна были темные, дорожку явно несколько дней не чистили от снега, и был этот снег девственным, без отпечатков ног. Машина тоже была на месте.

Мадам Волкова подняла надлежащую тревогу в театре, Эрика принялись искать и, разумеется, в конце концов нашли и заодно выяснили, что его грипп - это не совсем грипп. Дежурный врач отказался назвать истинный диагноз, но один вид смертельно бледного, бесчувственного Эрика, обколотого капельницами, оплетенного непонятными непосвященным трубками, заставлял подозревать худшее. С этими невеселыми новостями мадам Волкова была вынуждена звонить в Париж.

 

***

Эрик проводил время в основном во сне или, вернее, в подобии анабиоза. Иногда он ненадолго приходил в себя оттого, что ему втыкали иглу в вену, приподнимали веко и светили в глаз с помощью маленького зеркальца или сдавливали руку манжетой тонометра. Но в остальном ничто больше не тревожило его покой, и Эрик плавал в блаженном забытьи, без сновидений, где-то на периферии бытия.

Но однажды - он не знал, сколько времени прошло, - его пробудили к жизни громкие голоса. Он узнал Ларсена, мадам Волкову и Суссе. Разговор шел по-английски, но Эрик не сразу отметил это и задумался о причине.

- ...Очень безответственно, дорогая! - это Ларсен, строго и внушительно.

- Я думала, он просто не хочет вас тревожить, - оправдывалась Суссе. - Он сам попросил меня никому ничего не говорить, пока не поправится. Но, конечно, если бы доктор сказал, что есть повод для новой тревоги и ему становится хуже, я бы...

Эрика, слушающего в полудреме, с закрытыми глазами, на секунду отвлек от разговора еще один новый звук, сдавленный всхлип, раздавшийся где-то в ногах кровати. Одновременно чуть дернулось и натянулось одеяло, будто  кто-то взялся за уголок пододеяльника.

- А я?! От меня тоже надо было все скрывать?!

Знакомый голос, знакомый акцент. Неужели и он тут? Быть не может.  Нет. Только не это.

- Но я даже не знала, как вас найти, - защищалась Суссе. А ведь могла бы ответить, что это Эрик просил ее скрывать все от Рудика. Особенно от Рудика. - И Эрик говорил, что у вас важный контракт в Париже, и вы не все равно не можете приехать. Ведь даже на вручение ордена вы выбраться не смогли…

- Неужели ты думаешь, тупая ты сука, что какие-то контракты для меня важнее его жизни?!

Мадам Волкова вмешалась и что-то успокаивающе забормотала по-русски. Ларсен сказал по-датски:

- Не принимай близко к сердцу, Суссе. Он просто очень взволнован.

- Что с ним? - Руди снова перешел на английский. - Никто ничего не говорит! Я в суд подам на этого старого хера, здешнего врача! “Только членам семьи”, блядь. Ответь мне хотя бы ты, что с ним!

- Я не знаю! - Суссе держалась держалась стойко, как маленькая подпольщица. - Я правда не знаю! Я ведь тоже не член семьи.

- Но ты знаешь больше других. Почему ты здесь? Ты вообще кто такая? - в голосе Рудика послышались опасные подозрительные нотки. - Почему именно тебе Эрик сказал про “грипп”? Когда? При каких обстоятельствах?

- Я просто ездила с ним на прием в Амалиенборг, - спокойно и терпеливо объяснила Суссе. - После приема ему стало плохо, и я отвезла его в больницу. Вот и все.

Рудик что-то яростно выкрикнул по-русски и разрыдался. Эрик почувствовал, как прогнулся край койки. Рудик тяжело рухнул ему на грудь. Пылко схватив лежащую поверх одеяла руку Эрика, он принялся  целовать ее и заливать слезами.

- О, Эрик, они хотят убить тебя, отнять тебя у меня! Не умирай! Не бросай меня!

Ларсен смущенно закашлялся. Мадам Волкова томно вздохнула. Как отреагировала на эту сцену Суссе, осталось неизвестным. Между тем, Рудик всё не унимался, лишь еще больше накручивая себя и погружаясь в пучины истерики. Когда он, подвывая от рыданий, принялся покрывать мокрыми поцелуями лицо Эрика, тот понял, что тихонько  отлежаться не удастся, и, если не воскреснуть прямо сейчас, это будет для скромного пригородного госпиталя скандалом года. И Эрик с усилием приподнял тяжелые веки, чего Рудик в пылу эмоций сначала вовсе не заметил. Глаза резал даже приглушенный свет больничных ламп, но он все равно видел перед носом только вздрагивающую каштаново-рыжую макушку.

- Эрик!.. - вскрикнула мадам Волкова, увидевшая, что он пришел в себя, и тогда и Руди приподнял голову. В его зеленых глазах Эрик читал недоверие, надежду, облегчение, еще не отступивший ужас, восторг, такое ликование, будто бы это он, Рудик, вдохнул в Эрика жизнь, как в “Спящей красавице”, тысячу вопросов и море обожания.

Суссе тоже вся засияла и хотела что-то сказать, но Ларсен и мадам Волкова подхватили ее под обе руки и вывели из палаты. Она едва успела положить на белую тумбочку свое подношение больному - сигареты и еще какую-то мелочевку.

- Что с тобой было? - спросил Рудик, тут же забравшись на кровать с ногами и нависая над Эриком. Спасибо, что, снисходя к болезненному состоянию, не улегся на него, по своему обыкновению, всем весом, а опирался на локти. - Не скрывай от меня ничего. Никогда.

- У меня болел желудок, - едва слышно ответил Эрик. Язык все еще плохо поворачивался во рту, и не хватало дыхания на то, чтобы говорить в полный голос. - Я принял таблетку… Или две… А до этого я пил - на приеме. И совсем забыл об этом. Получилось, что я смешал валиум с алкоголем...

- Бог мой, Эрик. Эти твои гребаные таблетки... Я сам чуть не словил инфаркт, когда мне позвонила Вера Николаевна и сказала, что ты тут лежишь при смерти. А до этого я два дня тебе названивал и тоже успел воображать разных ужасов. - Из глаз Рудика снова полились горючие слезы. Они капали на лицо и шею Эрику, дорожками стекая за воротник больничной рубахи. - Ты же мог умереть. Что я буду делать без тебя? Помнишь, тогда, летом, на яхте, ты мне обещал. Не смей так со мной поступать. Я так сильно тебя люблю.

“Не пытайся от меня сбежать”.

Эрик провел ладонью по его мокрой щеке, обвел пальцем контур губ, еще сильнее распухших от слез.

- Не плачь, детка. Все позади.

- Если я когда-нибудь найду у тебя валиум, люминал или еще какое дерьмо - я выжру все сам. Клянусь тебе, Эрик. Вот тогда поймешь, каково это.

- Хватит, пожалуйста… Мне и так плохо. У меня мысли едва ворочаются. Между прочим, я не курил целую вечность, - Эрик жадно смотрел на оставленную Суссе пачку.

- Тебе можно? - засомневался Рудик.

- Нам обязательно просить разрешения?

Хорошо, что Рудик по своей природе не был поборником дисциплины и в конце концов распечатал пачку, вставил между пересохших бледных губ Эрика сигарету и поднес зажигалку.

- Твои спектакли в Париже уже закончились? - спросил Эрик, затянулся и сразу же глухо закашлялся.

Рудик заботливо придержал двумя пальцами его сигарету:

- Хрен там. Вчера был первый. Не знаю, как я танцевал, у меня все мысли были о тебе. Сегодня ночью я лечу обратно, потому что завтра следующий спектакль. Но потом сразу же вернусь. Черт, Эрик, мне жутко не хочется оставлять тебя одного, да еще с этой белобрысой сучкой, которая все шныряет поблизости. Как ее там? Сара? Сьюзен?

- Суссе.

- Ох уж эти ваши датские имена. Какое счастье, что тебя зовут просто Эрик, а не Сёрн или Осбьёрн… Хотя я любил бы тебя и с дурацким именем.

- Я должен сказать тебе спасибо?

- Не отвлекайся. Так кто эта сучка?

- Ты назвал ее так в последний раз, понял меня?

- Что?!! - Рудик дернулся так, что кровать опасно скрипнула.

- Она мне жизнь спасла, - пошел на попятный Эрик. - Не забывай.

В палату вломилась дежурная медсестра.

- Кто здесь курит?! Курить нельзя!

- Я, я курю! - хоть медсестра говорила по-датски, Рудик догадался, что ее так взволновало. Для убедительности он даже затянулся. У него глаза на лоб полезли, но он мужественно сохранил лицо.

- Хоть бы подумали о том, что этого больного мы подключали к аппарату искусственной вентиляции легких! - медсестра бесцеремонно вытащила у Рудика изо рта сигарету, прихватила оставшуюся пачку и удалилась, продолжая бурлить: - Вы серьезно нарушаете режим! Еще хоть раз так сделаете, и я вас лично отсюда выпровожу.

- Она говорит, что в больнице не курят, - объяснил Эрик, когда они остались вдвоем. - Такие у них правила.

Если бы он сказал про искусственную вентиляцию легких, Рудика бы это наверняка проняло, но правила как таковые не являлись в его глазах аргументом.

- Пусть засунет правила в свою дряблую старческую пизду. Не бойся, Эрик, я тебе принесу еще сигарет. Только прячь их как следует. О! Можно сделать дырку в матрасе.

Когда пришло время очередной капельницы, Рудик в самом деле отлучился из больницы и вернулся с карманами, набитыми сигаретными пачками. Когда медсестра вышла, он быстро распихал сигареты по тайникам и снова улегся рядом с Эриком. И - верх заботы - старался не тревожить его руку с иглой.

- Ужасно хочу спать, - пожаловался он, кладя голову на грудь Эрика.

 

***

В тот же день Рудик улетел в Париж. Эрик тоже не задержался в больнице надолго и, едва почувствовал себя в силах вставать и добредать до туалета без посторонней помощи, сразу вернулся домой, несмотря на возражения врачей. Перед выпиской лечащий врач настоятельно советовал ему обратиться к психиатру, чтобы, как он выразился, исключить суицидальное поведение в будущем, но Эрик сказал ему то же, что и Рудику: никакого суицида, у него просто разболелся желудок, и он принял слишком много таблеток, позабыв, к тому же, о том, что только что употреблял алкоголь. Врач на это не купился, понимая, что такую дозу валиума никак невозможно принять нечаянно, но не мог ничего поделать. Лишь сухо посоветовал быть аккуратнее с сильнодействующими лекарствами.

Дома Эрику пришлось устроить себе постель в гостиной на софе: спускаться со второго этажа каждый раз, когда звонили в дверь, было трудно, а посетители шли непрерывным потоком. Он почти не оставался один. Кажется, к нему протоптал тропинку весь театр, от руководства до учеников младших классов, застенчиво вручивших ему самодельные открыточки с пожеланиями скорейшего выздоровления.

Эрик с удивлением отметил, как много едва знакомых людей проявляют к нему внимание. Приносят диетические протертые супы и овощные пюре (все, что принимал его желудок после отравления и варварских промываний), оказывают мелкие услуги, советуют врачей и секретные народные рецепты от бабушек-исландок.

Но Суссе не было в числе тех, кто его навещал. Она даже ни разу не позвонила. Не то чтобы он с нетерпением ждал именно ее, но… Это беспокоило Эрика сильнее, чем он сам от себя ожидал. Уж не обиделась ли она? Насколько успел заметить Эрик, Руди общался с ней в своем неповторимом стиле, и это не могло не задеть ее. И, напомнил себе Эрик, Суссе никогда раньше не имела дела с его мальчиком. В отличие от святой Марго, она вряд ли умеет фильтровать его лексикон и поступки.

В конце концов Эрик поручил одному из своих учеников, пришедших с визитом, отправить ей букет роз с запиской: “Дорогая Суссе! Твое продолжительное молчание тревожит меня. Я боюсь, что невольно обидел тебя, хотя ума не приложу, как может обидеть кого-то человек, лежащий в отключке. Тем не менее, мысль о том, что я невольно сделал что-то, неприятное для тебя, меня мучает, ведь я не испытываю к тебе ничего, кроме симпатии и благодарности. Ты спасла мою жизнь, а кроме того, сберегла мне солидный запас нервных клеток, потому что не выдала меня и хранишь молчание, о котором я тебя просил. Эти цветы - лишь скромный знак признательности и восхищения твоей деликатностью и тактом. Надеюсь, наша дружба возобновится”.

Тем же вечером Суссе пришла. То ли по случайности, то ли специально, но она появилась уже после того, как ушел последний дневной посетитель.

- Прости, что я ушла в тень, - сказала она, тяжело бухнув на пол пакет из супермаркета. - Я не хотела, чтобы ты думал, будто я обиделась или что-то такое, вовсе нет! Просто мне казалось, что ты хочешь побыть вдвоем со своим бойфрендом и я вроде как лишняя.

- Он уже улетел в Париж снова, - ответил Эрик. - И ты никогда не лишняя. Прости его грубость. Он не со зла, он всегда так себя ведет.

- С тобой он не был груб, - Суссе слегка улыбнулась. - Он очень тебя любит, это было заметно. Я так обрадовалась за тебя. Раньше я думала - сама не знаю, с чего, - что у вас с ним не все гладко. Почему-то ты казался печальным, и я решила, что дело в нем. Но когда я увидела, как он плачет из-за тебя и боится тебя потерять, то сразу успокоилась.- Она потрепала Эрика по плечу. - Ты на самом деле счастливчик.

Эрик ответил фальшивой улыбкой, думая: “Ну вот, и Суссе туда же”. Его считают счастливцем, потому что его друг знаменит, молод, красив, чертовски горяч и всегда готов лить слезы ведрами и устраивать душераздирающие сцены, что кажется сторонним наблюдателем признаком глубины и искренности его чувств. Никто не пытается заглянуть за блестящий фасад. Суссе одна оказалась достаточно проницательной, чтобы разглядеть его сердечную тоску, и тут же отвернулась от этой правды. Хотя… чего он хочет? Он никогда не пытался ни с кем делиться. Из гордости всегда изображал счастье в личной жизни. Когда ему говорят: “Эрик, как же тебе повезло с Рудольфом!” - он всегда спокойно улыбается, дескать, конечно, как же иначе, разве я этого не стою? А потом погружался во мрак, о котором никто не знает.

Но если он хочет, чтобы его поняли, он должен попытаться хоть кому-то рассказать о том, что происходит на самом деле. Вот почему, например, не Суссе? Она уже прекрасно зарекомендовала себя как здравомыслящая и деликатная девушка. К тому же, она его спасла и имеет право знать, почему ей, собственно, пришлось его спасать.

Давай, Эрик, просто открой рот и скажи. Может быть, это станет шагом к освобождению.

Но он не мог заговорить и только вежливо улыбался.

- Я подумала, что нужно принести тебе что-нибудь поесть, - Суссе потащила свой пакет на кухню, прежде чем Эрик успел забрать его у нее из рук, - но так и не смогла придумать, что. Другому бы я принесла какой-нибудь пирог, но ты ведь такое не ешь. Что ты скажешь о телячьих отбивных?

- Звучит неплохо... Ты приготовила для меня отбивные? - Эрик из вежливости умолчал о том, что он пока не может есть твердую и тяжелую пищу.

- Честно говоря, еще нет, - смутилась Суссе. - Не успела. Но сейчас приготовлю. У тебя есть хоть какая-нибудь посуда? Ножи там для разделки, сковородка… - Она достала завернутую в пергамент телячью вырезку.

Эрик с улыбкой распахнул кухонные шкафы, демонстрируя содержимое - всевозможную кухонную утварь по последнему слову техники.

- Ого, - уважительно сказала Суссе, - да у тебя прямо как в ресторане. Ты сам готовишь?

- Немного. Кстати, скажи мне, - Эрик наклонился, изучая говядину, - ты из этого собралась делать свои отбивные?

- Да, а что? - Суссе достала из сумочки истрепанную пожелтевшую тетрадку с рукописными рецептами и вырезками из кулинарных журналов и деловито ее листала.

- Дорогая, но этот кусок не годится для жарки.

- Почему? - удивление Суссе было неподдельным. - В этом мясе нет костей.

- Ты хоть раз в жизни что-нибудь готовила? - задушевно спросил Эрик, заглянув ей в глаза.

Суссе принялась возить носком ботинка по полу.

- Иногда… Ну, не очень часто… Ладно. Ты меня раскусил. Но я подумать не могла, что ты в этом деле лучше меня. Я сказала себе: “О’кей, я ни черта не умею, но Эрику сейчас выбирать не приходится, по ресторанам в его состоянии особенно не походишь, он, наверное, вообще сидит голодный. Постараюсь его не отравить своей стряпней”.

- Ну что ж, - Эрик отчаянно старался не заржать, что было бы обидно для Суссе, которой двигали лучшие побуждения. - Тогда как насчет того, чтобы приобрести полезный навык? Ты научишься готовить, я получу запас продовольствия, и все счастливы. У меня в холодильнике действительно пустовато, но попробуем что-нибудь изобрести.

Суссе все еще смущалась после своего фиаско, и Эрику пришлось взять дело в свои руки. Он отыскал в холодильнике банку свежей брусники, которую ему принес кто-то, до сих пор считавший, что он болен гриппом, и решил, что они будут готовить мясные рулетики с ягодами.

Удобно усевшись на край кухонного стола, Эрик зажег сигарету и начал давать указания, как командовал в классе:

- Для начала разогрей на сковороде масло. На небольшом огне. Пока сковорода греется, мелко нарезаешь лук… Вообще-то для этого блюда лучше всего шалот, но у меня есть только простой… Стой! Сначала почисти.

Суссе проливала над луком слезы не хуже Рудика. Дело усугублялось еще тем, что у нее потекла тушь и густая черная подводка. Эрику пришлось отправиться в ванную на поиски лосьона для снятия сценического грима.

- Эрик, ты идеален, - грустно усмехнулась Суссе, промокая остатки туши. - Ты готовишь, и у тебя дома есть косметика.

- Скажи лучше, как тебе удалось прожить столько лет, не зная, что лук нужно чистить перед тем, как резать? - Эрик аккуратно мешал на сковородке колечки лука. - Девочек больше не учат готовить?

- Я особенная девочка, - Суссе принялась чистить следующую луковицу. - У меня талант. Поэтому мама решила, что я должна сосредоточиться на творчестве и не отвлекаться ни на что, не имеющее отношения к моему призванию, в том числе на презренный домашний труд.

- А моя мама… - Эрик смущенно кашлянул и умолк.

- Что твоя мама?

- Ничего. Послушай моего совета, не позволяй ей обслуживать тебя. Я понимаю, это большой соблазн, и наши мамы делают это из лучших побуждений, но из-за этого мы зависим от них всю жизнь. Так и получаются витающие в облаках художники, неспособные повзрослеть, которым мамы завязывают шнурки до старости. В общем, учись готовить, Суссе, пригодится. Кстати, лук можно резать и мельче.

Суссе снова внимательно на него посмотрела и ничего не сказала. Только мимолетно тронула за плечо, когда высылала на сковороду следующую партию лука. Эрик отметил, что она хорошенькая даже с полустертой косметикой.

Затем они вместе нарезали мясо пластами, завернули в него поджаренный лук, душистые травы и бруснику и отправили в духовку.

- Теперь надо подождать сорок минут. За это время… - он задумался, чем занять гостью, чтобы это было интересно и прилично.

- Надо помыть посуду? - дисциплинированно вызвалась Суссе.

- Не нужно, завтра придет домработница. Может, выпьешь пока вина?

Суссе согласилась, и они перебрались в гостиную. Эрик торжественно зажег свечи в тяжелых дизайнерских канделябрах, отчего засияли разноцветные стеклышки в оконных витражах. Рудику это всегда нравилось… Он достал бутылку шамбертена - идеально к нежной телятине.

- Кстати, Суссе, меня давно волнует один вопрос, - Эрик вручил ей бокал. - Как ты здесь вообще оказалась в ту ночь?

На мгновение ему удалось смутить ее.

- О, - она сосредоточенно разглядывала вино на свет, - сама толком не знаю. Мне не спалось, я была перевозбуждена… Со мной так бывает после важных событий. Тогда я обычно сажусь за руль и еду, куда придется. Случайно заехала в твои края, увидела свет в окнах и подумала, что ты еще не спишь… Решила зайти. Просто так, поболтать. Когда я вошла, тут была холодина и гулял жуткий сквозняк - ты вышел в сад и оставил дверь открытой... - Она зябко поежилась и пригубила вино. - Прости. Не хотела тебе напоминать.

- Ничего, - Эрик вертел в руках бокал, но не пил: ему было нельзя. Не то чтобы он был особо дисциплинированным пациентом, но не хотелось рисковать здоровьем ради какой-то бормотухи. Уж если пить, то что-нибудь настоящее. - Я сам об этом заговорил.

- Тогда можно мне спросить? - Суссе снова смотрела на него. Эрику нравилось, как она это делает - глядит широко распахнутыми глазами, всегда прямо, открыто, честно. Без подленького двойного дна.

- Зачем я это сделал? - подсказал он, опускаясь на противположный край дивана.

- Если не хочешь рассказывать, скажи, по крайней мере, не собираешься ли ты сделать это снова?

- Нет. Не думаю. Мне было очень страшно. Я сразу понял, что на самом деле больше всего на свете хочу жить, даже если моя жизнь ужасна.

- Но почему? Я… прости, я всего лишь сторонний наблюдатель, мы знакомы всего пару недель, но… Но что ужасного в твоей жизни? Ты знаменит, у тебя прекрасная карьера, ты повидал весь мир, тебя все любят, у тебя замечательный бойфренд...

- Если бы ты знала, как с ним тяжело, - выдохнул Эрик. Ну вот, он сказал хоть что-то.

- Так вы все-таки поссорились тогда, и поэтому?

- Нет, мы не ссорились. Или, по крайней мере, это была не особенно выдающаяся ссора, и я о ней ничего не помню. Но он даже без всяких ссор превращает мою жизнь в ад.

- И ты все равно с ним?

- Каждый божий день я спрашиваю себя: как я позволил этому случиться? Я ведь с самого начала видел, какой он. Еще до того, как у нас всё началось. У меня не было никаких иллюзий относительно его характера, привычек и методов достижения целей. Он приехал ко мне, как репей на подоле Мари… одной моей знакомой. Свалился как снег на голову: эмигрант, оборвыш, с трудом говорящий по-английски, всего через два месяца после своего побега, ну, ты, наверное, помнишь эту историю из газет. И с порога заявил: “Ты будешь меня учить всему, что умеешь сам. Ты великий танцовщик. Я тоже буду великим. А еще я хочу тебя”. И, как видишь, он получил все, что хотел, а от меня осталась одна тень.

- Ты не пробовал с ним поговорить? - дипломатично вставила Суссе, когда повисла пауза.

Эрик издал истерический смешок.

- Дорогая, это бесполезно. Не помню, говорил ли я тебе, что у меня случаются время от времени дикие боли в желудке? Врачи говорят, что это от нервов, и я думаю, что причина всему - он. Собственно, боли и начались, когда он появился в моей жизни. Я как-то пытался объяснить ему это. Знаешь, что он сказал? “Эрик, твои боли от нервов, а значит, ты все это выдумал. На самом деле, никаких болей нет, не обращай внимания”.

- Да он у тебя конченый мудак, - заметила Суссе несколько недоверчиво.

- Нет, вовсе нет, - Эрик снова нервно хмыкнул. - Не думай, что он какой-то злодей. Я абсолютно убежден, что он не желает мне зла. Он просто искренне не понимает того, что творит, и понять никогда не сможет. Он такой… ну, как животное, причем дикое, ведь домашние, говорят, умеет сочувствовать. Но в этом нет его вины.

Суссе энергично помотала головой.

- Эрик, не имеет значения, что он понимает, а что нет. Неважно даже, говоришь ли ты сейчас правду или немного преувеличиваешь. Ты увяз в отношениях, в которых тебе настолько плохо, что ты захотел умереть. Это значит, что пора заканчивать, разве нет?

- Я пытался. Много раз пытался уйти и сберечь то, что от меня ещё осталось. Звучит жалко, правда? - Эрик отставил нетронутый бокал вина и устало провел рукой по лицу. - Но без Рудика я через сутки начинаю лезть на стену от тоски и отчаяния. Жизнь моя пуста. Наверное, так ощущает себя наркоман в ломке. Я не могу долго находиться рядом с Рудиком, я не могу работать и танцевать, когда он рядом со мной. И это уже начинает всерьез вредить моей карьере. Он выматывает, высасывает меня как оголодавший вампир из этих модных фильмов. Но без него я не могу существовать. Это похоже на плохую мелодраму, но это моя жизнь в последние два года. Самое ужасное, я вижу, что он меня любит и тоже нуждается во мне. И после всех его похождений, про которые я даже думать не желаю, чем он в это  время занимается, он всегда возвращается ко мне. Приходит усталый, ласковый и доверчивый… И вся моя решимость испаряется. И мне остается только каждый раз прощать все более и более чудовищные и дикие выходки, которые он совершает с чистыми глазами enfant terrible. Я безумно боюсь однажды его разочаровать. Боюсь, что однажды он не вернется и освободит меня. Я не могу с ним и не могу без него. Круг замыкается. Теперь ты понимаешь, почему я сделал то, что сделал?

- Ну и дерьмо, - заключила Суссе, помолчав и подумав. - Я знаю, каково это. У меня тоже было похожее. Мне было шестнадцать, а он был такой взрослый, такой опытный…

- И как ты выбралась?

- Просто собралась с духом и сказала: “Все”. Не готовилась ни к чему, не думала о том, как буду жить без него. Как с крыши прыгнула. И знаешь, важно сделать первый шаг, а дальше, когда пути назад не останется, все как-то пойдет на лад рано или поздно.

Телячьи рулетики в тот вечер определенно не удались - превратились в угли. Когда Эрик и Суссе, потревоженные запахом дыма, примчались на кухню, все уже было кончено.

 

***

В последующие дни они несколько раз встречались и обсуждали, как бы Эрику обставить разрыв с Руди. Такие удобные и безопасные, на первый взгляд, варианты, как письмо или телефонный разговор, были после всестороннего обсуждения отвергнуты: Руди может и не отнестись к этому серьезно. Чтобы до него наверняка дошло, Эрик должен сообщить ему о своем решении, глядя в глаза.

- Будь спокоен, вежлив, но тверд, - поучала его многоопытная Суссе, расхаживая взад и вперед по комнате, как генерал, выстраивающий стратегию сражения. - Он должен сразу почувствовать, что ты говоришь всерьез. Не ведись на эмоциональный шантаж, всякие «за что?», «почему ты меня разлюбил?» и тому подобное. Если начнешь объясняться и оправдываться, тебя легко поймают на слове, запутают и выторгуют отсрочку приговора. Ты говоришь, он это умеет. Просто скажи то, что собирался, и предложи ему очистить палубу.

- Ты плохо его знаешь, если думаешь, что он уйдет так просто, - усмехнулся Эрик.

- Но что он может тебе сделать?

- О, да что угодно. Один раз, в пылу глупейшей ссоры, он заехал мне по голове бутылкой. Рудольф, когда он чем-то недоволен, вопит как одержимый, крушит все, до чего может дотянуться… Довольно-таки пугающее зрелище.

- В таком случае, проведи переговоры где-нибудь в людном месте. Например, в ресторане.

- Он разгромит ресторан.

- Это уже не твои проблемы. Просто сделай свое сообщение и сразу же уходи, не дожидаясь, когда он схватился за бутылку.

- Скорее уж за нож.

- Милый Эрик, - Суссе недовольно выпятила губу. - Ты все-таки преувеличиваешь. Такие шекспировские страсти, и в наши дни?

Эрик пожал плечами.

- Спроси у кого-нибудь, кому доверяешь, хоть у Ларсена: каков Рудольф Нуреев, когда злится или чем-то огорчен? А он будет очень огорчен. И его огорчение пройдет нескоро. Думаю, он еще какое-то время будет рыдать и бегать за мной с топором. Это, собственно, еще одна причина, почему я так долго терплю и ничего не предпринимаю. От него никуда не деться, он меня из-под земли выроет.

Суссе села рядом с ним и аккуратно, кончиками пальцев, погладила по голове:

- Ты должен попробовать. Ради себя самого. Послушай, у меня еще одна идея. Если ты не хочешь, чтобы он преследовал тебя после неприятного разговора,  тебе надо на несколько дней исчезнуть из его поля зрения. Пусть у него будет время подумать и остыть. У нас с мамой есть маленький загородный домик, но в квартире нам удобнее.... Мы живем в домике только летом, но если его хорошенько протопить, он будет абсолютно жилым. Я покажу тебе, где это, и дам ключи. А ты смотри по ситуации.

Эрик только рассмеялся. Суссе явно не представляла себе подлинный масштаб бедствия. В этом домике ему придется прятаться несколько месяцев, а то и лет, если он собирается ждать, когда Рудик успокоится. Но если он и дальше станет придумывать отговорки, то будет выглядеть в глазах этой девушки полнейшим ничтожеством.

Может быть, она права. Надо решиться, точно с крыши прыгнуть, а дальше образуется само.

 

***

Наконец не подозревающий об этих планах Рудик прилетел в Копенгаген. Эрик, у которого давление все еще не поднималось выше 90 на 60 и который по этой причине с трудом ползал по собственному дому, а уж о том, чтобы выйти и отправиться куда-то далеко, даже не мечтал, не мог встретить его в аэропорту и ждал у себя. И чем ближе был час встречи, тем более странно он ощущал себя. Неужели Рудик прилетит только для того, чтобы услышать о разрыве? Как-то это глупо, особенно сейчас, в канун Рождества, когда так хочется домашнего уюта, неги и покоя. Но Эрик из зазеркалья  был как никогда рядом, всего несколько слов - и он может обрести плоть и кровь. И, глядишь, следующее Рождество он будет отмечать в этом доме с Суссе. Или, как вариант, с подающим надежды юным учеником, из которого он, как Пигмалион, вылепит звезду, пусть и не такого калибра, как Рудик.

От таких размышлений голова шла кругом, и Эрик с трудом удерживался от страстного желания приложиться к бутылке с виски. Ведь он решил провести тяжелый разговор на трезвую голову. От волнения все валилось из рук. Завтра Рождество, а дом совершенно не готов, нет даже еды, правда, в морозилке валяется замороженная утка… Хотя какое, к черту, Рождество? Если все пойдет так, как он задумал, ему будет не до праздника.

Наконец он услышал, как возле дома тормозит такси, и вот Рудик ворвался в дом с двумя огромными чемоданами, в живописно распахнутой шубе и шапке с пушистым хвостиком, кокетливо свисающим на плечо. Он не глядя уронил чемоданы на пол и, не снимая шубы, бросился на шею к напряженно замерзшему в дверях Эрику.

[ https://lh4.googleusercontent.com/h_mgyj9lRqANVKeLrAPS2Wi_C9oZZgV7lh6vhTeGuuknkAfckh6D_YLSwLhcwcNg2Izu-7lloEjJWGUIhgtmHN5HmVZlAHPI-2aQ=w1039-h516 ]

- Любовь моя, наконец-то!.. Как ты себя чувствуешь? Ты такой бледный. Не слишком рано ты сбежал от врачей? - тараторил Рудик, прижимаясь к его лицу холодной с улицы щекой. - Я так соскучился! Но теперь у нас почти месяц впереди.

Он был счастлив и окрылен, носился по дому и болтал - про “Юношу и Смерть”, про Париж, про свои новые знакомства и новые предложение, про то, какую картину он купил и какие ноты достал. Он был удивительно привлекателен. Эрик, оказывается, забыл, как красиво, сильно и грациозно его чудовище и сколько в нем огня. И этим огнем он так щедро делится. Эрик опустился на диван и неосознанно протянул к Рудику руку, и тот мгновенно изменил траекторию движения, устремившись к нему через всю комнату, на ходу раскрывая объятия. Но, вопреки ожиданиям, не попытался тут же опрокинуть Эрика навзничь, а только запрыгнул к нему на колени и прижался к его груди. Он не забывал о том, что Эрик нездоров, и не хотел его утомлять, но, когда Эрик сам его завалил, охотно откликнулся и был весьма страстен и игрив. Все было как в их лучшие времена. У Эрика невесть откуда случился прилив сил, и чудовище осталось вполне довольно тем, как его отымели.

В конце концов Эрик решил, что заговорит о разрыве, как только появится повод в виде очередной гнусной Рудиковой выходки. Долго ждать не придется, в этом он, наученный горьким опытом, был уверен. Но пока все шло настолько хорошо, что ни с того ни с сего нарушить эту гармонию было бы кромешным идиотизмом.

- Как тут тепло и хорошо, - тихо сказал Рудик, уткнувшись лицом в шею Эрика. - Настоящий дом. Не в Лондоне и не в Монте-Карло, а тут.

Свет они не зажгли, и гостиную освещал только догорающий огонь в камине. За окнами мягко падал снег.

- Жаль, что я совсем забыл про елку, - сонно пробормотал Эрик.

- Так давай поставим, - оживился Рудик. - Время еще есть.

- Что, прямо сейчас? - Эрик разомлел, ему совершенно не хотелось вставать и одеваться, а уж выходить на улицу тем более.

- Да! Обожаю Новый Год!

- Это Рождество, детка. Не Новый Год.

- Какая, в жопу, разница. Пойдем! Где тут у вас продают ели?

Они раздобыли ель такой высоты, что ей пришлось отломить макушку, чтобы она поместилась в гостиной (Рудик, как обычно, выбрал самую большую). Еще пара часов ушла на то, чтобы дотащить дерево до дома, с воплями, хохотом и матерщиной установить в вертикальном положении и надежно зафиксировать, дабы те, кто проходит мимо, не рисковали в любой момент погибнуть от падения на голову рождественской елки. Потом Эрик долго искал на чердаке игрушки, разложенные по коробкам и спрятанные еще мамой. Рудик путался под ногами, с детским восторгом копаясь в старом чердачном хламе. Он поминутно радостными восклицаниями оповещал Эрика об очередной своей находке: голой фарфоровой кукле, сломанной деревянной лошадке, непонятного происхождения куске ткани, вышитой мелким бисером, радиоприемнике 20-х годов или коробке с патефонными иглами. Чердак не отапливался, и Руди надел свою роскошную шубу, которая вскоре покрылась хлопьями пыли. Эрику было жаль шубу, и он предпринял пару попыток прогнать Рудика обратно в дом, но тот уперся и продолжал рыться в старых чемоданах, пока елочные игрушки не нашлись, и тогда чудовище моментально отвлеклось на них.

Они вернулись в гостиную и уже принялись вешать на елку хрупкие стеклянные шары, ангелочков, веночки и разноцветные гирлянды, когда раздался звонок в дверь.

- Кого там еще принесло? - буркнул Рудик, шурша опилками в ящике с игрушками и выбирая между двумя, на взгляд Эрика, совершенно одинаковыми шарами.

Эрик предоставил ему заниматься этим важнейшим делом и отправился открывать. Поднимаясь на ноги, он не удержался и мимоходом поцеловал деловито склоненную над игрушками лохматую рыжую макушку.

Одергивая домашний свитер из толстой пряжи, Эрик с улыбкой распахнул входную дверь и обнаружил по ту сторону порога Суссе.

- Я просто хотела убедиться, что все в порядке, - она понизила голос, озабоченно заглядывая вглубь дома через плечо Эрика. - Он приехал?

- Э-э-э… да, у нас все хорошо.  Мы пока еще не разговаривали, если ты об этом.

- Почему? - Суссе, кажется, еще не поняла, что произошло. Она не глядела ему в глаза, но внимательно рассматривала шею Эрика.

Эрик машинально покосился в настенное зеркало. Проклятье. Разумеется, на шее слева алел свеженький засос.

- Ну… это будет как-то странно, он ведь пока еще не сделал ничего плохого, - Эрик понимал, что оправдывается, и начал раздражаться. Вот же не вовремя пришла Суссе! И что это за инспекция, скажите на милость? Кажется, он слишком много начал позволять этой соплюшке. - У меня нет никакого повода вышвыривать из дома только что приехавшего друга, - холодно заявил он. - К тому же, накануне Рождества.

- Конечно, - ответила Суссе после небольшой заминки. - Тебе виднее, как будет лучше. Ладно, если у тебя действительно все в порядке, то... я пойду.

- Постой, - теперь Эрик разозлился на себя за то, что был слишком резок с ней. Он ведь сам столько времени ей ныл, что живет с монстром. Естественно с ее стороны было заехать и проверить, как он тут. - Ты даже не зайдешь? Тебе нужно согреться. Я как раз подумывал сделать пару американо...

- Ты думаешь, он будет мне рад? - Суссе сдвинула брови.

- Какая разница? Ты ко мне пришла, а не к нему. Не обращай на него внимания, если он начнет...

В этот момент из гостиной, зябко поеживаясь на сквозняке, выплыл Рудик с посеребренным ангелочком в руках. На шее кокетливо болталась пестрая гирлянда  серпантина.

- Привет, - непринужденно обратился он Суссе, как будто никаких сцен в больнице между ними не было. - Мы наряжаем елку. Если хочешь, можешь нам помочь.

Эрик удивленно приподнял бровь. Просто неслыханная доброта и сердечность. Дело портил только внимательный, подозрительный, колючий взгляд, которым Рудик обшаривал фигурку девушки.

- Рудик, Сусси гостья, - сказал Эрик со смешком, - а ты хочешь припахать ее к работе.

- Но ведь это не работа, - возразил Рудик. - Наряжать елку - это очень весело. Заходите наконец и закройте дверь! Холодно!

- Да, конечно, - сдалась Суссе. Эрик помог ей снять шубку, а Рудик галантно придержал межкомнатную дверь.

В гостиной было очень уютно. Ярко горел камин, негромко звучали из проигрывателя хоралы Баха, пахло свежей хвоей и нагретым свечным воском. Суссе, приподняв бровь, рассматривала наполовину наряженную ель.

- Вот это размах. С детства не видела такой.

- Я впервые в жизни наряжаю елку, - объяснил Рудик, выбирая место для ангелочка. - Мне хотелось чего-то особенного.

- А разве в детстве… - удивленно начала Суссе, но неуверенно замолчала, опасаясь допустить бестактность.

- В детстве, дорогуша, у меня было много такого, о чем тебе слушать неинтересно, - на секунду из-под маски Рудика-милашки выглянул обычный Рудик - прямолинейный,  недоверчивый и не терпящий праздного или навязчивого любопытства чужаков.  - И елкам там места не нашлось.

Эрик успокаивающе положил ладонь Рудику на затылок, и тот немедленно по-кошачьи приласкался. Суссе тут же взялась за дело и принялась копаться в ящике с игрушками, не глядя на парочку.

- Потом я вырос, - продолжал Рудик уже гораздо мягче, как будто прикосновение Эрика моментально его успокоило, - но с елками все не складывалось. Я встречал Новый Год с... одной знакомой семьей. У них была всего одна комната на всех, и места для елки не было, только ставили одну веточку в вазу, как цветок. Потом было наше первое Рождество с Эриком, но у нас тогда еще не было своего дома, мы только переехали в Лондон и жили в отеле. Во второй раз  мы в это время находились на противоположных концах земного шара. И вот, наконец… - Рудик просиял и раскинул руки, как будто хотел обнять елку.

- Спасибо, что рассказал. Это так мило, что вы вместе украшаете дом к Рождеству.

Суссе все еще острожничала, тщательно подбирая слова, будто боясь резким движеним разозлить дикого зверя, лишь прикидывающегося домашним. Она то и дело кидала на Эрика вопросительные взгляды, мол, и это и есть тот ужасный тиран и монстр?  Эрик делал вид, что не понимает ее немых вопросов, и спокойно готовил коктейли.

- Заглянешь к нам завтра на ужин? - предложил он, подав Суссе бокал с американо. - Пышного приема не обещаю, я не подготовился, потому что загремел в больницу. Будут только свои.

- Даже и не знаю… - Суссе сосредоточенно обматывала еловые ветви бусами. - У меня вроде как начало что-то склеиваться с моим бывшим однокашником из театральной школы, и мы собирались провести это Рождество вместе…

- Правда? - Эрик просиял. Сзади послышался удовлетворенный вздох Рудика, который, оказывается, тоже прислушивался к разговору, из вежливости ведшемуся на английском. - Я очень рад за тебя. Ты заслуживаешь счастья.

- Посмотрим, - Суссе улыбнулась как-то кривовато. - Я еще сама не уверена, не зря ли затеяла все это.

- Так приведи его завтра сюда, - дружелюбно предложил Эрик. - Я оценю его со всех сторон и скажу тебе со всей ответственностью, зря или не зря. Заодно предупрежу его, чтобы вел себя прилично. Если расстроит тебя, будет иметь дело со мной.

- А теперь подарки! - провозгласил Рудик и принялся выгребать из углов и из-за дивана изящно упакованные свертки и коробки и располагать их под елкой, стараясь, чтобы композиция получилась живописной, как на рождественской открытке.

Эрик с ласковой усмешкой опустился на колени рядом с ним, слегка поправляя коробки и проверяя надписи на ярлыках. Рудик тут же привалился к нему плечом. Суссе задумчиво смотрела на них.

 

***

Эти рождественские каникулы были самыми счастливыми на памяти Эрика. Они много времени проводили дома, подолгу занимаясь любовью или просто валяясь в кровати, потом завтракали на кухне. Один раз Рудик вызвался принести завтрак в постель, но эксперимент закончился так плачевно, что Эрик зарекся доверять ему такое дело. Выбираясь на прогулку, они бродили вокруг озера Гентофте. Эрик показывал места своих детских игр, объяснял, как устроить тайник под старой ивой или сплести веревочные качели. Рудик терпеливо слушал, не перебивая и не демонстрируя скуки, как делал обычно, если предмет разговора не касался его собственных интересов. Чтобы, в свою очередь, сделать приятное Рудику, Эрик позвонил Ларсену и равнодушно сообщил, что, дабы опровергнуть слухи о своей безвременной кончине, пожалуй, готов разок станцевать Жана в январе.

[Фрагмент из “Фрёкен Юлии”: https://www.youtube.com/watch?v=R0mBrvY_HnQ ]

- Вы уверены, Эрик? - усомнился Ларсен. - Может, вам лучше подождать и восстановить силы?

Хорошо, что рядом был Рудик, который, наоборот, подталкивал Эрика к тому, чтобы поскорее вернуться на сцену:

- Начни танцевать, и сразу выздоровеешь.

Перед “Фрекен Юлией” нужно было быстро восстановиться, и сразу после Рождества Эрик вернулся в класс. Он сам не верил, что у него хватит сил, но тело слушалось даже после долгого перерыва, вся механика была исправна - стопы пружинили, мышцы ног позволяли высоко взлетать и безусильно опускаться, руки придавали ускорение при вращениях, все суставы были подвижны.

Пока Эрик репетировал, Рудик по своему обыкновению сидел на полу в уголке и гипнотизировал его взглядом. Было видно, что ему очень хочется присоединиться, иногда его руки начинали двигаться в непроизвольной попытке скопировать жест… Но он мужественно не лез в занятия Эрика. За что тот был ему благодарен и, в знак признательности, каждый вечер исправно удовлетворял непомерные аппетиты чудовища, которое наконец-то возлежало в столь вожделенной им позе морской звезды.

 

***

Наконец настал день спектакля. Едва продрав глаза поутру, Эрик услышал экстатический вопль:

- “Фрекен Юлия”! Сегодня “Фрекен Юлия”!

Было примечательно, что Рудик дождался, когда Эрик проснется сам, не украв у него ни минутки отдыха. Трудно было представить, как он, бедняжка, терпел, обуреваемый чувствами.

- Скорее бы вечер, - твердил Рудик, обнимая Эрика и заглядывая ему в лицо. - Это какая-то пытка. Почему сейчас только утро? Милый, послушай… Ты хорошо себя чувствуешь? Может, тебе еще немного поспать? Я хочу, чтобы ты был полон сил.

Обычно Эрика нервировало это нетерпение ребенка в ожидании чуда. Поэтому он так не любил танцевать, когда Рудик смотрел. Каждый раз это было больше, чем экзамен. Он как будто ставил свою жизнь на карту, что было совершенно необъяснимо, ведь чудовище было весьма снисходительным зрителем и превозносило каждое выступление Эрика, даже те, которыми он сам был недоволен. Но почему-то это безусловное обожание все равно нужно было оправдать, как-то расплатиться за него, и Эрик становился требовательным к себе за двоих, настолько требовательным, что ему заранее хотелось все бросить.

Но в тот день - редкий случай - он был спокоен и чувствовал себя полностью в форме.

 

***

На спектакль Эрик пригласил, кроме Рудика, Суссе вместе с ее увлечением, Николасом. Суссе, по ее собственному признанию, никогда в жизни не видела ни одного балета. Что ж, “Фрекен Юлия” - неплохой вариант для неподготовленного зрителя: современный, динамичный и понятный спектакль.

Поскольку в афише стояло имя Эрика, театр был полон под завязку, и атмосфера была торжественная и наэлектризованная, почти как перед важной премьерой. Но Эрик нисколько не волновался. Может быть, временами в родном театре становилось скучно и тесно, но все-таки здесь был его дом, где даже стены помогали.

[ Эрик Брун и Кирстен Симоне в "Фрёкен Юлии" ]

Рудик вместе с Суссе и ее Николасом сидел в директорской ложе. Разумеется, явление народу Нуреева вызвало уже привычный ажиотаж и волнение среди публики. Но, слава господу, в родной Дании энтузиазм не превращался в фанатичное помешательство, как это происходило в Англии. Дело ограничилось лишь волной приветственных аплодисментов в сторону ложи, вежливой и недолгой, а Рудик встал и любезно поклонился, до чего он редко когда снисходил.

Но, когда открылся занавес, все внимание сосредоточилось на сцене, и Эрик до последней минуты ощущал подъем и вдохновение и - редкий случай - был полностью доволен тем, что у него выходит. Публика тоже была довольна, он чувствовал волны эмоций и будто плавал в них, как в теплом море. Было даже жаль, что этот балет такой короткий. Он танцевал бы и танцевал.

Едва первый раз закрылся занавес, как Рудик молнией влетел за кулисы, не отвечая на попытки остановить его или заговорить, целенаправленно прокладывая себе путь к Эрику. То еще не вышел толком из роли, не отдышался и ждал вызова на поклоны, когда Рудик с размаху налетел на него, обхватил обеими руками за шею и повис всем весом, не заботясь о том, удержит ли его Эрик. А уж о том, что подумают свидетели этой бурной сцены, например, партнерша Эрика Кирстен Симоне, Рудик не заботился и подавно.

- Твои двойные туры! Твои tours de reins! Твои пируэты! Бог мой, твое все! - захлебывался он. - Божественно, Эрик, божественно! Я не могу поверить, что ты всего только человек.

[Двойные туры: https://www.youtube.com/watch?v=_ZR5dAE3L58

Tour de reins: https://www.youtube.com/watch?v=vQm_nznZ7cU ]

- Рудик, - Эрик осторожно отцепил его от себя, видя, что режиссер дает сигнал к открытию занавеса, - подожди. Сейчас будут поклоны. Отойди, пожалуйста.

Рудик спрятался на время поклонов, но, едва занавес закрылся, снова исступленно вцепился в Эрика. Он больше ничего не говорил, только тихо (Эрик надеялся, что действительно тихо и никто больше слышит этих нечленораздельных выражений одобрения) поскуливал и блестел глазами. Эйфория у него прошла нескоро.

Тем временем за сцену прошли Суссе и Николас. В уборной Эрика всей компании было слишком тесно, и они болтали, стоя на арьерсцене*

 

[*Арьерсцена - пространство позади основной сценической площадки].

 

- Надеюсь, ты не умерла от скуки? - весело спросил Эрик, подойдя к Суссе. Он только что отцепил от себя Рудика, которого вдруг заинтересовал появившийся Ларсен, и был все еще в костюме и гриме, только белое махровое полотенце, свисавшее с шеи, и сигарета в зубах не очень вписывались в образ Жана. Несмотря на усталость, походка его была легка, его переполняла радость от хорошо проделанной работы, гордость, что удалось порадовать Рудика, и Эрик был готов облагодетельствовать весь мир. Можно начать с милой Суссе, которая выглядела какой-то грустной.

- Нет, что ты, это было очень даже захватывающе, - возразила она. Но Эрик видел, что она отводит взгляд и слишком сосредоточенно крутит ремешок своей сумочки.

- Что-то не так? - настойчиво спросил он.

- Это было прекрасно, говорю же. Вот только, Эрик… Ты показался мне слишком холодным и манерным, даже в самых страстных сценах. Как ледышка. Жан не должен быть таким, - тут Суссе смутилась того, что наговорила, и прикусила губу. - Прости. Не обращай внимания на то, что я тут несу, я ведь ничего не смыслю в балете.

Эрик вовсе не был задет. Он ясно видел, что она просто-напросто в дурном настроении и борется с желанием наговорить ему гадостей, и это никак не связано с тем, что она видела на сцене.

- Суссе, - он смотрел на нее, наклонив голову, - что происходит? Ну, не считая того, что я разочаровал тебя недостатком темперамента… на сцене? - он не удержался и чуточку поддразнил ее.

Суссе явно хотела ответить, что, дескать, все хорошо, она не понимает, о чем Эрик говорит, но вдруг выпалила:

- Честно говоря, я чувствую себя полной дурой, - плотину прорвало. - Эрик, ты надо мной издеваешься, да?

- Что?..

- Я не понимаю, какую игру ты затеял! - Суссе хватило соображения взять Эрика за рукав и отбуксировать в относительно безлюдную нишу. - Не ты ли плакался мне столько времени, как тебе жизни нет с Рудольфом, как он тебя всего высасывает, не дает дышать, чуть ли не с ножом на тебя бросается… и что там еще было?..

- Суссе...

- Я тебе поверила. Я хотела тебе помочь, волновалась за тебя… И что я вижу? Вы практически прилюдно милуетесь и лезете друг на дружку. Твой “ужасный” Рудольф - один из самых преданных влюбленных, которых мне доводилось наблюдать. Да и ты сам смотришь на него как кот на сметану.

- Суссе, послушай, все, о чем мы говорили...

- Болван! - Суссе вдруг всхлипнула и стукнула его сумочкой в грудь. - Зачем ты меня втравил в это? Не хватало в жизни страданий, и надо было изобрести их на ровном месте? Вам двоим захотелось разыграть драму расставания и развлечься за мой счет? Чтобы добавить немного перчику в вашу идиллию?  Это подло, Эрик, подло! Ты был как доверчив и так несчастен… Я тебе поверила!.. Я подумала, что может быть у меня получи т ся... Кто из нас после этого драматический актер?

- Я говорил тебе правду! - воскликнул Эрик. - Но, если ты вспомнишь, я также сказал, что у нас с ним бывают и хорошие времена. Сейчас как раз такой период, но он может закончиться в любой момент. Я к этому готов... Кстати, приглядывай за своим Николасом, а то, может, его уже оприходовали в пустой гримерке, пока мы тут разговариваем. Моему Рудику такие фокусы всегда отменно удавались.

Суссе машинально оглянулась и поискала глазами своего дружка. К счастью, Николас обнаружился поблизости. Он в одиночестве подпирал стенку и выглядел еще более мрачным и недовольным, чем его возлюбленная, - наверное, оттого, что его затащили на дурацкий балет, а он-то хотел пойти на хоккей. Но что-то было не так. Эрик чувствовал, что тут не хватает еще какого-то кусочка мозаики, и если бы он был на месте - он все поймет как надо.

Рудик тоже был в поле зрения и болтал с Ларсеном, который уговаривал его, раз уж ему так понравилась “Фрекен Юлия”, насладиться этим балетом по другую сторону рампы.

- Я с удовольствием станцую “Фрекен Юлию”, - сиял улыбочкой Рудик, - но всему свое время. Я дал себе слово, что мой дебют в вашем театре будет в “Сильфиде”.

- О! Вы, наверное, шутите? - вежливо улыбнулся Ларсен. - Это такой милосердный способ дать мне понять, что моя труппа для вас слишком скромна и провинциальна или что у нас нет денег на гонорар, который вы потребуете?

- Не в гонорарах дело. Хотя… Скажите, это правда, что вы из экономии отключаете в школе горячую воду, когда у вас танцует наш Эрик*?.. В общем, уверяю вас, я совершенно непривередлив, когда речь идет о симпатичной партии.

[*...из экономии отключаете в школе горячую воду, когда у вас танцует наш Эрик. - такие кулстори действительно циркулировали в датской балетной среде. Ученики балетной школы посмеивались между собой: “А! У нас опять нет отопления? Значит Эрик приехал в гости!”]

- Господи… - пробормотал Эрик, который, казалось, совершенно забыл о Суссе и прислушивался к разговору Рудика и Ларсена. - Что он несет?..

- Не знаю, что такого он сказал, - ядовито заметила Суссе, - но ты от него на самом деле в восторге. Это ясно как божий день. У тебя глаза загораются при звуке его имени. Ты говоришь только о нем, у нас каждый разговор, если ты заметил, сворачивает на твоего бойфренда.  Ты никогда от него не уйдешь и не собирался на самом деле уходить. Поэтому тебе и стало страшно, когда ты наглотался таблеток, да? Ты ведь просто хотел пощекотать нервишки себе и ему, ничто серьезное в твои планы не входило. Что ж, развлекайтесь, только не трахайте больше мозги другим людям, мы, бывает, ваши игрища воспринимаем слишком серьезно.

- Милая Суссе, пожалуйста! - Эрик взял девушку за плечи и даже аккуратно встряхнул, привлекая ее внимание. - Я… понимаю, как все это может выглядеть со стороны. Но я никогда тебе не лгал! Ты согласилась пойти со мной, незнакомцем, на прием к королю и вытерпеть все кошмары придворного протокола. Ты спасла мне жизнь и потом принесла мне еду и держала меня за руку, когда мне было так тяжело. Было бы чудовищно с моей стороны отплатить тебе за твою доброту насмешками.  

Речь вышла даже немного слишком пылкой, чем он собирался. Эрик смутился. Но Суссе, кажется, понравилось. Она не пыталась вырваться или сказать гадость, только задумчиво рассматривала лицо Эрика.

- Ну… - Эрик кашлянул, прерывая неловкую паузу. - Суссе, поцелуй меня и скажи, что не сердишься. Ты мне так нужна. Я не хочу потерять твою дружбу.

Он не думал, что Суссе примет его слова так буквально. Но та неуверенно заулыбалась и кивнула:

- Умеешь ты убедить девушку, если захочешь. Хорошо, я тебя поцелую, и все забыто, идет?

Эрик торжественно подставил ей щеку, но Суссе поморщилась:

- Фу, сколько на тебе штукатурки!.. - и поцеловала его в губы.

Эрик замер от растерянности. Губы у Суссе оказались мягкими и нежными, совсем не как у Рудика. Кажется, он успел позабыть, каково это - целоваться с женщиной.  Вот что делает с человеком моногамия.

Запоздало он отметил, что их дружеский поцелуй привлек всеобщее внимание и был, кажется, истолкован превратно. Николас потемнел лицом и сжал кулаки. Ларсен изумленно вытаращился. Рудик сощурился. У всех артистов, занятых в сегодняшнем спектакле, вдруг нашлись какие-то неотложные дела на сцене, и даже рабочие прекратили разбирать декорации и поглядывали в их сторону.

Быстро, но деликатно  (а то еще и Суссе обидится) отстранившись, Эрик приготовился к худшему. Ладно, Ларсен и коллеги просто почешут языки, но Рудик… Сейчас в голову полетят стулья, на бешеные вопли сбежится весь театр и еще не успевшие уйти журналисты… Об идиллии можно забыть. А почти целый месяц у них все было так чудесно!

Людоедски улыбаясь, Рудик медлительной кошачьей походкой пересек арьерсцену и приблизился к ним. Эрик умоляюще и вымученно улыбнулся: “Детка, пожалуйста, только не закатывай сцену прямо здесь. Мне еще всю жизнь работать в этом театре”. Суссе была совершенно невозмутима, будто не осознавала, что произошло нечто особенное.

- Так уж и быть, Эрик, можешь трахнуть ее, если вас обоих так тянет на это, - заявил Рудик, не пытаясь понизить голос. - Наверное, вам нужно пережить этот опыт. Может, хоть успокоитесь и перестанете смотреть друг на друга коровьими глазами.

- Ты не в своем уме, - ответил Эрик, недоуменно моргнув. Он в самом деле не ожидал такого. Истерики или иной безобразной сцены - да. Но такого равнодушного благословения… - Рудик, все в порядке. Это был чисто дружеский поцелуй. - Эрик нервно и хрипло хохотнул. - Извини, если это странно выглядело со стороны…

- Нахуй твои извинения, - Рудик был само спокойствие. Только взгляд очень внимательный, цепкий, холодный. - Я же сказал: ты можешь, если хочешь. Но только с одним условием: когда я уеду в Лондон, не раньше. Пока я тут - чтобы такого больше не было. Не волнуйся, - он повернулся к обомлевшей Суссе, - тебе недолго осталось ждать, скоро я улетаю. Можешь уже выбирать сексуальные трусики.

- Боюсь, если я в самом деле соберусь переспать с кем-то, хоть бы даже и с Эриком, то как-нибудь обойдусь без твоего благословения, - огрызнулась Суссе.

- Ты мне лучше не груби, прошмандовка, - Рудик опасно оскалился. - Последнее китайское предупреждение. И то, только ради него, - он не глядя мотнул головой в сторону Эрика. - Повторять дважды не буду.

- Рудик!.. - вскинулся Эрик.

- Какого хрена вы тут обсуждаете?! - Николас наконец-то очнулся и примчался на всех парах. - Что вы себе позволяете с моей девушкой?

- Забирай свою девушку скорее, и исчезните оба, - посоветовал ему Рудик.

- Рудик!.. - не находя других слов, возмущенно повторил Эрик

Тот положил руку ему на плечо, чуть ли не за шкирку взял.

- Идем, Эрик, тебе нужно переодеться.

- Суссе, - Эрик беспомощно оглянулся, - извини за эту сцену...

Но Николас уже схватил Суссе за локоть и уводил прочь, склонившись к ее уху и что-то гневно ей втолковывая.

Сопровождаемые жадным перешептыванием невольных свиделей этих разборок, Эрик и Рудик тоже удалились в артистическую уборную.

- Я понимаю, - начал Эрик, захлопнув дверь, - что тебе, наверное, надоело вести себя по-человечески, это неудивительно, ты столько времени героически держался в рамках приличий… Но ты мог бы закатить сцену одному мне, а не позорить меня перед всем театром.

- Может быть, это тебе не следовало сосаться с какой-то бабой прямо у меня на глазах, а, любовь моя? - прошипел Рудик сквозь зубы.

- У тебя больное воображение. Это был просто дружеский поцелуй. - Эрик смочил и намылил губку под краном и принялся умываться. - У меня щеки были в гриме, поэтому она поцеловала меня в губы, только и всего. С чего все всполошились, я не понимаю.

- По-твоему, я слепой? Или умственно отсталый? - в голосе Рудика зазвучали опасно-ласковые нотки. Он подошел к Эрику сзади, глядя в зеркало поверх его затылка.  - Думаешь, я не вижу, как эта сучка, выпучив глаза от недотраха, все время вертится вокруг тебя и по первому знаку с радостным визгом прыгнет в нашу постель? И как ты милостиво поощряешь эти танцы?

- Похоже, ты считаешь, что я такой же, как ты, - Эрик плеснул на салфетку лосьон и протирал глаза. Рука слегка дрожала. - Нет, детка, бывают и нормальные дружеские отношения. В том числе с женщинами. Но тебе это, я знаю, не доступно.

- Тебе не обязательно так отпираться, - Рудик обнял его сзади и крепко сцепил руки у него на талии. - Я ведь сказал, что ты можешь ее трахнуть, но только так, чтобы я оставался для тебя на первом месте, как ты на первом месте для меня. Если для тебя это вдруг станет чем-то… настоящим, я вас обоих порешу. Но если ты просто развеешься немного, я не против, честное слово. - Он прижался щекой к спине Эрика, который продолжал стирать грим, будто не замечая этих маневров. - Я тут подумал и решил, что тебе в самом деле надо с кем-то проводить время, когда мы не можем быть вместе. Иначе ты сходишь с ума, пишешь дурацкие письма, на которые я устал отвечать: “Эрик, все хорошо, я люблю тебя”, горстями жрешь свои таблетки и попадаешь в больницу… Видишь, как я о тебе забочусь?

- Я тронут до слез, но вообще-то мне, как и Суссе, не нужны твои благословения. Если я захочу с кем-то переспать, то пересплю. Но в данном случае я не хочу, вот и все.

- О-о-о, как мы заговорили! - промурлыкал Рудик, крепче стискивая бока Эрика. Того передернуло от нехороших предчувствий. С таких коварно-нежных интонаций начинались их самые яростные ссоры, с хватанием за кухонные ножи, поломанной мебелью, хлопаньем дверями и беготней друг за другом по ночному городу. Но в то же время это было так… интересно. Рудик, кажется, просто не умеет выяснять отношения иначе. - Ну да ладно, мое разрешение у тебя есть, а дальше смотри сам. - Он пробежал пальцами по пуговицам полосатого жилета слуги Жана, расстегивая их.

- Рудик!.. - строго сказал Эрик, безуспешно стараясь отцепить от себя его руки.

- Милый… Из-за этой сучки я не успел рассказать тебе, как мне понравился спектакль. Это было по-настоящему жарко. Я просто сам не свой! - Рудик прижимался к нему всем телом, терся об него, горячо дышал ему в ухо.

- Отстань.

- Ну давай, любовь моя, ну пожалуйста!.. Мне так понравилась сцена на кухонном столе. И как Жан срывает с Юлии одежду. Мне орать хотелось, так я мечтал быть на ее месте. Может, попробуем, м-м-м? Убери эти склянки со стола у зеркала.

- Послушай, - Эрик сердито повел плечами, вырываясь, - я вообще-то не в настроении. Если ты хочешь сделать мне приятное, пойди и извинись перед Суссе.

- Вот еще, извиняться перед этой проституткой. Пусть радуется, что ушла живой и здоровой. Забудь о ней. Я не хочу, чтобы ты о ней думал, когда я с тобой. Эрик!..  - обиженно воскликнул Рудик, когда любовник сердито отшвырнул его от себя. - Опять ты за свое?

 

***

Но дома Эрик, разумеется, в конце концов сдался. Он отверг несколько подкатов во время обязательного массажа, но, когда Рудик подошел к нему, сидящему в кресле и угрюмо изображающему чтение книги, в длинной пушистой шубе, надетой на голое тело, это оказалось слишком.

Эрик взялся за полу шубы и потянул его к себе. Рудик издал смешок, мимолетно прижался к лицу Эрика обнаженной грудью, но тут же отстранился.

- Ты уже передумал? А я тоже передумал.

- И поэтому ты так вырядился? - насмешливо спросил Эрик, но остался сидеть на месте, решив, что трогать поганца не будет, хотя руки так и тянулись.

- Может, я просто не могу решить, жарко мне или холодно. Отойдешь от камина - зуб на зуб не попадает. Подойдешь - так и пышет. - В подтверждение Рудик остановился перед камином, лицом к огню и спиной к Эрику, распахнул шубу и оголил одно плечо. Отблески огня подчеркивали играющие под гладкой кожей мышцы, плавность и округлость очертаний плеча. Рудик вздохнул полной грудью и прижался щекой к воротнику, пощекотал обнаженную шею пушистым мехом.

У Эрика от такого зрелища пересохло во рту, а кровь разом прилила к паху. Ужасно не хотелось сдаваться так легко, особенно после безобразной сцены, после того, как Рудик оскорбил бедную Суссе… А ведь когда-то он умел держать Рудика в черном теле, насмешливо отсекая все его поползновения, отчего Рудик делался только еще изобретательнее, бесстыднее и соблазнительнее… Но поздно вспоминать об этом, он уже встает (и забытая книга падает с его колен), приближается к камину, обнимает чудовище, целует его шею и оголенное плечо. Одна его рука скользнула по груди и животу Рудика ниже, но тот бдительно запахнул шубу, не позволяя себя касаться.

- Ты, значит, больше не хочешь, чтобы я извинился перед этой пиздой Суссе? - уточнил Рудик.

- Еще раз назовешь ее каким-нибудь гнусным словом…

- И что будет?

Одна рука Эрика легла на горло Руди и слегка сжала.

- Детка, не зли меня.

- О! - Рудик часто задышал и довольно зажмурился. - Люблю, когда ты злишься. Итак, эта пизда, которая так и норовит потрясти сиськами у тебя под носом... - он внезапно умолк, потому что пальцы Эрика сильнее сжались на его горле. Эрик чувствовал под натянувшейся кожей какие-то чрезвычайно хрупкие и деликатные хрящики, судорожную пульсацию артерии аккурат под его большим пальцем. Рудик настороженно замер и никак не мешал Эрику наконец прижаться губами к плечу, а свободной рукой зарыться в складки меха и нащупать стоящий член. Как быстро, однако, Рудик дошел до кондиции.

- Сними уже эту проклятую шубу, - приказал Эрик, и Руди, сделавшийся вдруг поразительно послушным, двинул плечами и позволил куче меха тяжело упасть к их ногам. Переступив через мех, Рудик насколько позволяла зафиксированная шея, прогнулся назад и приглашающе потерся задницей об Эрика. Руки, однако, не распускал.

- Мне так нравится, когда ты меня держишь за шею, - прошептал он, с трудом выдыхая слова. - С ума сводит…

- Ах, нравится!.. - Эрик сжал пальцы еще сильнее, и по телу Рудика пробежала волна мелкой дрожи.

Вот ведь странная тварь, его одергиваешь, наказываешь и душишь, а он доволен и страстен. Обращаешься с ним хорошо и нежно - дерзит и смотрит налево.

- Встань на колени, - сказал Эрик, по-прежнему придерживая Рудика за шею, пока тот в самой похабной, нарочито покорной манере выполнял его требование. - Значит, нам нравится удушение, да? - он опустился на ковер сзади. - Сначала нам нравились наручники, теперь еще и это. Как называются такие люди, как ты, тебе известно, Рудик?

Он нашел на полу кожаный пояс от шубы и накинул скользящую петлю на шею Рудика. Тот заметно забеспокоился. Возможно, беспокойство было наигранным, но Эрику хотелось думать, что настоящее.

- Милый… - жалобно прошептал Рудик.

- Сейчас, моя любовь, сейчас мы займемся тем, что тебе так нравится... Только где же вазелин? Неужели ты не принес? Разделся догола и вертел передо мной задницей, позируя у камина, а о самом важном не подумал? Придется вылечить тебя еще и от забывчивости.

- В кармане шубы, - быстро выпалил Рудик.

- Правда, что ли? Доставай скорее, пока я не потерял терпение.

Рудик послушно потянулся к шубе, валяющейся всего в двух шагах, но петля на горле не пускала.

- Что такое? - ласково уточнил Эрик. - Где же вазелин? Или он тебе не нужен? Хочешь всухую? Как скажешь, мой мальчик, все для тебя.

Он расстегнул молнию на брюках, и в этот момент Рудик, опасно натянув петлю, все-таки дотянулся до шубы и нашарил в кармане банку. Он почти потерял сознание от недостатка кислорода, его лицо побелело, но как же у него стоял.

- Давай сам, - велел Эрик. - У меня руки заняты, не видишь, что ли?

- Эрик, мне же неудобно в таком положении. Убери эту штуку, и пойдем в кровать, - заныл Рудик, воспользовавшись некоторым ослаблением петли.

- Тебе все-таки не нужна смазка? - уточнил Эрик.

Рудик жестом показал, что все-все, согласен. Но и тут не преминул сжульничать. Зачерпнув пальцами вазелин из банки, он прогнулся назад и обхватил пятерней член Эрика, вкрадчиво заскользил по нему ладонью, размазывая тающую субстанцию по всей длине. Но Эрик сразу пресек это, предупреждающе натянув пояс и заставив Рудика мучительно закашляться.

- Я что-то не припомню, я разрешал тебе меня трогать?

- Но ты хочешь меня. Я же все чувствую, - просипел Рудик, нетерпеливо качнув задницей. - Ну, давай уже…

Он явно рассчитывал, что перейдя к делу, Эрик сразу забудет про этот дурацкий ремень. Но Эрик только засмеялся. Он, конечно, хотел, но еще больше ему хотелось, чтобы Рудику было больно и страшно, чтобы он перестал так блестеть глазами и бесстыдно облизываться. Слишком часто Рудик не моргнув глазом мучал его самого - пусть не физически, но душевные муки и грызущие сомнения были куда хуже.

- Позаботься о себе сначала, - сказал он. - Сам. Покажи мне.

Всхлипывая и морщась, Рудик еще раз зачерпнул вазелин и  смазал себя - раз, другой, пока Эрик не сказал “достаточно”.

- А теперь прогнись сильнее, локти на пол, - велел он.

Рудик попытался, но проклятый ремень опять не пускал.

- Ну? - Эрик довольно улыбнулся, даже не пытаясь ослабить натяжение. - В чем дело? Не хочешь трахаться? Детка, уж не заболел ли ты? Я за тебя волнуюсь.

Рудик кое-как уперся локтями в пол. Он часто, с присвистом дышал, у него побелели даже губы, а в глазах появился долгожданное жалобно-просящее выражение, которое Эрик так любил наблюдать два года назад, когда Рудик только-только начинал преследовать его своим обожанием.

- Прогнись, - повторил он. - Еще ниже. Ты ничего не получишь, пока не ляжешь как следует.

Рудик со стоном утвердился в более-менее подходящем положении, уткнувшись лбом в руки.

- А сейчас проверим, как ты себя смазал, - Эрик одним пальцем провел между его ягодиц, проверяя, хорошо ли скользит.

- Нет, - прошептал Руди истерически, - нет-нет-нет, я больше не могу ждать, пожалуйста, Эрик, пожалуйста…

- Да что ты говоришь, мой бедный крошка? - ласково изумился Эрик. - Куда торопиться? Я же еще даже не проверил, готов ли ты.

Ответом ему были умоляющие всхлипы и сдавленные рыдания. После каждого его прикосновения, даже случайного, у Рудика начинались настоящие конвульсии.

Эрик и сам кусал губы и считал вдохи, стараясь держать себя в руках. Не торопясь надавил двумя пальцами на скользкое и блестящее от смазки отверстие, даже не пытаясь проникнуть глубже. Бедный Рудик просительно стонал и извивался как на раскаленной сковородке, но не смел помочь себе рукой.

- Неплохо, - заключил наконец Эрик. - Будем считать, что ты справился и заслуживаешь приз.

Борясь с собственным нетерпением, он взял Рудика за бедра и засадил ему. Ремень пришлось выпустить, но Рудик этого, кажется, не заметил и боялся даже пошевелиться, чтобы не задушить себя. Смирный, запуганный и послушный Рудик был удивительно приятным партнером, который не возражал, не капризничал, не командовал, обнимая подушку, как это он любил: “Ты что заснул? Давай, засаживай бодрее, а то я тоже сейчас засну от этого массажа!”  Теперь он был счастлив всему, что с ним делали, лишь бы Эрик не останавливался слишком надолго, погрузившись на всю длину. Но Эрик замирал всякий раз, давая себе секунду, чтобы выровнять дыхание. Тогда Рудик начинал жалобно ахать, напрягаться и хотя бы на несколько миллиметров вскидывать бедра, желая хотя бы таким образом усилить контакт. Наконец он кончил, но не изменил положения тела ни на волосок, пока Эрик тоже не получил удовольствие.

С удовлетворенным вздохом отстранившись, Эрик похлопал Руди по заду.

- Умница. Можешь расслабиться.

Рудик со стоном распластался ничком на полу, на мятой шубе, приходя в себя. Наконец он заметил, что петля больше не сжимает его шею, и осторожно стянул ее через голову, открыв взору Эрика багровую полосу на горле, которая назавтра наверняка станет черной.

- Это было сказочно, - сказал он все еще глухим, прерывающимся голосом. Глаза были заплаканные, но на губах дрожала безумная улыбка. - Я чуть не сдох под тобой. У меня нет слов. Я хочу так еще. Тогда я точно сдохну, но я хочу, чтобы ты продолжал трахать меня даже мертвого.

Эрик помотал головой.

- Рудик, ты гребаный извращенец. Есть хоть какой-то вид секса, который не приводит тебя в восторг?

- Когда ты меня просто полчаса облизываешь как леденец и больше ничего, - Рудик подобрался к нему поближе и утомленно и доверчиво положил голову ему на колени. - Терпеть не могу.

 

***

На следующий день Эрик разговаривал по телефону - по-датски, поэтому можно было не прятаться и не понижать голос, несмотря на то, что полуодетый Рудик фланировал поблизости, щеголяя черной, как у висильника, полосой на шее.

- Суссе, я хотел бы извиниться за вчерашнее.

- Дорогой, это я должна извиниться. Очень глупо было лезть к тебе целоваться…

- Нет, вовсе нет. По-моему, в этом не было ничего такого, просто Рудольф в своем репертуаре - бешено ревнив и все понял по-своему. И он, к прискорбию моему, ужасно плохо воспитан. Но вообще он не злой, поверь, наутро он никогда не помнит плохого… - Эрик осекся,  потому что Рудик попытался было взгромоздиться ему на колени. Но на шатком стульчике возле телефонного аппарата это было неудобно, и Рудик с недовольным видом снова принялся расхаживать по комнате, ища себе другое занятие, раз уж Эрик не обращает на него внимания.

Суссе на другом конце провода нервно захихикала.

- Проблема в том, что Николас понял это так же, как и Рудольф.

- О господи. Надеюсь, вы не поссорились из-за этого?

- Мы уже помирились, не волнуйся.

- Ну… тогда все в порядке? Ужасно глупо вышло. Но мы-то с тобой знаем, какие у нас на самом деле отношения, правда? И не позволим никому нас смутить или поставить в неловкое положение.

- Разумеется, дорогой. - Повисла секундная пауза, и голос Суссе прозвучал чуть суше чем обычно.  - Я помню свое место.

 

***

Вечером, когда Эрик уже лежал в постели, Рудик забрался к нему, красноречиво набросив на шею один из его галстуков, полностью развязанный. Сознательно или по наитию, но он выбрал любимый галстук Эрика - светло-серый в бирюзовую асимметричную крапинку.

- Тебе что, мало?! - Эрик попытался снять шелковую ленту с шеи Рудика, но тот крепко в нее вцепился.

- Ну Эрик, ну пожалуйста! Это просто охренительно. Если бы ты знал... - Рудик дрожал от возбуждения. - Перед глазами темно и яркие вспышки, кровь стучит, ты как будто сейчас или кончишь, или просто сдохнешь, оттого что сердце лопнуло, и когда все-таки кончаешь, тебя как будто на Луну уносит! - Он склонился над лежащим навзничь Эриком и быстро поцеловал. Его губы обжигали до боли. - Хочешь сам попробовать?

- Блядь, нет! - Эрик дернулся из-под него, испугавшись, что Рудик все равно решит осчастливить его. Но тот, как обычно, заботился в первую очередь о собственном удовольствии и только засмеялся.

- Когда-нибудь ты решишься, любовь моя. А пока поиграй со мной. Ну давай. Давай-давай-давай! - нетерпеливо ерзая, Рудик вложил в руки Эрика концы галстука. - Скажи, это же невероятно, что у нас даже спустя три года происходят такие прорывы в области секса? Кажется, что лучше быть уже не может, но мы каждый раз что-то придумываем. Все потому, Эрик, что ты просто фантастический любовник, лучший в мире.

- Детка, этот галстук не годится, - рассудительно сказал Эрик, пропуская между пальцами холодный искрящийся шелк. - Ты видишь, как он скользит? Это опасно, ты слишком сильно дернешься, а я не успею среагировать - и конец.

- Тогда это будет еще более… по-настоящему. Не в куклы же играем, ей-богу. Эрик! Я хочу! Хочу почувствовать эту опасность! - Рудик сдернул с них обоих одеяло и скинул его с кровати. Затем оседлал бедра Эрика, выхватил у него из рук ленту галстука и лихо затянул у себя на шее какой-то кривой узел. - Скорее трахни меня.

“Надо наконец научить его нормально завязывать галстук”, - такова была последняя связная и разумная мысль Эрика в тот день.

 

***

Но настал день, когда Рудик, как и собирался, улетел в Лондон, и снова пришла кромешная тоска, мрачные подозрения (чем там занимается Рудик, кроме как танцует “Ромео и Джульетту”?), мучительные порывы каждый вечер звонить Гослингам, дабы проверить, ночует ли Рудик дома… Мысли о том, что пора все это закончить.

- Эти недели, когда он был тут, были как отпуск, - говорил Эрик Суссе. - Вернее, как увольнительная с фронта. Ты наслаждаешься мирной жизнью и семейным счастьем, но знаешь, что скоро тебе опять предстоит вернуться в ад. И вот это случилось.

- Потом вы снова встретитесь, и опять наступит счастье, - отозвалась Суссе слегка скучливо. Она теперь всячески показывала, что страдания Эрика, по ее мнению, ничего не стоят.

- Нет же, Суссе, нет. За несколькими днями счастья всегда следуют долгие месяцы боли и одиночества. Да, в это почти невозможно поверить, что так живут два взрослых человека… Но это так.

- Но я ничем не могу помочь тебе, Эрик, пойми. Только ты сам можешь взять себя в руки, если по-настоящему захочешь.

Но все-таки Суссе именно что помогала. Только ее постоянное присутствие рядом скрашивало дни Эрика, не позволяя слишком много времени посвящаять выматывающим душу самокопаниям и бутылке виски. Они вместе посещали вернисажи и кинопоказы, Эрик приходил на спектакли Суссе. Один раз они были даже на хоккейном матче, потому что туда захотел Николас, а Суссе не смогла отвертеться от сомнительного удовольствия сопровождать его и взяла с собой Эрика, чтобы хоть было, с кем поболтать. Николас, кажется, был не в восторге, ну да так ему и надо, нечего таскать даму на мероприятия, не представляющие для нее интереса.

Прошел еще месяц, и Рудик оказался еще дальше от Эрика - улетел в Сан-Франциско. Впрочем, Эрик тоже не сидел на месте, ему предстояла “Жизель” в Париже, и вскоре он покинул Копенгаген, нежно простившись с Суссе.

 

Париж. 1964 год

 

После почти трех месяцев в сумрачном зимнем Копенгагене Эрик не уставал любоваться просыпающимся весной Парижем. Здесь по утрам его будило солнце, яркое и теплое, тротуары подсохли, зазеленела первая травка, и было так приятно по вечерам в одиночестве гулять по бульварам, подолгу простаивать на мостах, глядя на бегущую воду, курить на скамейке в Люксембургском саду. А когда на город падала темнота и загорались огнями Лувр и Дворец правосудия, заходить в дружелюбно распахнутые двери баров, чтобы выпить стаканчик виски на сон грядущий. Все это умиротворяло, и Эрик удерживался от того, чтобы думать о Рудике или писать ему слишком часто, ограничиваясь тем, что отвечал на его письма и не более. И даже снова начал весело исправлять и комментировать орфографические ошибки в этих письмах, чего не делал уже давно.

Суссе он послал открытку и в ответ получил послание, в котором она сообщала, помимо всего прочего, что они с Николасом расстались. О причинах было сказано крайне скупо, якобы Николас оказался слишком большим собственником, но Эрик заподозрил, что дело в нем самом, вернее, в том, что Суссе уделяла ему слишком много внимания. Но не гнать же ему Суссе? Она взрослая девочка, и если ей интересно проводить время с Эриком, это проблемы зануды Николаса. В сущности, он и не казался Эрику подходящей парой для Суссе. Они вместе учились в Королевской драматической школе, но если Суссе играла в театре и серьезных фильмах, то Николас нашел призвание в том, что снимался в рекламных роликах и озвучивал передачи на радио, и не мечтал о большем. За пределами профессии его интересы тоже были самыми заурядными, поговорить с ним было не о чем, и, в общем, он не блистал ничем, кроме смазливой рожи, хорошей фигуры и тщательно отрепетированной голливудской улыбки.

Однако дружеский долг однозначно велел утешить Суссе, и Эрик немедленно позвонил ей. Суссе оказалась более опечаленной, чем он ожидал. Возможно, дело усугубляли помехи на линии, но ее далекий голосок звучал совершенно безжизненно, без следа былой энергии и силы.

- Бедная Суссе, - сказал Эрик, - я и подумать не мог, что он так много значил для тебя. Прости, но это выглядело как ни к чему не обязывающий романчик.

- Я сама от себя не ожидала, - ему показалось, или Суссе всхлипнула. - Представь себе, из-за этого я потеряла роль в “Падших ангелах”*. Я репетировала, но у меня ничего не получалось, потому что я не могла ни о чем думать, только жалела себя. Свенсен** - он ставит у нас этих треклятых “Ангелов” - это заметил, сперва просто сделал мне несколько замечаний… Но в конце концов заявил, что ему не нужна тут бледная тень. Так что я еще и без работы. - Суссе наконец заплакала.

[* Комедия английского драматурга Ноэла Кауарда

** Торбен Антон Свенсен (1904-1980) - в де годы главный режиссер Королевского драматического театра]

- Дорогая, - ответил Эрик самым ангельским голосом, на который был способен, - поверь, это к лучшему, что ты не сыграешь в “Падших ангелах”.  Душевное смятение очень мешает на сцене. Поверь мне, я знаю о чем говорю, я уже который год не в состоянии танцевать нормально. Сначала тебе нужно восстановиться.

- Я не могу, - вздохнула Суссе, судя по звукам в трубке, утирая слезы. - Я как будто в болото провалилась, барахтаюсь и тону. Ох, Эрик, хорошо, что ты у меня есть и хоть с тобой я могу поговорить…

- Знаешь, что? - ему вдруг пришла в голову счастливая мысль. - Ты когда-нибудь была в Париже?

- Нет, - настороженно и удивленно отозвалась Суссе.

- Приезжай ко мне, - Эрик ощущал веселый азарт, как перед прыжком с вышки. - Отвлечешься, сменишь обстановку, начнешь наслаждаться жизнью. Здесь сейчас весна, не то что у нас там.

- Ой. Это так неожиданно… Но что я буду делать в Париже? Ты, наверное, занят целыми днями. Я буду совсем одна…

- Когда я буду на репетициях, ты сможешь ходить по магазинам. Если бы ты видела улицу Риволи!.. Даже я не могу устоять. А потом я буду присоединяться к тебе, и мы как порядочные туристы обойдем Лувр, посетим гробницу Наполеона, заберемся на Эйфелеву башню… Что еще полагается делать?

- Ох, Эрик… - голос Суссе все еще звучал недоверчиво, но в нем появилась робкая надежда. И плакать она перестала. - Но я правда не хочу быть тебе обузой… Если ты это из жалости - не надо.

- Какая жалость, о чем ты? Я просто хочу устроить тебе каникулы.

- А что скажет Рудольф?

- Плевать на него. И вообще, он в Америке, если ты боишься встречи с ним.

Суссе еще немного посопротивлялась, но вскоре ответила согласием.

 

***

Для удобства Эрик забронировал для Суссе номер в том же отеле поблизости от Оперы, в котором жил сам. Когда она прилетела, он был на репетиции, но, едва освободившись, поспешил к ней, и они отправились на долгую прогулку, закончившуюся далеко заполночь.

Ни до Лувра, ни до Эйфелевой башни они так и не добрались, зато обошли весь Марэ, ничего не планируя, просто бредя куда глаза глядят, от какой-то древней церкви, гулкой и холодной, до модного бара, полного американских туристов; от кондитерской, в которой Суссе отвела душу и умяла три пирожных с кремом со словами, что, раз ее лишили роли, она может себе позволить растолстеть, до изысканно оформленного и безумно дорого цветочного магазина, в котором Эрик купил для нее букетик фиалок, чтобы приколоть к воротнику пальто; от антикварной лавочки до тихого ресторана, в котором они заказали поздний ужин и выпили, пожалуй, слишком много вина.

От вина ли, от долгой прогулки, от новых впечатлений - Суссе заметно повеселела, расслабилась и благодарно сжала ладонь Эрика:

- Не знаю, как тебя благодарить за всё это, - она сделала широкий жест рукой, чуть не потеряла равновесие и с хихиканьем привалилась к его плечу. - Но знаешь, что? Ты так и не показал мне настоящий парижский разврат.

- Дорогая, боюсь, тебе не понравятся здешние злачные места, - удивился Эрик, аккуратно приобнимая ее за плечи. - В Париже к этому относятся довольно буднично, ничего особенно красивого или экзотического в районе красных фонарей ты не увидишь.

- А ты, я смотрю, говоришь со знанием дела, - протянула Суссе, толкнув его плечом.

- Брось.

- Да ладно, у тебя тон гурмана. Все обошел и оценил?

- Просто я пару лет назад снимал квартиру там неподалеку.

- Ага! Специально выбрал этот район? Поближе к развлечениям? А траву там можно достать?

Эрик не стал вдаваться в подробности и объяснять, что требовалось жилье неподалеку от дома Сони и репетиционного зала что эту квартиру как раз Соня и нашла, что с ним тогда был Рудик, который от него не отлипал и еще не твердо стоял на ногах на Западе…

Дорогу к одному стриптиз-бару, мимо которого они проходили каждый день на пути в студию и обратно (и в который Рудик однажды завернул, преодолевая слабое сопротивление Эрика), он помнил твердо и, поскольку Суссе настаивала, в конце концов согласился отвести ее туда. Они попали как раз в антракт между вереницей шоу, которые шли тут от заката до рассвета.  Посетителей было мало - во всяком случае, меньше, чем девиц в одном белье, которые разгуливали по залу, вертели задницами и клянчили выпивку (насколько можно было разобрать их английский). Эрик слегка опасался, как будет принята тут Суссе, все-таки подобные места по большей части не для женщин. Но ее встретили абсолютно равнодушно, как обычного посетителя, и упрашивали ее, как и Эрика, купить девушкам по коктейлю. Суссе обычно не отказывала, и ее благодарили, вертясь вокруг ее стула и задевая ее бедром или грудью.

- Может быть, мне стоит попробовать с девушкой? - вслух задумалась Суссе, стащив у Эрика сигарету.

- Возможно, это не такая плохая идея, - он поднес ей зажигалку, и Суссе обхватила пальчиками его запястье. - Девушки тоже бывают хороши. Разумеется, когда они чуть посвежее, чем эти.

- Да что ты вообще знаешь о девушках?

- Довольно много, - лаконично ответил Эрик, глядя в свой стакан в раздумьях, можно ли это пить.

- Серьезно? - Суссе даже поперхнулась. Она-то пила без колебаний. - Но я думала, ты…

- Я заметил, что сейчас вроде как принято выбрать команду и играть за нее всю жизнь, но, когда я начинал, людей еще не разводили по стойлам. Я вообще очень мало знал о том, как что принято. И просто спал с теми, кто мне нравился, не терзаясь из-за того, кто это был.

- Ну и аморальный ты тип, - изрекла Суссе. - Настоящий распутник. - И надолго впала в нетрезвую задумчивость.

 

***

До отеля они добрались на подгибающихся от усталости и выпивки ногах. Хихикая как идиоты, хватаясь друг за дружку, спотыкаясь о пороги и с заносами на поворотах, завалились в холл. Ночной портье профессионально не заметил подвыпивших постояльцев и, стараясь быть невидимкой, сунул в руку Эрику ключи от обоих номеров. Кое-как загрузившись в лифт, они громко вспоминали, на какой этаж им надо попасть.

Наконец лифт доставил их, куда было нужно, и Эрик галантно проводил Суссе до двери ее номера, прежде чем отправиться к себе.

- Разбудить тебя к завтраку или пощадить? - спросил он, вложив ключ в ее мягкую теплую ладошку.

- Разбуди. Только… - Суссе запнулась, Эрик по ее лицу видел напряженную работу мысли.

- Только что? Твой завтрак будет состоять из одного алкозельцера и начнется после полудня?

- Предсказание, основанное на богатом опыте? - Суссе погрозила ему пальцем, но тут же сама рассмеялась и потянулась, чтобы чмокнуть Эрика в щеку. - Спокойной ночи.

Он не уловил, как так получилось, что поцелуй, нацеленный в щеку, попал ему в губы, и кто из них сделал первый шаг к этому. Их губы соприкоснулись очень нерешительно, и Суссе сразу же отстранилась, но не до конца. Ее лицо по-прежнему было так близко, что он слышал и ощущал ее дыхание. Смущенной или испуганной Суссе не выглядела, скорее, внимательной и настороженной, готовой немедленно среагировать на любой исход событий. “Почему бы и нет?” - подумал Эрик. Сама драматургия этого вечера с романтической прогулкой по Парижу требовала именно такого финала. И он поцеловал Суссе сам, уже по-настоящему, чувствуя во рту вкус ее помады, скользя рукой по колючей шерстяной ткани ее пальто, чтобы обнять за талию.

Суссе подалась назад, и ему показалось, что она хочет отстраниться. Но нет, крепко удерживая Эрика за плечо, она лишь попятилась к двери своего номера и попыталась не глядя вставить ключ в замочную скважину. Эрик помог ей, накрыв ее руку своей. Ключ повернулся неслышно и легко, и дверь распахнулась несколько неожиданно для обоих, когда Суссе как раз прислонилась к ней спиной. Они неловко ввалились в номер, едва не загремев на пол, и сами же негромко засмеялись над этим. Эрик, не выпуская Суссе из объятий,  захлопнул дверь ногой, и они оказались в темноте.

Не успел он сказать что-либо, подобающе случаю, как почувствовал, что Суссе быстро и молча расстегивает на нем пальто и нащупывает узел галстука, тем самым вполне определенно демонстрируя намерения.  Ему оставалось только соответствовать, и он тоже быстро снял с нее пальто и бросил на спинку темнеющего в темноте кресла. Пальцы нащупали застежку-молнию на спинке ее платья. Суссе со слабым вздохом запрокинула голову, Эрик прильнул губами к ее шее, восхищаясь нежностью и тонким благоуханием кожи. С Руди все было иначе, Руди даже парфюм таскал у него, не утруждая себя выбором собственного запаха. А Суссе пахла весенними цветами. Этот запах усилился, когда платье спало до пояса. Он исходил от мягких кружев ее белья, поднимался из ложбинки между ее округлыми грудями. Эрик скользнул губами по нежному плечу, удержавшись от искушения впиться зубами: это все-таки оставим для Рудика.

Но и Суссе не стояла столбом, а продолжала быстро и на удивление ловко для нетрезвой барышни стаскивать с Эрика одежду. Все-таки это поколение очень смелое, не то что девушки, с которыми Эрик имел дело в юности... Выпутавшись из рукавов рубашки, роняя на пол запонки (вспомнить бы утром, в какой части номера это случилось!), Эрик обнаружил, что его ласково, но целенаправленно подталкивают к кровати. Как когда-то Рудик с лихорадочным, жадным блеском в глазах, сладкими речами на устах, нетерпеливыми руками подталкивал его к кухонному столу. Если Эрик действительно хочет начать новую жизнь, то нужно прекратить быть заложником чужих желаний. Командовать парадом будет он, отныне и навсегда, тем более, Суссе девушка, а не мужчина. Хоть с этим-то должно быть проще.

Он подхватил Суссе на руки.

- Боже, Эрик!.. - ахнула она, болтая ножками в чулках, чтобы сбросить платье, которое уже болталось где-то в области колен. Ее рука томно обвилась вокруг его шеи. Снова этот нежный весенний запах духов, щекочущая мягкость ее волос.

[Женское белье 1960х]

Он опустил ее на кровать, она потянула его за собой, и он лег в ее объятия, теплые, мягкие, обволакивающие. И опять все происходит не так, как с Рудиком. На него не набрасываются оголодавшим зверем, от него не требуют исполнять акробатические номера или изображать отбойный молоток. Суссе выгнула спину, позволяя ему добраться до застежки чулочного пояса у нее на спине. Мелкие крючки выскальзывали из пальцев, все-таки в таких делах важна практика, но Суссе помогла ему, заводя руки под спину и выгибаясь еще сильнее, так, что их тела словно сами собой нашли нужное положение, прилаживаясь друг к другу. Расстегивание всех крючков - это тоже, между прочим, увлекательная, очень изысканная и возбуждающая игра, предоставляющая столь возможностей как бы нечаянно и мимолетно задеть пальцами какое-нибудь нежное местечко. Лодыжки Суссе скрестились у него на пояснице. Наманикюренные ногти впились в его плечи. А ведь он еще даже не успел ее до конца раздеть. Но это все неважно, неважно. И вот они уже соединяются, сцепляются, она жмурится, приоткрывает рот, затем кусает губу. Значит, он все делает правильно. Он старался быть аккуратным и внимательным, ведь они с Суссе еще совершенно не знают друг друга с этой стороны. Но дурное влияние дорогого Рудика оставило свой след, ведь он признавал только один вид секса: “Сильнее, блядь, сильнее, еще, не останавливайся, да, да, да...” И Суссе приходилось придерживать его за плечи, шепотом просить: “Ш-ш-ш, подожди”. Эрик разочарованно морщился, честно старался быть джентльменом, но стоило Суссе перестать его удерживать, снова терял голову. Но в какой-то момент Суссе или смирилась, или вошла во вкус - и перестала протестовать.

- Прости, - сказал он ей потом, когда они просто лежали, обмениваясь ленивыми поцелуями, - в следующий раз я постараюсь быть нежнее. Я просто… не смог остановиться.

- Не надо извиняться, - хихикнула Суссе. - Это было слегка неожиданно, вот и все… Мне казалось, ты будешь нежен как ангел.

- Я умею быть нежным как ангел! - поклялся Эрик, приподнявшись на локте и наклоняясь над ней.

- Да ну?

- Честное слово!

- Завтра вечером попробуем проверить?

- Только завтра вечером? Современная молодежь ни на что не годится.

- Я просто устала сегодня, у меня был очень долгий день... - Суссе говорила как в полусне. Она нежно привлека Эрика к себе, зарылась пальцами в его волосы. - Завтра я задам тебе жару.

- Ну-ну, - ухмыльнулся он и накрыл ладонью ее грудь, однако Суссе не откликнулся.

- Сказать тебе, - пробормотала она уже совсем сквозь сон, - зачем я пришла к тебе в ту ночь, после королевского приема?

- А я знаю, - Эрик лениво поцеловал ее в плечо. - Ты хотела того же, чего и сегодня. Но, увы и ах, вместо этого тебе пришлось тащить в больницу обдолбанный полутруп.

 

***

- Эрик! - сквозь сон он почувствовал, как его энергично трясут. - Прости, если я разбудила тебя зря, но уже одиннадцатый час… Я не знаю, может, тебе пора в театр?

- Дерьмо!..

Вообще-то Эрик был готов произнести более грубое слово и прикусил язык только в последнее мгновение, вспомнив, что находится в обществе дамы. Еще одна часть наследия Рудика, которое придется изживать, - привычка к сквернословию по любому поводу. Рудик умел с помощью какой-то полудюжины слов выражать сложнейшие чувства и идеи, на описание которых у философов уходили многие тома ученых трактатов, и Эрик, изысканный джентльмен Эрик, близко пообщавшись с ним, сам не заметил, как начал выражаться в такой манере, что самый опустившийся из грузчиков Рефсхалеэна*, послушав его, посмотрел бы укоризненно и посоветовал вымыть рот с мылом.

[* В то время - промышленная гавань Копенгагена ]

Эрик виновато глянул на Суссе, уже причесанную, накрашенную, облаченную в шелковый халатик, склонившуюся над ним.

Боже всевышний, неужели он в самом деле ее трахнул?

- Так я и думала, - она и бровью не повела. - Я рискнула заказать нам завтрак в номер. Кофе с круассанами или кофе с овсянкой?

- Дорогая… - Эрик выбрался из постели, преодолев смущение от собственной наготы при свете дня. - Прости, но мне не до завтрака, я опаздываю на репетицию.

На класс он уже опоздал. Обычно портье будил его звонком, но в этот раз он не знал, что Эрик ночует не у себя.

Пока Эрик торопливо одевался, шарил по полу в поисках запонок (безуспешно) и пытался сообразить, успеет ли он заскочить к себе переодеться, Суссе с ногами забралась на кровать и следила за ним внимательно-задумчивым взглядом.

- Эрик, я понимаю, ты очень спешишь. Или тебе надо сперва всё обдумать, и ты просто не готов сейчас разговаривать… Но я хочу, чтобы ты знал: я не собираюсь после вчерашнего выставлять тебе никаких требований, условий или чего-то подобного. Мы можем делать вид, что ничего не было. Без проблем.

Эрик на мгновение замер, вдевая руки в рукава мятой рубашки. Он действительно толком не знал, как ему теперь быть с Суссе. Ночью, когда он был подшофе, ему казалось, что он готов начать новую жизнь, но при свете утра, как водится, все выглядело иначе, гораздо сложнее. Если быть совсем честным, он уже начал прикидывать, нельзя ли в самом деле отыграть назад и делать вид, будто ничего не было. Просто спонтанный дружеский секс. Ну, все равно как задремать вдвоем на одном диване. Ведь Рудик клянется и божится, что в этом нет ничего предосудительного.

Но Суссе сама предложила такой вариант, и это его обезоружило. Он устыдился собственных малодушных мыслей. Какого черта ему надо? Он вполне очевидно нравится Суссе. Он увлечен Суссе, и это увлечение, если дать ему развиться и окрепнуть, со временем перерастет в настоящее, глубокое чувство. Они будут счастливы.

Эрик из зазеркалья протянул ему руку, приглашая в нормальный мир.

- Суссе! - он бросился на кровать и сжал ее в объятиях. - Что ты такое говоришь?

- Милый, я не из тех девиц, которые проведенную вместе ночь рассматривают как сотрясение основ вселенной.  - Она ласково поцеловала его в висок. - Будь спокоен. Я все пойму.

Эрик нахмурился.

- Ну а я человек старомодный, - ответил он сухо, - и для меня это, может, и не сотрясение основ вселенной, но довольно важное событие, которое влечет за собой другие важные события. Если ты сама к этому не готова, то так и скажи.

- Нет, я не это имела ввиду, - Суссе все-таки немного заволновалась и принялась нервно перебирать волосы Эрика. - Но ведь ты, в некотором роде… не свободен.

Эрик снова замер. Он настолько жалок, что что она сомневается в нем?

Он холодно взглянул на нее.

- Я решу эту проблему.

- Ты уверен?

- Суссе, я же тебе сказал! Я не могу связаться с ним прямо сейчас, он на другом конце света, но обещаю тебе, что при первой же возможности…

Она зажала ему рот мягкой, пахнущей кремом ладошкой.

- Эрик, ты слишком спешишь. Я не требую, чтобы ты ради одной ночи со мной бросил человека, с которым живешь уже три года.

Эрик сердито высвободился из ее рук, встал и продолжил одеваться.

- Если ты вспомнишь, я давно собирался это сделать, с тобой или без тебя.

Суссе тоже встала, подошла и прижалась к его плечу.

- Ну хорошо, давай просто попробуем. Быть вместе. А там будь что будет.

 

***

Разумеется, Эрик и сам понимал, что погорячился и слишком много наобещал Суссе. Как осуществить прекрасный благородный план - вот в чем вопрос? Должен ли он позвонить Рудику? Такие вопросы по телефону не обсуждают.

Через девять дней премьера “Жизели”, и Рудик прилетит в Париж, но… Это получится как тогда, на Рождество: он появится, радостный, любящий, полный предвкушения, а Эрик должен будет сообщить ему такую новость. Или все-таки можно и не бросать его совсем?..

Ужасно. Думать не хотелось о том, как это произойдет.

Все решилось само ближе к вечеру. Суссе зашла за ним, как они и договорились, к окончанию последней репетиции. Эрик ожидал, что она придет к нему в уборную, но администратор Оперы почему-то привел Суссе прямо в репетиционный зал, где как раз было много народу: репетировали сцену на кладбище, и, кроме Эрик и его Жизели - Иветт Шовире, присутствовал еще весь женский кордебалет.

Суссе тихо и деликатно встала у самых дверей, задумчиво рассматривая все вокруг и даже не пытаясь привлечь внимание Эрика. Впрочем, не заметить ее было трудно: на Суссе было ярко-оранжевое платье-футляр, настолько короткое, что, честное слово, Эрикова футболка больше скрывала, и столь же слепящие взгляд зеленые чулки. Кое-кто из виллис начал с любопытством коситься на хорошенькую яркую блондинку, но она скромно отводила глаза.

Долго игнорировать Суссе было бы откровенным свинством, и Эрику пришлось подойти к ней прямо на глазах у всех. Он мог бы поприветствовать ее отстраненно, как простую знакомую, и она бы, скорее всего, не сказала ему ни слова, она ведь отлично знает, что в театре все сплетничают и ни к чему им демонстрировать свои отношения публично… Но это было бы непростительным малодушием. Он должен решиться. И он сказал:

- Привет! - и взял Суссе за плечи и легко поцеловал в губы.

Никто не произнес ни слова по этому поводу, никто, кажется, даже не смотрел (по крайней мере, напрямую), виллисы расправляли юбочки и перевязывали ленточки на пуантах, Иветт отрабатывала chaîné*,  но Эрик чувствовал спиной всеобщее волнение и жадный интерес.

[* Chaîné: https://www.youtube.com/watch?v=BvcxBimDujk ]

- Привет! - она радостно заулыбалась и погладила его по лицу, то ли стирая следы своей косметики, то ли просто не удержавшись. И легко покружилась перед ним. - Как тебе платье? Купила сегодня. Как ты и советовал - на улице Риволи.

- Прекрасно. Мы с тобой только начали, а ты уже заставляешь меня ревновать. Твое платье такой длины, что весь Париж свернет шеи, глядя тебе вслед.

- Не волнуйся, милый, местные меня не интересуют. Главное, чтобы это платье нравилось тебе.

По залу пронесся шелест дружного азартного вздоха. Кордебалетные виллисы почуяли запах жареного. Датскую речь тут не понимал никто, но мизансцена была красноречива сама по себе.

Эрик уже прикидывал, как бы поаккуратнее увести Суссе подальше от этих акульих взглядов. Ведь свою часть репетиций он уже закончил, можно просто попрощатсья и... Но за спиной послышались легкие шаги - это была сама  Жизель - Иветт Шове.

- Эрик, милый, извини что отрываю тебя от общества мадемуазель… - Но поглядывала она не на Эрика, а на его спутницу, рассматривая ее вблизи. - Но раз ты пока не ушел, может, повторим еще раз начало адажио? Не хотела тебя задерживать, но ты сегодня пришел поздно и...

- О, конечно, - Суссе с готовностью отступила в сторону. - Извините, не хотела вам помешать. Подожду за дверью.

- Ладно уж, - Эрик тоже сдался, - раз уж я проспал сегодня благодаря кое-кому, пусть этот кое-кто немного подождет.

- Эрик, - шепотом сказала Иветт, когда Суссе, цокая каблуками, скромно вышла, - прости, но я не понимаю… Кто эта девушка? Она держит себя так….

Ну давай, скажи, и вопрос с Рудиком решится сам собой. Ему сообщат без твоего участия.

- Это Суссе, - невозмутимо ответил Эрик, выходя на середину зала, - моя… Не знаю, как сказать. “Невеста” - это, пожалуй, слишком громкое слово... Дорогая мне особа, как пишут в старых романах.

- О… - даже многоопытная в театральных кулуарных интригах Иветт изумленно округлила рот и смотрела на Эрика с самым страстным интересом. Разве что носом не вела, учуяв скандал. - Вот как…

- Да, - ответил он, ничего более не объясняя, - вот так.

 

***

Тем же вечером Суссе переехала к номер к Эрику. Но едва они присутпили к празднованию этого события в постели, как раздался телефонный звонок. Нетрудно было догадаться, что это из Америки. Так скоро! Эрик хоть и ожидал, что взволнованная общественность донесет новости до рогоносца Рудика, но наивно  надеялся, что у них с Суссе есть в запасе еще хотя бы пара дней мира и покоя. Чувствуя себя страусом, прячущим голову в песок, он крепче обнял Суссе, прильнув губами к ее обнаженной груди.

- Эрик, ответь на звонок? - она повела плечами. - Может, что-то важное. Пару минут я потерплю. Но не дольше!

Эрик со вздохом перекатился по кровати и взял трубку.

- Месье Брун? - послышался любезный, хорошо поставленный голос портье. - Вас вызывают из США. Вы примете звонок?

“Нет! Нет! Ни за что на свете! Никаких больше звонков, ни из США, ни откуда-либо еще. Отключите мне гребаный телефон!”

- Да, благодарю вас.

Пока в трубке слышались щелчки и помехи, Эрик даже задержал дыхание Свободной рукой он нащупал на прикроватной тумбочке пачку сигарет. Суссе наблюдала за ним, настороженно приподняв голову с подушки, и он постарался напустить на себя безмятежный вид и даже послал ей улыбку. Но Суссе, кажется, почувствовала, что происходит, и натянула одеяло до подбородка, как испуганный подросток, которого родители застукали в постели с одноклассником.

- Эрик, дорогуша!! - раздалось в трубке. - Алло? Алло? Это ты?

- Блядь, Глен! Твою мать! - от облегчения Эрик забылся и израсходовал весь запас ругательств, которые копились, пока он воздерживался от крепких выражений в обществе своей дамы. Поэтому какое-то время Глен Тетли не мог вставить ни слова в этот поток. - Какого хера ты мне звонишь?

- А что ты такой злой? - это уже голос Скотти. Они что, разговаривают с ним с параллельных аппаратов? Хреновы попугайчики-неразлучники.

- Вообще-то в Париже сейчас поздний вечер. Могли бы посмотреть на мировое время. Ненавижу неожиданные звонки в неурочные часы, - слегка сбавил тон Эрик, затянувшись так мощно, что сигарета сгорела почти до фильтра.  - Привет, Скотти.

- Эрик, прости, но мы не могли удержаться, - Глен был гораздо серьезнее обычного. - Нам нужно было узнать.

- Давайте, узнавайте в темпе, что вам надо, и до свидания, хорошо? - Эрик потянулся за следующей сигаретой. Суссе подползла и поднесла ему зажигалку. - Я тут немножко занят.

- О! Ты не один? - трагическим шепотом вставил Скотти.

- Мне звонит полиция нравов?

Тут уже и Глен зашелся нечленораздельными восклицаниями.

- Значит, это правда, - все тем же похоронным тоном продолжал Скотти.

- Смотря что ты имеешь ввиду. Ребята, давайте покороче, ну серьезно.

- Эрик, нам такие новости сообщили из Парижа…

- Клод Бесси звонила в истерике…

- Мы ей не поверили, разумеется…

- Какая-то девица, с тобой, сегодня…

- Твоя невеста…

- Эрик, это что за херня? Это как понимать?

- Он шутит, Глен. Я же тебе сразу сказал. Он просто развел этих куриц из Оперы. А они сразу в крик.

- Но все равно, мы обязаны сказать нашему Эрику, какая пошла волна слухов. Это ужасно. Рудольф же расстроится. Это была плохая шутка, дорогуша. Я бы никогда не позволил себе...

- Рудольф, я думаю, целый день без остановки ржет как гиена. Они же договорились! Не будь таким серьезным, Глен.

- Ребята, может, я положу трубку, а вы там пообщаетесь между собой? - сдержанно предложил Эрик. - Или вам так нужны слушатели, что ради этого вы тратитесь на международные звонки?

- Эрик, - парочка  еще с минуту сопела в трубку, явно с трудом беря себя в руки. - Ты все-таки скажи нам, что это неправда. И мы сразу от тебя отстанем. Да, мы два идиота, но ты все-таки скажи нам, что мы идиоты, ладно? А то мы волнуемся.

- Вы, конечно, идиоты, - охотно подтвердил Эрик, - но это правда.

- Правда - что? - умирающим шепотом переспросил Скотти - Родной наш, не темни. У меня давление поднимается.

- То, что вам сказала Клод, или кто вам звонил с новостями.

- Ты… Ты… у тебя роман с женщиной?

- Да, у меня роман с женщиной. Что тебя так удивляет? Мы же сто лет знакомы.

- Но… но… но как же Рудольф?

- С Рудольфом покончено, он теперь свободный человек, и вы можете осуществить свою давнюю мечту. Желаю удачи. Он, кстати, любит пожестче и погорячее, так что наберитесь сил, поешьте как следует, пред тем как идти его утешать… - тут Эрик вспомнил о том, что Суссе тоже все это слушает, и замолк, а потом и вовсе в смятении положил трубку на рычаг.

Сколько он мечтал сделать это, но почему-то вовсе не чувствовал себя героем. Все таки даже чудовище не заслуживает того, чтобы ему сообщали о разрыве вот так, через третьих лиц. Ведь три года были вместе…

Суссе будто почувствовала его печаль, сбросила одеяло и раскрыла объятия.

 

***

 

Разумеется, Эрик ни на минуту не забывал, что объяснение все-таки состоится и будет весьма тягостным, чтобы не выразиться сильнее, однако ожидал, что оно примет форму изматывающей и безобразной телефонной истерики. Может быть, нескольких телефонных истерик.  Лучше, чтобы эти разговоры состоялись не в присутствии Суссе.

Но к чему он не готовится совсем, так это к тому, что однажды вечером они с Суссе вернулись в превосходном настроении с очередной прогулки, завершившейся романтическим ужином в ресторанчике на улице Тампль, открыли дверь в свой номер, и Суссе в темноте споткнулась обо что-то, валявшееся на полу, а лица Эрика коснулось нечто холодное и твердое, похожее на кубики льда. До крайности удивившись, он щелкнул выключателем и сразу обнаружил, что это были модные футуристические бусы Суссе из металлических шариков, почему-то свисавшие с люстры. Впрочем, во всем номере, кажется, не было ни одной вещи, находившейся на своем месте или хотя бы целой и невредимой. Все было выброшено из ящиков, сметено с полок, перевернуто, разорвано и разломано, как будто в этих двух комнатах веселился сонм демонов ада. Над полем битвы витал ощутимый запах коньяка. Эрик и Суссе обменялись одинаково изумленными и испуганными взглядами.

И тут источник всего этого хаоса неторопливо вышел из темной спальни и эффектно прислонился к дверному косяку, согнув одну ногу и подпирая дубовую раму внушительным каблуком сапога.

У Эрика опустились руки.

- Как он здесь оказался? - шепотом спросила Суссе. - Кто его пустил в наш номер?

Эрик только слабо мотнул головой. Он-то был совсем не удивлен, зная, что не родился еще на свет человек, который не пустит Рудика туда, куда тому очень хочется попасть. Наверное, Рудик просто предстал перед управляющим гостиницы и заявил, что собирается подождать своего друга в его номере. И ежели это “никак нельзя устроить”, то... чудовище назвало несколько имен: принцесса Маргарет, Джеки и Роберт Кеннеди, Ив Сен-Лоран и Пьер Берже, принцесса Монако и ее семья... А может, просто оскалилось, зарычало, взмахнуло чешуйчатым хвостом и снесло со стола управляющего письменный прибор и разломало пару стульев.

И вот Рудик сидит в их номере, судя по масштабам разгрома, уже достаточно долго, и никто из горничных или коридорных не смеет пикнуть или хотя бы предупредить Эрика в холле…

Пока Эрик судорожно собирался с мыслями, чудовище отлепилось от дверного косяка и, ловко ступая между кучами мусора на полу, прошествовало к ним.

- Здравствуй, Эрик. И ты здравствуй, сука поганая, - изрекло оно, хватая опешившую Суссе за волосы. - М-м-м, хорошо выглядишь. Личико какое гладкое... Жаль будет испортить.

Суссе завизжала и попыталась вырваться, едва не оставив в кулаке Рудика клок своих волос, но он немедленно вцепился в нее второй пятерней.

Это вывело Эрика из оторопи.

- Рудик! Ты что творишь! - он бросился к ним, повисая на плечах чудовища. - Отпусти!

Рудик охотно переключился на него и врезал по лицу так, что у Эрика зазвенело в голове.

- Ненавижу! - взвизгнул он, снова набрасываясь на Эрика. - Ненавижу тебя, тварь! Как ты посмел?! Как ты мог так со мной?.. Предатель!

Эрик исхитрился поймать его за воротник и швырнул к стене, крепко прижав и не давая двигаться.  Но чудовище продолжало яростно рычать и извиваться, блестя безумными зелеными глазами. Оно еще раз занесло кулак. Эрик успел перехватить его руку, но тут же получил скользящий удар носком сапога прямо в коленную чашечку. Прижал ногу Рудика к стене своей ногой и немедленно получил кулаком в ухо.

- Рудик, прекрати! - Эрик еще раз шмякнул его об стенку. - Успокойся!

- Предатель, - повторил Рудик и разрыдался.

Суссе глядела на них такими же безумными как у Рудика глазами и ощупывала голову.

- Рудик, если ты рассчитываешь таким образом восстановить наши отношения, то выбрал дохрена странный способ, - Эрик решил, что можно предпринять попытку воззвать к его разуму. Он знал по опыту, что, если чудовище рыдает, значит, самая острая фаза миновала, но все же расслабляться было еще преждевременно и опасно для жизни и здоровья, и он продолжал удерживать Рудика за грудки, прижимая к стене. - Мне жаль, что нам приходится объясняться в таких обстоятельствах, но это ты устроил черт знает что, а не я. Если бы у меня даже оставались какие-то колебания, можешь считать, что ты благополучно избавил меня от них этим блядским цирком. Рудик, ничего нельзя поправить. Просто смирись с этим. Я не могу больше быть с тобой. Прости.

Получилась чуть усталая, снисходительно-строгая, не оставляющего простора для двоякого толкования, взвешенная речь разумного зрелого человека. Эрик был собой доволен. Рудик еще поорет и вынужден будет убраться отсюда…

- Ты можешь быть со мной, - ответил Рудик скрипучим от слез голосом. - И ты будешь со мной. Хватит, Эрик. Замысел был неплохой, но исполнение подкачало.

- Ты опять меня как будто не слышал, - вздохнул Эрик. - Ладно, если я тебя сейчас отпущу, обещаешь не делать глупостей и не бросаться хотя бы на Суссе?

- А ты скажи ей, чтобы она отсюда катилась, пока цела, - Руди приблизил к нему лицо, дыхнув коньячным перегаром. Эрик чуть отшатнулся. Проклятье, они были слишком близко друг к другу, но если отпустить сейчас Рудика... Он, может, как раз этого и добивается. - Давай поговорим только вдвоем. При шлюхе я разговаривать не буду.

- Очень хорошо, я с тобой тоже не собираюсь разговаривать. Уходи. Пожалуйста. Давай попытаемся расстаться как взрослые люди. Наше время закончилось. У тебя же нет недостатка в тех, кто с восторгом займет мое место.

Рудик хулигански ухмыльнулся одной стороной рта, как у него хорошо получалось. Сердце Эрика пропустило удар, но он тут же строго велел себе не вестись.

- А кто займет мое место рядом с тобой? Кто будет тебе отсасывать? Она, что ли? Эй, Суссе, у тебя как с минетом? Глубоко можешь? Знаешь, где надо полизать? Подойди, если не боишься, шепну тебе на ушко.

- Заткнись, - выдохнул Эрик, удержавшись от искушения оглянуться на Суссе и проверить, какое впечатление произвели на нее эти откровения.

- Но как же? - вдохновенно продолжал Рудик. - Это ведь важно, ты ведь без этого никак. А пальчиками, Эрик, она может? Есть такое подозрение, что нет. А я знаю, где там у тебя что. Я тебя до такого могу довести, что ты извиваешься и вопишь как припадочный. Не помнишь? А я прекрасно помню. А наруч… - И тут Эрик звучно запечатал ему рот ладонью.

У него пылало лицо, по лбу струился пот. Чертов Рудик! Давно ли не мог связать двух фраз по-английски, а тут разливается Мефистофелем… Бедная Суссе, что она подумает… В этот момент ладони коснулся горячий влажный язык, настойчиво пробираясь между сжатыми пальцами. С неразборчивым ругательством Эрик отдернул руку и машинально вытер о брюки. Рудик продолжал сатанински ухмыляться, его глаза весело и азартно сияли. Ни тени сомнения, неуверенности, страха или смущения. Он чуть подался вперед, прижимаясь к Эрику бедрами.

- Ладно, мой принц, мне кажется, мы уже достаточно разогрелись и можем избавиться от реквизита. Если ты вышвырнешь шлюху прямо сейчас, я готов все забыть.

- Рудик, я не собираюсь…

- Я ведь разрешил тебе ее трахнуть. Правда, ты нарушил условие - ну, чтобы она не стала для тебя ничем особенным, - но на первый раз я готов тебя простить. Я добрее, чем ты. Только вспомни, как ты меня мучил из-за какого-то несчастного перепиха в туалете. Я умывался слезами, а ты был само спокойствие, проклятая ледяная статуя. Я просто ангел, согласись.

- Эрик, - вдруг подала голос Суссе, - я, пожалуй, посижу в баре, пока вы тут поговорите.

- Нет! Не уходи! - Эрик обернулся, не выпуская Рудика. Если Суссе сейчас уйдет… Проклятье, проклятье!

- Беги, крошка, - пропел Рудик. - Ты умнее, чем я о тебе думал. Может быть, когда-нибудь мы подружимся. Может быть, даже пошалим втроем. Эрик это тоже любит, ты не знала?

- Суссе! - Эрик бросился следом, но за ней уже захлопнулась дверь. - Суссе, стой!

Рудик, все еще подпиравший спиной стену, издевательски расхохотался. Эрик огляделся с ошалелым видом  в поисках хоть чего-нибудь, чем можно убить чудовище, несколькими словами разрушившее едва начавшуюся новую жизнь Эрика-из-зазеркалья, но в окружающем хаосе на глаза не попалось ничего подходящего, и тогда он бросился на Рудика с голыми руками и вцепился в его горло.

Но на этот раз у него не получилось справиться так легко, как пару минут назад. Теперь Рудик просто врезал ему кулаком под дых, и в глазах сразу потемнело, а руки сами собой разжались. Не успокоившись на этом и не дав Эрику опомниться, Рудик швырнул его на пол. Под спиной захрустели какие-то мелкие предметы, рассыпанные по паркету. Рудик набросился на него сверху, прижимая к полу. Эрик в бессильной ярости предпринял несколько бестолковых попыток вырваться, но он попросту не умел драться. Особенно так, как дрался Рудик - ожесточенно, молча, будто не на жизнь, а на смерть. В детстве, когда приобретаются соответствующие навыки, он был тихим и послушным маменькиным сынком, вдобавок, уже привыкшим дрожать за свои хрупкие руки и ноги, ведь в них - его будущее. И вот, он не может даже постоять за себя. И за Суссе бы не смог постоять, если бы Рудик из каких-то своих соображений не поддался, позволив зажать себя у стены. Но теперь игры кончились, и разъяренное чудовище скалило зубы, явно прикидывая, свернуть противнику челюсть или отбить почки. Эрик обреченно зажмурился и приготовился услышать хруст своих костей.

Но вместо этого Рудик наклонился и поцеловал его, очень чувственно, захватив сначала верхнюю губу, потом нижнюю.

- Обожаю драться, - интимно признался он, блестя глазами, облизываясь, упиваясь своей силой. - Та-ак возбуждает…

- Рудик… - прошептал Эрик, не открывая глаз. - Почему ты просто не оставишь меня в покое? Зачем я тебе, скажи? Что тебе вообще нужно и почему именно от меня?

- Потому что ты самый прекрасный. Потому что ты создан для меня. Ты мой принц, хотя иногда и бесишь меня до чертиков, - еще один поцелуй в челюсть, туда, где завтра проступит синяк от удара кулаком.

Затрещала ткань Эрикова блейзера. С дробным стуком разлетелись по полу пуговицы его рубашки.

- Итак, - протянул Рудик, гладя обеими ладонями его грудь и живот, - ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое и ушел, да? - он вдруг довольно сильно ущипнул Эрика за сосок, заставив дернуться и вскрикнуть.

- Рудик, блядь!.. - и Эрик замолчал. Разумеется, Рудик никуда не уйдет, он уже удобно устроился верхом на его бедрах, деловито расстегивая и вынимая из петель брючный ремень.

- Сам ты блядь, - холодно отозвался Рудик, завел его руки за голову, и ременная петля туго обхватила его запястья. - Было бы шикарно, если бы к нам сейчас заглянула твоя Суссе, - чудовище блаженно заулыбалось, привязывая руки Эрика к подлокотнику перевернутого дивана. - Как позвонить в бар, не знаешь? Я дам тебе трубку, а ты ее позовешь. Ты ведь не хотел, чтобы она уходила. Зря, наверное, я ее так быстро выставил.

- Нет.

- В эту ночь ты лучше забудь слово “нет”, - ласково посоветовал Рудик и еще раз ущипнул его, зацепив ногтями. - Я, знаешь ли, немножечко расстроен и не собираюсь потакать твоим обычным капризам, любовь моя. - Он подполз к ногам Эрика и принялся снимать с него ботинки. - Позови ее. Скажи ей, что я очистил палубу и ты ждешь ее в постели, чтобы отпраздновать, как ловко вы от меня избавились, - глаза Рудика вдруг потемнели, он больше не забавлялся, он пришел в бешенство от одной этой мысли и неожиданно швырнул ботинок Эрика в каким-то чудом уцелевшую люстру.

Настала темнота, что, по-видимому, не устраивало Рудика, и ему пришлось встать и зажечь маленькое бра над зеркалом, покрытым паутиной трещин. Заодно он захватил со столика чудом уцелевший телефон и вернулся к Эрику.

- Давай позвоним Суссе.

- Я не буду звонить Суссе, Рудик, отстань.

- Эрик, я не спрашиваю, я напоминаю, - ладонь Рудика поощрительно коснулась его бедра, поглаживая. Даже сквозь брючную ткань от нее расходились волны жара. - Вдруг твоей подружке понравится? Где такое увидишь, да еще даром? Ну же, давай. Развлеки девушку. - Он подобрал с пола большой осколок зеркала и многозначительно разглядывал, пуская по разгромленной комнате зайчиков.

- Ты больной, - Эрик пытался скрыть испуг, но невольно содрогнулся, когда Рудик подполз к нему поближе.

- Ага, поэтому ты лучше со мной не спорь, - Рудик ловко зацепил острым краем осколка пояс брюк Эрика.

- Блядь, прекрати это!! - Эрик дернулся в своих путах. Осколок распорол его брюки и заодно рассек кожу, проложив длинную и почти идеально ровную царапину от пупка до резинки плавок-брифов.

Они с Рудиком оба застыли, глядя, как тонкая ярко-красная полоска стремительно набухает от крови. С не меньшей стремительностью разбухал и гульфик Эриковых брифов.

Ничего более постыдного с Эриком никогда не происходило, хотя, казалось бы, стараниями чудовища постыдных вещей в его жизни было немало, и можно было уже привыкнуть и ко всевозможной грязи, и к собственному безволию, но каждый раз открывались новые горизонты, заставлявшие разум цепенеть от ужаса (а член - вставать до небес).

Рудик радостно заулыбался.

- А ты уже готов, - он распорол куском стекла брифы, прочертив еще одну глубокую царапину до лобка. - И ты еще хотел, чтобы я ушел. Ну куда же я уйду, когда ты в таком состоянии, Эрик, сам подумай? - он брезгливо отбросил в сторону оставшиеся от трусов лоскуты и завороженно разглядывал поднявшийся член, продолжая вертеть в пальцах осколок зеркала. - Бог ты мой. Ну и ну. - Он наклонился и принялся слизывать кровь, щекоча живот Эрика шевелюрой, неправдоподобно густой, блестящей, шелковистой. - Только знаешь, что, мой принц? У нас, кажется, нет никакой смазки. Только сейчас пришло в голову. Меня-то можно простить, я забыл, потому что был в расстроенных чувствах, но ты... Милый Эрик, ты непростительно расслабился под боком у бабы. И кто из-за этой непредусмотрительности будет страдать, ты тоже не подумал?

Чудовище провело указательным пальцем по губам Эрика, заставляя их разделиться, пропихнуло палец в рот и резко извлекло с непристойным хлюпаньем.

- Дыши глубже, любовь моя, - посоветовало оно, грубо разводя его бедра рукой. - Вдох-выдох… Считай. Мне это помогло когда-то. Ты помнишь, как ты делал это со мной?

Эрик, наоборот, упрямо задержал дыхание и стиснул зубы - предельно глупый и бессмысленный протест, ведь его стояк никуда не делся и только усиливался, до искр перед глазами, до звона в ушах, пока Рудик со всей свойственной ему бесцеремонностью и грубостью готовил его для себя, этак неторопливо, со знанием дела.

- Что же ты молчишь, как язык проглотил? Разве тебе совсем не нравится?

- Заткнись, твою мать, - Эрик грыз губу, чувствуя, как Рудик медленно раздвигает пальцы там, внутри. - Просто заткнись.

Но Рудик, конечно же, не мог не комментировать все происходящее, отвешивая Эрику комплименты весьма циничного свойства, отдавая команды, которые Эрик все равно не выполнял, но которые так приятно было произносить (и слушать, впрочем, тоже): “Положи ноги мне на плечи… Раздвинь их сильнее… Приподнимись еще немного, давай же, давай…”

Вдруг Эрик вспомнил о Суссе. Где она сейчас? Все еще ждет, сидя совсем одна за стойкой бара, или уже поняла, что ждать бесполезно? “Какой же я подонок”, - подумал он, и вина стала еще одним ингредиентом в дурманящем коктейле, в который соединились его чувства. Основной нотой, естественно, была боль. Но это была расплата Хотя бы за то, что так обошелся с девушкой. И он начал понемногу исполнять команды Рудика. “Ты это заслужил, Эрик, все эти унижения. Терпи теперь, тряпка, подставляйся этому животному, пусть оно тебя имеет, как хочет. Ну что, нравится тебе, как с тобой обращаются?.. Да. Да”.

Чудовище, хотя и было занято собой, звериным чутьем уловило момент, когда основной протест был сломлен, блаженно замурлыкало и наклонилось, чтобы целовать Эрика самому и подставлять губы и шею его поцелуям.

- Как хорошо, правда? - сбивчиво шептал Рудик, резким движением головы стараясь отбросить с лица прилипшую прядь волос. - Ну и зачем было со мной ссориться? Никто не будет тебя так ебать, как умею я. Согласен? Ответь мне, Эрик, ответь мне!

Эрик машинально дернул рукой, желая убрать со лба Рудика пресловутую прядь, но ремень впился в запястье, а вывернутое плечо пронзило болью.

- Ты лучше всех, мой мальчик, мой сумасшедший... - ответил он едва слышно, краснея от собственных признаний и от сияющей торжествующей улыбки, которая исказила сладострастный рот Рудика.

О, эти его улыбочки и гримасы. Вздернутая губа с четко поступающим шрамом, когда он входит, вернее, вламывается внутрь, страдальчески изломанные брови при движении наружу, как будто ему ужасно не хочется выходить и он боится остаться один даже на мгновение. Какой он невероятно красивый, при всех этих звериных повадках. Какой сильный, абсолютно неутомимый. Как с ним мучительно-хорошо, ни с кем такого не будет, и за это, пожалуй, можно все отдать, как бы ужасно это ни звучало. И Эрик запрокинул голову, снова повторяя все, что желал услышать Рудик. И слов “нет” или “не хочу” среди этого потока задыхающихся, непристойных откровений не оказалось.

 

***

В ту же ночь, но чуть позднее они с Рудиком трахались в душе, когда сквозь шум воды и торжествующие Рудиковы стоны донесся телефонный звонок. О том, чтобы ответить прямо сейчас, не могло быть и речи, не имело смысла даже просить Рудика прерваться хоть на время, и Эрик продолжал хвататься за мокрую кафельную стену, стараясь не скользить ладонями. Но когда Рудик наконец-то кончил и отклеился от спины любовника, звонок раздался снова, и Эрик, не успев вытереться, бросился к аппарату. С него лились потоки воды, дыхание все еще не выровнялось, ноги подгибались, будто набитые ватой, и притом недостаточно плотно, но он успел взять трубку и услышать невеселый голос Суссе:

- Эрик, тебе сейчас, скорее всего, не до меня, но не мог бы ты принести мне зубную щетку и хоть что-нибудь из одежды? Я в номере 81, это на четвертом этаже. Могу и сама зайти, если ты гарантируешь, что с меня не снимут скальп.

- Ох… - только и смог вымолвить Эрик, незаметно стараясь хотя бы выровнять дыхание, чтобы пыхтение не выдавало, чем он занимался только что. - Да, конечно, я… Сейчас я все принесу.

Повисла крохотная пауза. Эрик с тоскливым смущением понимал, что Суссе ждала иного ответа. Что-нибудь в духе: “Все в порядке, он уже ушел, просто я…”. Или: “Мы серьезно поговорили, и он признал, что не должен был приезжать...”.  Или хотя бы извинений. Но он не успел придумать, что сказать, и в трубке послышались гудки.

Захватив из ванной полотенце и завернувшись в него, Эрик принялся обшаривать разгромленный номер в поисках вещей, которые могли бы понадобиться Суссе в ближайшее время. Рудик, не утруждая себя тем, чтобы накинуть хотя бы полотенце, ходил за ним по пятам, внимательно наблюдая.

- Что ты ищешь? - спросил он наконец.

- Суссе попросила принести ей что-нибудь из вещей, - буркнул Эрик, выгребая из перевернутого комода груду драных лоскутов, бывших некогда изящным кружевным бельем Суссе, и пытаясь найти хоть что-то целое.

- “Что-нибудь”? Давай отдадим все ее барахло! - оживился Рудик, выволок из-за шкафа большой чемодан (даже не перепутал его с чемоданом Эрика - чудеса наблюдательности) и принялся беспорядочно набивать его вещами Суссе, утрамбовывая их чуть ли не ногами. - Может, купить ей билет в Копенгаген?

- Рудик, я был бы очень рад, если бы ты не вмешивался, - Эрик предоставил ему действовать и курил, присев на подоконник, лишь иногда указывая кивком на ту или иную вещь, которую Рудик не заметил. - Позволь мне самому с ней поговорить и узнать, чего она хочет.

- Мозги ебать тебе она хочет. И будет демонстративно реветь.

- Кого-то мне это напоминает. Не Суссе, нет, кого-то другого. - Эрик слез с подоконника, отбросил полотенце и стал натягивать брюки и пуловер, которые, по счастью, отыскал в целости. - Сейчас я отнесу ей вещи, а ты останешься тут и будешь вести себя прилично, договорились?

- Любовь моя, ты забыл надеть трусы.

- Отстань. Если бы я мог их найти…

Рудик фыркнул и улегся на софу:

- Ладно уж. У тебя есть пять минут, чтобы забросить бабе ее манатки. Но если через это время ты не вернешься, я пойду тебя искать.

- Надеюсь, хотя бы оденешься?

Рудик не удостоил его ответом.

По пути на четвертый этаж слишком туго набитый чемодан открылся, и Эрику пришлось снова запихивать в него содержимое и с дикими усилиями застегивать замочки. Наконец дело было сделано, и он дотащил свой груз до двери номера 81. Ему потребовалось собраться с духом, чтобы постучать. Он представлял себе, что о нем думает Суссе, и не хотел прочитать это в ее глазах. Если она набросится на него с пощечинами, это будет справедливо. А в Дании ославит среди всех знакомых и незнакомых.

Задержав дыхание, он несколько раз ритмично стукнул костяшками по полированной двери. Суссе выглянула сразу.

- О, - сказала она, увидев чемодан, - как мило, что ты собрал мои вещи.

Эрик был уверен, что она издевается. “Это все Рудик”, - едва не ответил он.

- Послушай, Суссе… - начал он и запнулся. Ну что тут скажешь? Даже “прости” прозвучит издевательством. - Постарайся не ненавидеть меня слишком сильно, ладно?

- Я вообще не ненавижу тебя, - Суссе неуверенно улыбнулась. - Честное слово, Эрик. Я не надеялась, что это у нас надолго. Я… просто не смогла удержаться от соблазна. Но самого начала видела, что ты весь… Что этот человек для тебя очень важен, что бы ты ни говорил вслух.

- Видит бог, я действительно хотел, чтобы мы с тобой были вместе, - вздохнул Эрик.

- Но мы будем вместе, - Суссе коснулась его руки. - Как друзья. Я думаю, так будет лучше всего для нас. Я бы хотела, чтобы даже лет через двадцать мы могли запросто ходить друг к другу на чай, советоваться о выборе обоев в прихожую, сплетничать, жаловаться на своих, заводить бесконечные разговоры “а ты помнишь…”

- Не очень-то романтично звучит.

- Хватит с нас романтики.

- Да, пожалуй, - согласился Эрик и отступил от ее двери. - Что ж... э-э-э… Спокойной ночи.

- Эй, - окликнула его Суссе, когда он уже шел к лестнице. Он обернулся и увидел, что она улыбается по-настоящему, с полной искренностью, как довольный жизнью ребенок. Хотя… она же актриса. - Спасибо за эти парижские каникулы. Это было… как сказка. Короткая, но сказкам так и положено. Чтобы была по-настоящему волшебной и запоминающейся. И хорошо, что мы с тобой закрутили, очень по-французски вышло.

Эрик собирался было ответить, но тут с лестницы раздались знакомые шаги. В коридорчик у дверей деловито вырулил Рудик. Худшие опасения Эрика не подтвердились - он все-таки накинул на себя Эриков халат. Его густые волосы все еще были влажными после душа, как и у самого Эрика. Наверное, Суссе это заметила, как должна была заметить и следы на запястьях, засосы и укусы на шее и синяки на роже.

Дерьмо.

Суссе сразу наполовину прикрыла дверь и смотрела из-за нее настороженно, готовясь, в случае малейшей угрозы, захлопнуть и закрыть на все замки.

- Что так долго? - капризно осведомилось чудовище. - Мы же договорились: пять минут.

- Рудик... - Эрик прикрыл глаза рукой. - Мы уже прощаемся.

- А я, блядь, должен тут ждать, пока вы закончите все церемонии?! - Рудик явно был все еще раздражен и взвинчен после ссоры. Эрик слишком рано расслабился. - Я же мокрый! А мне приходится разыскивать тебя по всему этому чертову клоповнику.

- Так не разыскивай. Возвращайся и… - начал Эрик, но чудовище не позволило ему сохранить хотя бы видимость достоинства и без всяких церемоний взяло его за шиворот.

- Пойдем домой, милый. Мы же не закончили. Или ты думал, что два захода  - это всё? - Эрику показалось, что Руди намеренно говорил громко, чтобы слышала Суссе. - Мне надо отыметь тебя еще как минимум разок, а потом мы поменяемся местами. В какой позе ты хочешь? Так и быть, теперь можешь выбрать сам.

- Рудик, пожалуйста, прекрати это… - взмолился Эрик, снова усомнившись в том, что Суссе, которая от изумления словно оцепенела, не заберет назад недавние обещания остаться друзьями.

- Опять скажешь, что не хочешь? Скучно. Не повторяйся. Мы же оба знаем, что хочешь. - Чудовище вздохнуло, всем телом прильнуло к Эрику, так, что пояс халата еще больше ослаб, и положило ладонь на его ширинку. - Понес тебе барахлишко, но даже трусы не стал надевать, чтобы быстрее потом раздеться, - доверительным шепотом сообщил Рудик, обернувшись к Суссе, пока Эрик тщетно рвался из его цепких рук.

Только сейчас Суссе очнулась и, не говоря ни слова, захлопнула дверь.

 

Париж - Рим - Копенгаген - Вена - Нью-Йорк... 1964 год

 

Дальнейшую жизнь Эрика можно представить в виде пунктирной линии.

Вот они с Рудиком ужинают в ресторане “Максим” после “Жизели”, прошедшей с большим успехом. Вернее, Эрик думал, что с успехом, пока они не переступили порог “Максима”, где Рудика встретили настоящими овациями. Его самого, как обычно, даже не замечали или окидывали раздраженно-завистливыми взглядами: “Повезло же парню где-то подцепить самого Нуреева”.

Лишнее напоминание о том, чего на самом деле стоят его успехи.

Самый большой его успех - связь с Рудиком. Еще и запомнят его не за Альбрехтов и Джеймсов, а за то, что он спит с Рудиком.

К их столику подошел метрдотель, и Рудик царственно потребовал черной икры, водки и черного хлеба. Эрик усмехнулся, вспомнив его рассказы о том, как он в этом самом “Максиме” боялся заговорить с официантами, привыкшими обслуживать князей-эмигрантов, чтобы не выдать своего простонародного происхождения и недостаток приличных манер. Теперь Рудик - один из самых почитаемых клиентов заведения, чьи капризы - закон.

 

***

Летние гастроли датского Королевского балета в Риме - Эрик думал, что последние в его жизни. По крайней мере, последние в качестве премьера, ведь Ларсен на торжественном банкете уже попрощался с труппой и напомнил, что истекают последние недели его контракта, а на Эрика все смотрели как на преемника.

Рудик приехал специально, чтобы посмотреть его него в “Сильфиде”, “Неаполе” и прочей датской классике. На сцене Эрик не разочаровывал, хоть один господь ведает, чего его это стоило, ведь у него как раз тогда особенно свирепо болел желудок. Но в смысле секса он был совершенно бесполезен. Возвращаясь после спектакля в отель, он тут же падал на ближайшую горизонтальную поверхность и сворачивался креветкой, стараясь неподвижностью успокоить боль. И Рудик вполне непринужденно, ни от кого не скрываясь, каждый вечер шлялся по баням и барам. Однажды Эрик, потеряв терпение, попытался не пустить его, вернувшегося с блядок, в номер, и вышла отвратительная полуночная сцена, разбудившая весь отель.

 

***

Из-за римского скандала Эрик упустил шанс стать художественным руководителем труппы. Разумеется, это была не единственная причина. У чинуш были сомнения в том, что Эрик в одночасье бросит собственную танцевальную карьеру и посвятит себя труппе. Были и другие заинтересованные в этой должности лица, тоже ведущие свою борьбу. Но большинство причин были так или иначе связаны с Рудиком. Такое впечатление, во всяком случае, складывалось из стенограммы совещания, в котором участвовали министр культуры, директор Королевского театра, ректор Королевской школы танца, Ларсен, мадам Волкова и другие педагоги. Эту стенограмму какая-то добрая душа по секрету показала Эрику - ах, театр есть театр, в нем не утаить ничего.

К. М. (за этими инициалами скрывался ректор Королевской школы танца Карл Мерилт, недоброжелатель Эрика еще с ученических времен), после произнесения длинной лицемерной апологии Эрику, его таланту, мастерству, преданности профессии и другим достоинствам: “Однако все мы знаем, что, в случае назначения герра Бруна художественным руководителем, фактически управлять Королевским балетом будет Рудольф Нуреев. Нет, если на самом деле ваша цель именно такова, то вы делаете правильный выбор, но не проще ли тогда пригласить Нуреева непосредственно?”

С К. М. спорят В. В. (мадам Волкова) и Н.Б.Л. (Ларсен), но им особенно нечего возразить, когда К. М. и другие педагоги вспоминают, что во время регулярных визитов Рудольфа Нуреева в Копенгаген Эрик занимался только с ним, фактически игнорируя других своих учеников. У него много причин для этого, как сугубо личных, так и художественных, ведь, в конце концов, чем одареннее ученик, тем приятнее с ним иметь дело, но на попечении художественного руководителя окажется множество артистов самого разного уровня, и есть большие сомнения в том, что все они будут получать достаточное внимание от герра Бруна, слишком зацикленного на своем друге. Далее, следует обратить внимание на то, что многие до сих пор почему-то игнорировали: Нуреев занимался в классах компании, пользуясь услугами аккомпаниаторов компании. Таким образом, ресурсы Королевского балета были отданы в распоряжение артиста, бесспорно, выдающегося, но совершенно постороннего. И если подобные злоупотребления и открытая протекция - а иначе это не назвать - происходят уже сейчас, то что же, скажите на милость, начнется, когда герр Брун обретет настоящую власть? Заодно влетело и Ларсену - за то, что тот покрывал все эти возмутительные дела, и Ларсен смог в свое оправдание сказать лишь то, что, по его мнению, это Королевский балет нуждается в Эрике, а не Эрик в Королевском балете, и, чтобы удержать звезду в труппе, приходится наделять ее привилегиями, идти на компромиссы и на что-то закрывать глаза.

Затем педагоги сначала обиняками, но все более открыто завели речь о том, что моральный облик художественного руководителя труппы должен быть если не безупречен, то, по крайней мере, не давать поводов для открытого скандала. Свежа еще память о череде неприятных ситуаций с герром Ландером. И хотя герр Брун никогда его не поддерживал, и даже наоборот, но себе позволяет еще более сомнительное поведение. Надо подумать, кроме того, об учениках Королевской школы танца и молодых танцовщиках. Каково они будут себя чувствовать под руководством подобной личности? Н.Б.Л. демонстрирует безупречную логику: “Я вот решительно предпочитаю женский пол. Должны ли балерины чувствовать себя в опасности?” Ему ничего не отвечают по существу, только блеют про репутацию. В.В. протестует, что это личное дело герра Бруна. Конечно, отвечают ей, пока герр Брун остается частным лицом, пусть творит, что хочет, но, если занимаешь официальный пост, надо держать себя в определенных рамках. Какая же будет репутация у Королевского балета, если его лицом станет человек, который на недавних гастролях в Риме… И тут Б.Г. (Борге Ралов) сообщает что-то с поднятой рукой* - надо думать, описывает ночной эпизод в отеле. “Однако”, - говорит министр культуры.

[* Т.е. не под запись]

Дальше Эрик не стал читать, даже его мазохизма на это не хватило.

В итоге полномочия Ларсена продлили еще на три года. К его чести, он согласился только после того, как убедился, что кандидатура Эрика окончательно сброшена со счетов.

- Зато ты можешь по-прежнему танцевать по всему миру, - сказала Эрику в утешение мадам Волкова.

“Где же взять на это здоровье?” - подумал он. В Риме летом он чуть богу душу не отдал. Было попросту опасно заключать длительные контракты, чтобы не повторилась история с Баланчиным. Но от одного предложения Эрик отказаться не смог - поставить “Сильфиду” в Национальном балете Канады в конце года. Он никогда не ставил полномасштабных спектаклей и давно хотел попробовать. А уж поставить “Сильфиду” - это просто мечта.

 

***

Рудик тем временем ставил в Вене второй большой балет -  “Лебединое озеро”, в котором сам же собирался танцевать, и пригласил Эрика помочь. Разумеется, Эрик не смог отказаться. Оба до сих пор надеялись, что если они будут постоянно жить и работать вместе, как когда-то в Лондоне, это скрепит их отношения, но… Не помогло в Лондоне, не помогло и сейчас. После эйфории от совместного творчества, ночных марафонов и восторгов первых дней все пошло как обычно.

Эрик уехал из Вены, даже не дождавшись премьеры.

 

***

После “Лебединого” в Вене Рудик полетел в Нью-Йорк танцевать с АБТ. Эрик, у которого как раз выдалась пара свободных недель, согласился прилететь к нему и уже из Нью-Йорка отправиться в Торонто.

Рудик ненавидел жить один и, куда бы его ни заносила судьба, везде старался не селиться в отель, а напроситься пожить у друзей или хотя бы у самых преданных поклонников. В этот раз честь принимать его у себя выпала Глену и Скотти. К ним на квартиру и приехал Эрик из аэропорта.

Он-то не любил жить приемышем даже у самых близких друзей, стесняя и их, и себя, и рассчитывал уговорить Рудика перебраться в отель, но сразу этот вопрос решить не удалось, потому что Рудик был на репетиции. В ожидании его возвращения Эрик расположился в гостиной и болтал с хозяевами.

Довольно скоро он ощутил в воздухе заметное напряжение. Оно висело между  хозяевами и им и, что было совсем удивительно, между самими Гленом и Скотти.

- В чем дело? - не выдержал Эрик, когда в ответ на невинный вопрос, кто достанет из шкафа еще бутылочку виски, Глен и Скотти злобно уставились друг на друга.

- Эрик, - наконец сказал Глен, нервно откашлявшись, - наверное, мы должны сказать тебе, прежде чем ты сам узнаешь...

Эрик поднес к губам почти опустевший стакан, но не пил, ожидая продолжения. Впрочем, он и так знал, что сейчас услышит.

- Ты ведь нас простишь? Мы тебя все так же любим, ты наш друг, не сомневайся в этом!..

- Ближе к делу, пожалуйста.

- Помнишь, пару лет назад, когда мы с тобой и Рудольф сидели в восточном ресторане? Он был такой красивый, яркий, такой необычный, сексуальный, такой… Нам очень хотелось попробовать.

- Между прочим,  - с вызовом вставил Скотти, - мы заметили его раньше тебя. Тогда, осенью в Копенгагене. Я ему даже дал понять, что... Но он видел только тебя. А ты всё нос воротил и ругался, когда он по пятам ходил за тобой несчастным побитым щенком. И, по глазам было видно, мальчик готов был раздвинуть ноги по первому твоему знаку, на любой горизонтальной поверхности...

- Понятно. - Эрик все же пригубил виски. Рука почти не дрожала, вот что значит привычка. - И кому из вас, дети мои, улыбнулась удача?

- Э-э-э… Ну, в некотором роде… Нам обоим.

- Что, сразу вместе или по отдельности?

- Сначала по отдельности...

- А потом вместе.

- Было даже забавно, - сказал Скотти, однако позабавленным вовсе не выглядел. - Когда у меня с ним случилось… Это было, в прошлом году, и совершенно случайно, я до сих пор не могу понять, с чего мы вдруг… Я решил, что Глену рассказывать не буду. Не знаю, почему. У нас нет секретов друг от друга. Но в этот раз я подумал: лучше не надо.

- Я тоже решил не рассказывать Скотти. К чему? Я был уверен, что это никогда больше не повторится, так зачем кому-то знать? Забыли и все, как будто ничего не было.

- А в этот раз, когда Рудольф приехал к нам танцевать “Дон Кихот”, - продолжал Скотти, - мы с ним встретились в театре и остановились поболтать, и он мне говорит: “Меня поселили в отеле “Наварра”, но мне там не нравится. Можно мне пожить у вас с Гленом?”

- Как мы могли отказать?..

- Мы оба были уверены, что он и не вспомнит о… Или промолчит. Все-таки не настолько же он сумасшедший, чтобы за ужином припомнить кому-то из нас прошлое.

- Но оказалось, что как раз настолько, - печально сказал Глен. - Ну а дальше терять было нечего, вот мы и…

- Но мы рады, что ты приехал, Эрик. Это было очень мило, но это должно закончиться. Мы старались относиться к этому просто как к легкомысленному приключению, но нас зацепило немного сильнее, чем мы сами ожидали.

- Ага. Особенно тебя зацепило.

- Тебя вообще-то тоже, Глен. Ты в последнее время злой как сатана.

- Ну да. Естественно. Я же ревную. Что тут удивительного?

- Абсолютно ничего, только кого ты ревнуешь - меня или его? А то, знаешь ли, это совсем не очевидно.

На это Глен не нашел, что ответить, и надулся. Скотти печально посмотрел на Эрика и развел руками.

- Вот видишь, дорогуша, как у нас все запуталось. Забери его, увези куда-нибудь, хоть в Канаду, а то у нас от твоего мальчика крыша едет и мы прямо сами не свои, сам видишь.

- А я...

- Мне можно вставить слово? - сухо уточнил Эрик. - Или ваш фонтан еще не иссяк?

- Хочешь предать нас анафеме? - спросил Глен. - Ну, давай. Мы заслужили.

- Мы не будем сопротивляться. Мы раскаиваемся.

- И надеемся, что ты избавишь нас от этого искушения.

- А...

Эрик кашлянул.

- Все, молчим.

- Да.

Глен и Скотти выжидающе уставились на Эрика, а он вдруг понял, что на самом деле ему совсем нечего сказать.

- Да пошли вы оба, - выдал он наконец.

- Но мы все-таки надеемся, что однажды ты простишь нас, Эрик, - опустил голову Скотти. - Ведь мы, несмотря ни на что, любим тебя.

- А ты сам, Скотти, смог бы простить меня, если бы я трахнул Глена? Как думаешь?

- Ой. Ну… - Скотти, похоже, сильно растерялся. - Даже не знаю, как бы я себя повел. Представить себе такого не могу. Глен - он же...

- ...Он только твой? - наседал Эрик. - И ты представить себе не можешь, чтобы его кто-то ещё затащил в постель. Тогда как Рудольф - общественное достояние. Ты это пытаешься сказать?

- Как-то так, - неуверенно промямлил Скотти, рассматривая свои туфли. - То есть, нет, я не думаю так про Рудольфа… Просто ему невозможно отказать. Я не знаю, как он это делает, но… Он тебе улыбнется, и у тебя будто разом отключается вся сила воли.

- Но он никакое не общественное достояние, - торопливо вставил Глен. - Не говори о нем так, Эрик, пожалуйста. Он тебя очень любит - по-своему. “ Я верен на свой лад тебе одной, Кинара!” *

[* Цитата из знаменитого стихотворения Эрнеста Доусона: “I have been faithful to thee, Cynara! in my fashion”.]

- По-своему. Настолько по-своему, что ебет даже моих друзей, а также все, что попадется ему на глаза, - Эрик понимал, что повышает голос, но ничего не мог поделать. - Он однажды гордо заявил мне, что отказал Марлен Дитрих, из уважения к ее возрасту. Ждал похвалы. Но я почему-то ему не верю.

Глен и Скотти переглянулись.

- Кажется, пора показать ему... - сказал Глен.

- Да, наверное. Чего уж теперь? Хуже не будет.

Скотти подорвался с места и ушел куда-то вглубь квартиры. Но уже через пару минут вернулся с какой-то бумажкой в руках.

- Вот, - сказал он, торжественно вручив ее Эрику. - Письмо нашло тебя с опозданием в пару лет.

- “ Дорогой Эрик, благодаря тебе я знаю, что такое совершенство…” - вслух прочел Эрик, слегка нахмурившись, когда узнал почерк Рудика. Как и его типичные грамматические ошибки. - “Оно недостижимо для меня, но я вижу тебя и верю в его существование…” Что за черт?..

- Это знаменитая записка из Штутгарта, - пояснил Глен. - Та, что была в корзине роз.

- Так это вы ее сперли?!

- Мы не хотели! - замотал головой Скотти. - Но мы увидели, что все ее читают, и решили просто спрятать… Она такая искренняя, дышит такой любовью, нам  не хотелось, чтобы всякие людишки хватали ее грязными руками. Это все равно что живое сердце Рудольфа хватать. Так нельзя. Мы собирались в тот же вечер тихонько отдать записку тебе, но потом вся эта история вдруг так раздулась, что мы уже не решились, ты бы рассердился на нас.

- Вот как мы тебя любим и оберегаем.

- Потом ты сбежал, бедный Рудольф бился из-за этого в истерике, и вообще стало как-то не до того.

- А по прошествии времени стало как-то неловко напоминать остывшие новости.

Эрик хотел небрежно бросить записку обратно Скотти, но рука почему-то не поднималась.

- Но почему сейчас? Это уж точно остывшая новость.

- Потому что ты должен знать, что он на самом деле чувствует к тебе, - ответил Глен с несвойственным ему пафосом. - И никогда не сомневайся.

Эрик только рассмеялся немного истерически.

Вдруг все трое услышали, как в прихожей открылась дверь. Еще несколько мгновений, и в гостиную влетел Рудик. В распахнутой кожаной куртке, взъерошенный, радостный и донельзя довольный собой. Правда, увидев Эрика, Глена и Скотти с серьезными пасмурными физиономиями, он заметно напрягся. Кажется, догадался, о чем был разговор.

Эрик многократно слышал от Рудика справедливые, в общем-то, жалобы на то, что он повторяется. Но что поделать, он, кажется, испробовал все возможные виды реакции на Рудиково блядство, однако реагировать хоть как-то было нужно. И сейчас он сделал то, что уже было между ними, и не раз, - встал, подошел к настороженно замершему Рудику и с размаху съездил ему по роже.

Рудик даже не пошевелился, зато Скотти вскрикнул так, будто пощечина досталась ему. Глен суетливо начал собирать стаканы с журнального столика.

- Кажется… э-э-э… пора обновить напитки. Золотце, ты не поможешь мне?

Скотти немедленно согласился, и парочка стремительно смылась в направлении кухни. Стаканы и бутылки они предусмотрительно унесли, догадываясь, какая судьба ждала бы все хрупкие стеклянные предметы в ином случае.

 

Торонто. 1964-1965

 

И вот, наконец, декабрь и Торонто, где Эрик приступил к работе над своим амбициозным проектом - собственной “Сильфидой”. Наконец-то этот балет - пожалуй, его любимый - будет таким, как он хочет. Разумеется, не совсем идеальным, приходилось учитывать возможности канадской труппы, которая никогда прежде не соприкасалась с хореографией Бурнонвиля, но все равно, Эрик единолично принимал все решения - от кастинга до направления каждого осветительного прибора. И никто не нарушит гармонию, которую он создает.

Ему нравилось заниматься с канадскими танцовщиками, мягко, но непреклонно ведя их к тому, чего он от них хотел. Это было самое увлекательное во всей работе - следить за тем, как они преодолевают свое несовершенство, растут и расцветают.

Все-таки из него мог бы получиться хороший художественный руководитель.

Эрик послал Ларсену приглашение на премьеру своей “Сильфиды”. Кроме того, он пригласил свою датскую партнершу Кирстен Симоне танцевать с ним первый спектакль. Эти двое вернутся в Копенгаген и, несомненно, поделятся впечатлениями с К. М, Б. Р., министром культуры и прочими маразматиками, которые из-за своих предрассудков не захотели доверить ему датскую труппу. Конечно, рассуждать так было мелочно, но Эрику до сих пор было обидно, что его обошли.

Иногда у него случались приступы тревоги: а вдруг на самом деле у него не получается, постановка не будет иметь успеха, критики ее разнесут, и он для всего мира станет посмешищем? Но эти настроения быстро проходили. Эрик наслаждался ощущением абсолютной правоты и оправданности всего, что он делал. Ему просто не верилось, что что-то может не получиться. У него даже желудок почти не болел, и спал он в кои-то веки хорошо, почти не просыпаясь.

 

***

По крайней мере, так было до приезда Рудика на Рождество. Он явился из аэропорта в своей манере, которая, кажется, становится привычной, - все еще нервный и дерганый после перелета, в чудовищной мохнатой шубе до пят, с кучей чемоданов, в сопровождении непонятной толпы восторженных дамочек и прочих прихлебателей, которых, к счастью, довольно скоро грубо разогнал, когда понял, что Эрику они все на хрен не нужны. Эрик давно уже подозревал, что Рудикова свита его проклинает и ждет с великим нетерпением, когда же они расстанутся, вернее, когда же несравненный Рудольф бросит своего никчемного придурка. Но Рудик, как и всегда первое время после разлуки, лучился - похоже, что искренне - радостью и любовью и был полон планов.

- Что ты будешь делать после “Сильфиды”? - приставал он к Эрику. - Приедешь ко мне в Лондон?

- Даже и не знаю, - уклончиво отвечал Эрик. - Меня вообще-то ждут в Копенгагене.

На самом деле, никто его там не ждал, но жить в Лондоне на положении принца-консорта, ничем не заниматься, только репетировать с Рудиком, ходить на приемы, на которые его звали только в качестве Рудикова спутника, быть на особом положении и вызывать зависть и ревность всей Рудиковой свиты… Даже думать об этом тошно.

- Но ты мне нужен в Лондоне, - надулось чудовище. - Послушай, у меня есть отличная идея. Я давно об этом думаю, но не хочу принимать окончательное решение без тебя.

- Не пугай меня, - Эрик был полон подозрительности. Грандиозные планы Рудика часто грозили грандиозными проблемами.

- Вообще-то я подумывал сделать тебе сюрприз, а когда ты приедешь в Лондон - завязать тебе глаза и отвезти...

- О мой бог. Нет, пожалуй, я не поеду в Лондон.

- Балда! - Рудик начал раздражаться. - Я всего лишь хочу купить дом. В нашей старой квартирке как-то тесновато.

- Ну так вперед. Зачем тебе я?

- Чтобы ты выбрал! Иначе я куплю, а тебе, как всегда, не понравится. А я терпеть не могу, когда ты ходишь в дурном настроении и все время придираешься.

Эрик поцеловал его в кончик носа.

- Главное, чтобы нравилось тебе.

- Но ведь это будет наш дом, а не только мой!

Эрик отвернулся, но Рудик требовательно дергал его за рукав и заглядывал в лицо. Пришлось обнять чудовище и пообещать непременно взглянуть на парочку вариантов. Довольный Рудик тотчас углубился в вопрос о том, где они будут покупать мебель (и реставрировать ее, ведь ни одного предмета моложе 200 лет у них не будет) и утварь. И как бы антиквары их не надули, подсунув новодел. Придется нанимать консультанта… Эрик хотел заметить, что лично он не имеет ничего против современной мебели, и ему нравится входящий в моду футуристический стиль. Но спорить  с Рудиком было бесполезно. Пусть развлекается.

Эрик налил себе виски и расположился на диване, намереваясь немного почитать, пока Рудик скачет по комнате и разговаривает сам с собой вслух, споря о том, заказывать ли кровать (непременно с балдахином) из Флоренции или отдать предпочтение тому антикварному магазинчику в Глостере.

Но Рудик, против ожидания, не спешил оставить его в покое.

- Ты правда доволен? - снова принялся допытываться он, преданно заглядывая Эрику в глаза. - Мы же всегда хотели иметь свой дом.

- Чем тебя не устраивает мой дом в Гентофте?

- Когда мы бываем в Дании, конечно, устраивает. Но… Эрик, ты все время уходишь от ответа. Обещаю, ты выберешь дом в Лондоне сам! И место тоже выберешь сам. Найдем какой-нибудь тихий пригород, тебе ведь не нравится жить в центре, я знаю.

- Детка, это очень мило с твоей стороны. - Странно, его уже давно не тянуло называть так Рудика. Теперь Рудик другой - властный, уверенный, знающий себе цену. Не тот безвестный, диковатый, восторженный мальчик, жадно и преданно ловящий каждое слово великого Бруна. Но тут само сорвалось с губ.

Глядите-ка, какой семьянин, гнездо хочет вить.

Наверное, просто наблядовал больше обычного (боже, кого он трахнул на сей раз? кто стоит дома с антикварной мебелью?) и пытается задобрить Эрика в ожидании, когда вскроется опять что-нибудь несусветное, вроде истории с Гленом и Скотти.

Но оказалось, что у Рудика на уме другое.

- Это будет мой подарок тебе, - сообщил он, запрыгивая к Эрику на диван и сладострастно прижимаясь всем телом. - Нет-нет, молчи, - он зажал Эрику рот рукой, хотя тот и не пытался ничего сказать, - цена не имеет значения. Для тебя все самое лучшее, мой принц, ты же знаешь. Ты для меня важнее всего в этом мире. Я зарабатываю для того, чтобы мы могли наслаждаться жизнью. Но если хочешь, ты тоже можешь сделать мне подарок… Нет-нет, он не будет стоить тебе ни цента. - И чудовище нежно прижалось щекой к щеке Эрика. Ни дать ни взять ласковый маленький мальчик, выпрашивающий у строгого взрослого конфету.

- Вообще-то у меня тоже водятся кое-какие деньги, - отозвался Эрик, напрягаясь. Страшно подумать, что за желание возникло у Рудика, если он так ластится.

- Эрик, я знаю! Но мне не нужно от тебя ничего, кроме… - Рудик заблестел глазами. - Я хочу станцевать “Сильфиду”. Пожалуйста! Ты ведь знаешь, сколько я учил. Я готов!

- Рудик! - Эрик аж задохнулся, его будто обдало жаром. Каков наглец! - Имей совесть.

- Могу отсосать в обмен на роль, - казалось, Рудик ожидал такого ответа, и ничуть не смутился. И, ухмыляясь, сполз на пол, раздвинул колени Эрика и многообещающе положил ладонь на пряжку его ремня. - И еще что-нибудь… все, как вы любите, герр балетмейстер, комплексный обед?

- Рудик, прекрати. - Кажется, Рудик искренне не понимает, что перешел грань. И забрался в такие области, где Эрик не отступит ни на шаг.

- Что значит “прекрати”?! - возмутился Рудик. - Я для чего, по-твоему, второй год мучаю эту дурацкую “Сильфиду”?

Эрик сердито взял его за плечи.

- Я не знаю, для чего ты ее мучаешь. Я тебе сразу сказал, что не вижу тебя в этом балете, и ни один человек, имеющий глаза, тебя в нем не видит. Хоть ты в лепешку расшибись, Рудик, у тебя другая школа, другая техника, другое все! Пойми, этому учат с раннего детства, с чистого листа, с муками оттачивая каждое движение мускулов, и то далеко не каждый справится. Ты можешь хоть десять лет учить партию, но это не заменит десяти лет в Королевской школе танца.


Эрик Брун репетирует с труппой]

- А как же второй состав? Этот Эрл Крол или как его, он в вашей ебучей школе сколько лет провел, двадцать или тридцать? - каверзно осведомился Рудик.

- Да, - отчеканил Эрик, - меня попросили подготовить один канадский состав. С точки зрения чистоты стиля они не на высоте. У нас, конечно, еще есть время до премьеры, может, они подтянутся, но я не жду от Эрла и других эталонного исполнения.

- Но почему ему можно это танцевать, а мне нельзя?! Я в сто раз лучше! В миллион раз лучше! Это несправедливо, Эрик! - от волнения Рудик начал путаться в словах. - Ну давай по правде: не считая тебя, я лучший Джеймс. Я лучше всех ваших премьеров, лучше Хеннинга Кронстама, лучше Флемминга Флиндта. Про здешних уродов и говорить нечего. Почему ты даешь роль какому-то инвалиду, а меня, меня!.. Это, по-твоему, честно? В ущерб мне!.. Ты меня совсем не любишь! Ты меня за что-то наказываешь, да?.. Если ты из-за твоих ненаглядных Глена и Скотти, я тебя уверяю, они сами на меня чуть ли не напрыгивали, причем уже давно...

- Рудик, ты меня опять не слышишь, что ли? Меня пригласили на постановку в Национальный балет Канады. Руководство рассчитывает, что я буду занимать местных танцовщиков, а не приглашу первым делом своего дружка. Ты станцуешь один раз, удовлетворишь свой дурацкий каприз, а потом мы с тобой уедем, а канадцы останутся с чем? Ради этого они меня сюда позвали? Это даже не вопрос моих личных симпатий, это просто бизнес, планирование репертуара и все такое прочее. Скучные материи.

Рудик молчал, надувшись и опустив голову. Сейчас заплачет, как пить дать.

Эрик вздохнул и обнял его.

- Давай закончим на этом, детка. Я тебя очень люблю и ценю. Но ты не Джеймс.

Но Рудик зло оттолкнул его и ушел.

Ладно, пусть Ларсен, когда приедет, отметит и это. В Дании боялись, что Эрик будет делать все по указке Рудика. Ну вот, скептики посрамлены, Рудик не имеет ни малейшего влияния на его решения.

 

***

Разумеется, упивался своей твердостью он недолго. Вскоре появились малодушные мысли: Рудик ведь в самом деле так долго готовил партию, вложил столько сил, причем вложил без особой надежды на отдачу, исключительно из любви к искусству… Как можно не вознаградить эти старания? И публика будет счастлива его увидеть...

Еще сильнее беспокоило то, что Рудик, кажется, разобиделся всерьез. В тот же вечер он вдруг объявил, что устал после перелета и собирается спать в гостевой комнате Эриковой съемной квартиры.

- Как скажешь, детка, - улыбнулся Эрик с наигранным спокойствием, даже с иронией. Ну, еще бы. Рудик - и будет спать один? Как скоро он не выдержит и заберется к Эрику под одеяло, через полчаса или через час?

Но Рудик не пришел.

Утром он продолжал кукситься, однако приготовленный Эриком завтрак умял, а потом, несмотря ни на что, увязался за ним на класс, а затем на репетицию. Эрик опасался, как бы Рудик не повторил вчерашние заявления в классе, в присутствии свидетелей, ища у них поддержки. Ведь, ах, его звездный статус привлек бы еще часть публики на премьерные спектакли. Эрик не мог это не отрицать. И неизбалованной канадской публике, скорее всего, наплевать, насколько хорошо Нуреев понимает Бурнонвиля. Но Рудик молча и сосредоточенно выполнил экзерсис, а на репетиции уселся на полу в углу зала, потребовал у первого подвернувшегося под руку танцовщика кружку горячего чая с лимоном, укутался в теплый плед да так и затих, наблюдая за работой Эрика и его подопечных.

Впрочем, он вскоре ожил, когда Линн Сеймур закончила проходить свой кусок и подсела к нему. Рудик накинул ей на плечи край своего пледа, и они принялись шептаться и хихикать, как школьники.


Линн Сеймур и Рудольф Нуреев ]

Канадка Линн несколько лет проработала в Ковент Гарден. Там она и познакомилась и с Рудиком, и с Эриком. Но в последнее время ее, кажется, начала съедать Марго Фонтейн (обе балерины не могли поделить Рудика - в качестве партнера, вроде бы, хотя кто их знает), Линн лишилась почти всех партий в Лондоне и стала искать счастья в  других труппах, в том числе в Торонто. Она первая предложила себя в качестве Сильфиды. Эрик сначала настороженно отнесся к этой идее. Линн, фигуристая, крепко сбитая, была похожа на кого угодно, только не на Сильфиду. Но она настояла на том, чтобы попробовать, и в конце концов покорила его настолько, что он включил ее во второй состав и даже подумывал сам с ней станцевать, ведь Кирстен Симоне приедет только на один вечер.

И вот благодарность Линн за то, что ей дали шанс, - жмется к Рудику на глазах у всех, притворяясь, будто ей холодно, и демонстрирует содержимое своего лифа во всех возможных ракурсах. А Рудик ей еще и подыгрывает, а не гонит с матом пинком под пышноватый зад!

- Линн, - не выдержал Эрик, - если тебе холодно, какого черта ты сидишь на полу? Иди работать - согреешься.

- Есть, сэр, - Линн неторопливо выбралась из-под пледа.

- Вот именно, ты лучше с ним не спорь, женщина, - ухмыльнулся Рудик. - Знаешь, какой он тиран?

- Да ну? - Линн снова притормозила и осталась сидеть на пятках, готовясь слушать Рудика. - А ты позволяешь?

- Линн, - повторил Эрик, не повышая голоса. - Если хочешь пропустить премьерный блок, так и скажи.

Линн скорчила рожицу, но резво вскочила и встала перед Эриком навытяжку, выпучив жирно подведенные черным карандашом глаза как бы от усердия и излишней исполнительности.

- Есть, сэр! Разрешите доложить, сэр, рядовая Сеймур готова проходить второй акт с капралом Кролом.

Рудик в углу радостно заржал. Эрик скрипнул зубами. Либо он был слишком раздражен и все принимал в штыки, либо это бунт на корабле и издевательство над постановщиком.

Канадцы смотрели на происходящее в изумлении. Они-то держали себя с Эриком с похвальным пиететом. Впрочем, Линн до сегодняшнего дня тоже соблюдала субординацию и только с появлением Рудика почему-то вдруг вспомнила о том, что когда-то они были в равном положении и даже приятельствовали.

Эрик выразительно откашлялся.

- Кажется, пора кое-что прояснить, - сказал он. - Я впервые в жизни ставлю большой классический балет. Возможно, когда у меня будет больше опыта, я расслаблюсь и начну доверять вам всем, но пока, уж простите, на моих репетициях вам придется подчиняться мне, потому что я отвечаю за конечный результат. И когда я прошу не устраивать тут балаган, это должно быть принято к сведению. Если кто-то жаждет свободы, он может обрести ее в другом месте. Линн? Тебе все понятно?

- Ага, - она неохотно кивнула и снова покосилась на Рудика. Нашла, на чье мнение равняться! Тот поощрительно подмигнул ей и глотнул из кружки, но тут же возмущенно и обиженно разорался, что чай остыл. Линн побежала за термосом, но, когда она вернулась в зал, путь ей преградил Эрик.

- Линн, кажется, ты все-таки меня не поняла. Я отстраняю тебя от репетиций на сегодня. Посиди дома в тишине и подумай над тем, что я сказал.

- Спасибо, сэр! - Линн снова лихо козырнула, колыхнув перед носом Эрика внушительным бюстом. - Я как раз хотела сходить по магазинам за всякими женскими штучками, но все времени не было.

 

***

Эрик с нетерпением ждал премьеры, потому что она должна была наконец-то помирить их с Рудиком. Эта затянувшаяся ссора уже по-настоящему тревожила. Одно из достоинств Рудика в совместной жизни - немногочисленных - заключалось в том, что он не умел обижаться долго. Ссоры с ним напоминали тайфун, который стремительно налетает, разрушает все на своем пути и уносится как не бывало, оставляя после себя безоблачное небо и ласковое солнце. По крайней мере, так было раньше. Сейчас же Рудик, вместо того, чтобы от души выплеснуть гнев и угомониться, демонстративно дулся, отказывался разговаривать с Эриком и упорно спал в гостевой. Хорошо еще, ночевал дома. Несколько раз Эрик пробовал прекратить это, подкатив к нему с нежностями, но Рудик, вместо того чтобы оттаять, матерился, сердито вырывался и убегал.

Но когда-нибудь Рудик должен выйти из штопора и понять, что Эрик был прав. Канадская труппа - не собственность мистера Бруна, он тут выполняет определенную работу, и всё. Поэтому все надежды были на премьеру. Рудик, который заходился в таких восторгах от какой-нибудь “Фрекен Юлии”, не сможет устоять перед Эриком в его коронной партии. А Эрик, пожалуй, даже не станет поминать ему прошлые прегрешения, а великодушно примет обратно в свои объятия.

И вот, 30 декабря из Дании прилетела Кирстен Симоне, а 31 они с Эриком вышли на сцену.

[Эрик Брун в “Сильфиде”: см. начиная с 1:44 https://youtu.be/6b_yUpdC4T0?t=1m44s ]

Успех был ошеломительный, Эрик даже сам не рассчитывал на такой триумф. Двадцать с лишним вызовов под занавес, точнее он не знал, потому что сбился со счета. Море цветов. За сценой - толпа знакомых со всего света: балетмейстерский дебют Эрика вызвал всеобщий интерес. Его поздравляли, восхищались сценографией и костюмами, с каким вкусом все сделано, как стильно и оригинально. Ларсен хвалил работу, которую Эрик провел с кордебалетом. Любопытно будет взглянуть на второй состав.

Эрик с благодарностями принимал комплименты, но его глаза беспокойно перебегали с лица на лицо, ища в толпе самого желанного критика. Однако Рудика не было за сценой. Он обнаружился в уборной Эрика, где мрачно восседал как сыч. Эрик усомнился, видел ли вообще Рудик спектакль, но удержался и не спросил об этом вслух.

- Рудик, - как можно мягче произнес он, затворяя за собой дверь гримерки. Теперь они одни.

- Чего? - неохотно отозвался тот.

Эрик не нашел, что ответить, и тоже обиженно поджал губы и умолк. Тяжелая пауза все длилась, и Эрика накрыло осознанием, что ожидаемого бурного примирения не случится. Рудик, похоже, освободился от своей очарованности танцем Эрика. Последняя козырная карта бита. И ради чего тогда весь сегодняшний триумф, если впору напиться до беспамятства, и желательно не приходить в себя как минимум неделю, лишь бы не выть от тоски?

- Не хочу идти на прием, - сказал Эрик. Ему и в самом деле было не по себе и совершенно не хотелось улыбаться в камеры и салютовать бокалом шампанского направо и налево. - А ты?

- Я тоже нет.

- Может быть, поедем прямо домой?.. - с робкой надеждой предложил Эрик.

- Дома скучно.

- Тогда поужинаем где-нибудь? Я голоден.

Рудик ничего не ответил, но не стал сопротивляться, когда Эрик, смыв грим и переодевшись, взял его за руку и потащил за собой.

В коридорчике за дверью уборной им встретилась Линн в вечернем платье, оставлявшем ее грудь почти обнаженной.

- Куда это вы? - удивилась она, увидев Эрика и Руди в верхней одежде и меховых шапках. - Все уже на приеме и ждут только вас.

- Мы не идем на прием, - отрезал Эрик, стараясь побыстрее проскочить мимо женщины и проталкивая перед собой замешкавшегося Рудика. Линн была последним человеком, которого он хотел бы сейчас видеть.

Но Рудик обернулся через плечо.

- Мы проголодались и идем в ресторан. Хочешь с нами?

Эрик незаметно одарил его выразительным взглядом, но тот и бровью не повел.

- С удовольствием! - немедленно засуетилась Линн. Вот мерзкая баба. Будь здесь деликатная Суссе…  - Я только найду свое пальто.

Да уж, пальто ей пришлось искать самой. При других обстоятельствах Эрик непременно помог бы даме, но сейчас даже ему отказала всякая галантность, а в Рудике она и не ночевала никогда.

Эрик давно разведал отличный французский ресторан в паре кварталов от театра, и они отправились туда пешком. Эрик шагал впереди, не оглядываясь, куря сигарету за сигаретой. На душе было мутно. Рудик и Линн тащились за ним, поминутно затевая какие-то детские игры - то толкались задницами, пытаясь спихнуть друг друга с тротуара, то бросались снежками, то вовсе исчезали в темной подворотне, и до Эрика долетало грудное хихиканье Линн. Эрик сжимал кулаки в карманах и упрямо шел вперед, не замечая ни сверкающих в свете фонарей снежинок, ни прохожих. Ужасно хотелось обернуться, схватить Рудика за шиворот, встряхнуть, заорать что-то обидное, злое, исполненное боли, унижения и мольбы. Но в присутствии Линн он не мог даже этого.

Наконец впереди показались мягко светящиеся окна за лавандовыми портьерами и кованая вывеска ресторана. Эрик и Линн беспрепятственно вошли и направились к гардеробу, но Рудика неожиданно остановил метрдотель.

- Мне очень жаль, сэр, но в вечерние часы в наш ресторан допускаются только гости в костюмах с галстуком.

На Рудике под шубой были его неизменные кожаные штаны с тяжелым ремнем, ботфорты и вырвиглазная шелковая блуза. Эрик чертыхнулся. Ему следовало заранее подумать о том, что его мальчика в таком виде не пустят ни в одно приличное заведение.

Рудик же такого явно не ожидал. На секунду даже опешил (отвык от такого обращения) и лишь затем выдал:

- Пошел на хрен, старый пень.

- Прошу прощения, сэр, - метрдотель и глазом не моргнул, - но я вынужден повторить свою просьбу…

- Ты, баран, думаешь, что я не ношу костюм с галстуком, потому что недостаточно богат и не смогу заплатить за ужин в вашей буржуйской жральне?! Посмотри сюда! - Рудик сунул под нос невозмутимому седому метрдотелю свои драгоценные меха. - Хочешь сказать, моя одежда плоха для твоего ресторана?!

- Сэр, правила едины для всех…

- Да ты хоть знаешь, кто я такой?! - голос Рудика опасно взлетел вверх.

Эрик выхватил из рук гардеробщика свое пальто и устремился на место событий.

- Все в порядке, - сказал он метрдотелю, схватив трепещущего от ненависти Рудика за плечо и увлекая за собой, - мы уже уходим.

Линн поспешила за ними, одеваясь на ходу.

Но Рудик сдаваться без боя не желал:

- Ты слышал, как этот мерзавец обозвал меня нищебродом?!

- Он никак тебя не обо… - Эрик неосмотрительно выпустил плечо Рудика на секунду, чтобы застегнуть пальто.

- Урод! Да я!.. Да я!.. - продолжал бушевать Рудик. Внезапно он нагнулся, сгреб пятерней пригоршню снега с тротуара, скомкал и яростно запустил снежок в витринное окно ресторана.

Линн расхохоталась, тоже слепила снежок и бросила в стекло. Лавандовые шторы зашевелились, и из-за них выглянула чья-то удивленная рожа - не поймешь, ужинающий клиент или работник ресторана. Эрик готов был сквозь землю провалиться. Наверное таким же растерянным и испуганным может быть респектабельный отец семейства, отправленный супругой погулять с двумя необузданными детьми-подростками.  

- Вы совсем сдурели? - беспомощно спросил он.

Не слушая его, Рудик и Линн продолжали, азартно повизгивая, бомбардировать ресторан снежками.

- Хотите закончить вечер в полицейском участке?

- Если тебе ссыкотно, беги скорее, - пропыхтел Рудик, увлеченно формируя между ладонями еще один снежок. - Давай, Линн, целься в фонарь!

Над входом в ресторан раскачивался на цепях фонарь из разноцветного стекла.

- Очень хорошо, - бросил Эрик, сунул руки в карманы и пошел прочь.

Он шагал достаточно медленно, чтобы дурная парочка успела опомниться (или получить по ушам от швейцара), ретироваться и догнать его, но напрасно. Никто не кинулся его догонять, не обнял со спины. Сколько он ни прислушивался к каждому звуку за спиной, слышался только безумный заливистый хохот Рудика, хихиканье и восторженный визг Линн и дребезжащий стук крепко сбитых снежков о стекло. Да и эти звуки вскоре растворились в шуме городских улиц.

 

***

Под утро Эрика разбудил настойчивый звонок в дверь. С величайшим трудом он оторвал голову от диванной подушки и поскреб щеку, на которой отпечатался рубчатый узор обивки. Тут же к горлу подступила тошнота - все-таки не стоило, придя в пустую квартиру, выжирать разом почти целую бутылку вискаря. Но как не выпить, если такое творится.

В дверь продолжали звонить. Не сомневаясь, что это Рудик, потерявший где-то ключ, Эрик не потрудился привести себя в порядок и, заплетаясь ногой за ногу, потащился открывать как был - расхристанный, в расстегнутой рубашке и благоухающий перегаром. Мысли тоже путались, он еще не знал, что скажет паршивцу, шлявшемуся где-то полночи. Влепить оплеуху или поцеловать и повалить на кафельный пол прихожей - решим по ходу дела.

Но за дверью обнаружилась Линн - в одиночестве. Испуганно отшатнулась, увидев всегда строго-элегантного Эрика в столь неожиданном обличье.

- Чего тебе? - осведомился Эрик. Он был удивлен не меньше.

- У Рудольфа неприятности. Он… В общем, его арестовали.

- За снежки? - Эрик с силой потер лицо руками, силясь привести мысли в порядок.

- Нет. В общем, оттуда мы пошли гулять по городу… Руди рассказывал, как сильно он хочет танцевать Джеймса в твоей… нашей постановке. И даже показал парочку вариаций, как он их разучил. И тут приехала полиция и забрала его.

- Погоди. Просто за то, что он танцевал? - уточнил Эрик. Вариации из “Сильфиды” на улице, наверное, не самое привычное зрелище для обывателей, но тащить за такое в участок, на его взгляд, было чересчур.

- Ну... - Линн смущенно отвела взгляд, одновременно неудержимо ухмыляясь каким-то своим воспоминаниями, - он танцевал на крышах припаркованных автомобилей.

- Гениально… - пробормотал Эрик после краткой паузы.

- Так вышло… Я пыталась связаться с агентом Руди, Горлинским или как его, но не смогла дозвониться. В общем, Эрик, ты должен внести залог. В 9 утра суд, на котором будут решать, что с ним делать. Так мне объяснили. К тому времени мы должны собрать деньги. Иначе его оставят под арестом, не знаю, на сколько.

- Должен? - прошипел Эрик. - Я, и должен что-то делать для него делать после всех его выходок?!

Если бы парламентером выступала не Линн с ее подозрительно помятым платьем и расплывшимся за ночь макияжем, Эрик не стал бы скандалить. Скорее всего, он просто выгреб бы всю имеющуюся в доме наличку и сам поехал в участок, спасать попавшее за решетку чудовище. Но видеть эту самодовольную женщину, с которой Рудик, оказывается, разоткровенничался настолько, что стал на него жаловаться, - было последней каплей.

А может, он просто еще не протрезвел. Ему приходилось слышать от свидетелей, что он злой и неприятный, когда пьяный.

- Но… - Линн моргнула и отступила на шаг. - Неужели ты его бросишь в беде?

Эрик с тяжелым вздохом достал из кармана пальто свой бумажник и продемонстрировал Линн содержимое - семьдесят три доллара и мелочь.

- Думаешь, этого хватит? - насмешливо спросил он.

- Нет, конечно, ты издеваешься?! - запаниковала Линн. - Мне сказали, залог за такие правонарушения - что-то около тысячи долларов. Но с Руди могут взять и больше. Хотя они, кажется, не поняли, кто он такой, но могут и разобраться.

- Ну извини. Это все, что у меня есть. Если хочешь, выпишу чек…

- На хрена мне твой чек, Эрик?! Его все равно надо обналичивать в банке, а банки тоже откроются не раньше девяти!

- Значит, нам остается только покориться судьбе, - Эрик отступил обратно в квартиру и утомленно растянулся на диване.

- Эрик! Он же на тебя рассчитывает! - Линн смотрела на него, широко распахнув глаза в кругах поплывшей черной подводки и туши. - Какой ты после этого… друг! Ты не даешь ему танцевать, ты разговариваешь с ним и о нем эдаким снисходительно-презрительным тоном, ты бросаешь его на произвол судьбы в такой момент!

- Я должен оправдываться перед тобой, девочка?

- Да пошел ты, Эрик Брун! - Линн резко крутанулась на каблуках, взмахнув гривой  длинных черных волос. - Справлюсь сама.

- Удачи! - пропел Эрик ей вслед.

Возможно, это происшествие чему-то научит Рудика. До сих пор он жил в непоколебимой уверенности, что статус кумира публики защитит его от любых проблем с законом, и, наверное, эта уверенность имела под собой какие-то реальные основания, если все выходки до сих пор сходили Рудику с рук. Но канадские полицейские, эти незамысловатые, вечно жующие зубочистки парни с выбритыми до синевы челюстями, нависающими над ремнем животами и маленькими тупыми глазками, кажется, знать не знали, кто такой Рудольф Нуреев, а если бы их просветили, они бы вряд ли прониклись. У Рудика было бы больше шансов получить у них снисхождение, будь он звездой регби или хоккея.


Рудольф под прицелом фотокамер прессы после скандала с наркотиками (США, лето 1965) ]

Разумеется, ничего смертельного с Рудиком не произойдет. Даже после встречи с судьей. Просто будет скандал, красочные фоторепортажи на первых полосах газет, но Рудику не привыкать. Возможно, это только приумножит экзальтированные восторги публики. Возможно, Марго осуждающе покачает головой, но тут же сама начнет хохотать и просить показать и ей тоже, что это был за танец. Возможно, его приговорят к каким-нибудь общественным работам, но Шандор Горлинский его отмажет в два счета. Например сделав от имени мистера Нуреева скромное пожертвование в местный фонд защиты диких животных.

Ну а пока пусть в своей роскошной шубе посидит в обезьяннике, среди бездомных, уличных проституток  и торчков. Мальчику полезно.

 

***

Наутро о Рудике не было никаких вестей. Это было слегка тревожно, но не настолько, чтобы поломать привычный режим дня. Вместо завтрака запив таблетки от похмелья двумя чашками кофе, Эрик отправился в театр. На десять часов была назначена генеральная репетиция для второго состава. Однако, уходя, он все же оставил в холодильнике завтрак для чудовища на случай, если оно вырвется из застенков и приползет домой.

Линн не изволила явиться на генеральную репетицию, и Эрик вызвал вместо нее совсем юную (но отнюдь не бездарную) канадку Веронику Теннант из третьего состава. Новенькая ужасно стеснялась и смотрела на помятого постановщика полными восторга, благодарности и обожания глазами. Это было глупо, но немного утешительно среди всех неприятностей минувшей ночи.

Было почти одиннадцать, когда на сцену как ни в чем небывало заявилась Сеймур. Она успела умыться, собрать волосы и переодеться в трико и юбку-шопенку - и это в то время как все остальные были в костюмах и гриме. Губы Эрика сами собой растянулись в неприятной усмешке. Соня и Мария, не сговариваясь, утверждали в былые времена, что терпеть не могут, когда Эрик нацепляет на лицо такую маску.

- Какая честь! Ваше величество все же соблаговолили присоединиться к нам, недостойным.

Линн уставилась на него, не демонстрируя ни малейшего смущения или испуга, одно лишь глубочайшее недоумение.

- Эрик, ты же знаешь, почему я опоздала. Вытаскивала твоего друга из-за решетки. Кстати, мне удалось - за ночь! - собрать почти две тысячи долларов, залог внесен, Руди уже дома.

- С ума сойти, - равнодушно ответил Эрик.

- Я, между прочим, всю ночь не ложилась, но все равно пришла на репетицию.

- Я восхищен. Только где твой костюм и грим, Линн?

- Ну… Я и так уже опаздывала и решила не тратить времени. Но если хочешь, я пойду и оденусь...

- Нет уж, поздно. Приступай как есть, - Эрик широким жестом указал на сцену, с которой уже спускалась поникшая Вероника, бросая на Эрика жалобные взгляды.

Но бедная крошка опечалилась преждевременно. Линн после своих похождений еле держалась на ногах, путалась в простейших шагах, реагировала на партнера с отставанием в несколько тактов, а в поддержках опиралась на него всем своим немалым для балерины весом. Эрик, расположившийся в первом ряду партера с пепельницей на коленях, не скупился на ядовитые комментарии. Когда же Линн завершила пируэт спиной к залу, он встал и сказал:

- Дорогая, это не годится, ты же понимаешь. Совсем не годится.

- Эрик, я просто устала, - защищалась Линн.

- Ну так отдохни. Вероника станцует вечером за тебя.

- Что?!

- Ты слышала, Линн. Я тебя снимаю с партии. Ты не в форме.

По залу прокатился шепоток. Вероника испуганно смотрела на Эрика и только беззвучно раскрывала и закрывала рот, не в силах осознать происходящее.

- Но Эрик, - всерьез растерялась Линн. Всю спесь и наглость, находившую на нее в присутствии Рудика, как рукой сняло. - До вечера еще уйма времени, я высплюсь, и все будет в порядке.

Эрик сокрушенно покачал головой.

- Как я могу быть уверен в этом? Прости, но то, как ты предстала на репетиции, меня не убеждает. Ты свободна, - взмахом кисти с зажатой между пальцами сигаретой он указал на дверь. - Вероника, ты здесь? Прошу тебя, продолжи вместо Линн с этого места и будь готова вечером.

- Это, значит, мне вместо “спасибо”, да? - прошипела Линн и убежала.

- О чем это она? - наивно поинтересовался кто-то из кордебалетных, но на спрашивавшего тут же зашикали со всех сторон. Как выразилась бы мадам Волкова, в театре запахло кровавым скандалом.

 

***

Конечно, после сообщения Линн об освобождении Рудика страстно захотелось побежать домой и проверить, как он там. Но Эрик удержался и провел репетицию до конца.

На пути из театра он накупил газет и убедился, что новость о ночных танцах на улицах Торонто уже красуется на всех первых полосах - пока всего лишь в виде кратких репортажей из зала суда. Подробности и фото ожидались в следующих номерах. Поднимаясь на свой этаж в лифте, Эрик успел пробежать глазами одну заметку. Неприятно, но и ничего ужасного, он с самого начала это знал. Мистер Нуреев появился в зале суда без наручников, был обвинен в нарушении общественного порядка второй степени, неповиновении полицейским и оказании сопротивления при аресте, ходатайствовал о переносе рассмотрения дела до прибытия его адвоката (который летит из Нью-Йорка), внес залог в размере 1700 долларов и покинул суд под руку с очаровательной спутницей. Вот так-то, рядом с Рудиком не только Эрик, но и Линн лишалась имени и превращалась просто в спутницу, причем в своей родной Канаде.

Войдя в квартиру, он первым делом столкнулся с Линн, которая деловито складывала вещи в большой чемодан Рудика. Сам Рудик в это время валялся в постели с видом утомленного страдальца и лишь громко отдавал команды:

- Не забудь мой халат в ванной! В полоску!

- Что это значит? - поинтересовался Эрик, возникнув в дверях.

- Я уезжаю, - объяснил Рудик, сладко потянувшись под одеялом. - А Линн помогает мне собраться.

У Эрика остановилось сердце. Что значит “уезжает”? Почему? Это что, конец? Только из-за того, что Эрик не стал вытаскивать его из-за решетки (куда чудовище угодило совершенно заслуженно), или из-за “Сильфиды” (но ведь правда на стороне Эрика!), или из-за всего сразу? Он сжал зубы, чтобы не выпалить все эти вопросы разом, и схватился обеими руками за косяк, чтобы не рухнуть на колени, плача и умоляя. А Рудик, как назло, молчал, ничего не объясняя, только по-кошачьи вертелся под одеялом, устраиваясь поудобнее, кутаясь потеплее. Кажется, он даже не смотрел на Эрика.

- Вот как? - пришлось спросить Эрику. Он старался говорить спокойно, но голос звучал мертво и тускло. - С чего вдруг?

- Не понравилось мне, как себя ведут здешние копы, - буркнул Рудик. - Они сказали, что могут меня депортировать. Увидели мой временный паспорт, куча вопросов, ну и сказали, что я заслуживаю, чтобы меня выслать туда, откуда я приехал.

- Руди, выбрось это из головы! - вмешалась Линн. - Подумаешь, какой-то один коп брякнул, чтобы тебя напугать. Ты им просто не понравился, вот он и хотел поставить тебя на место. А дальше они увидели, что тебя проняло, обрадовались, ну и начали самоутверждаться. Зачем ты их слушал? Никто не посмеет тебя депортировать. Тем более, в Россию.

- Не нравятся мне такие разговоры, - мрачно повторил Рудик. - Вернусь в Лондон. Я не хочу оказаться в Сибири в лагере, лучше сразу застрелюсь, если меня попытаются схватить. Вы оба не знаете, что это такое, а я знаю. Так что я сматываю удочки. Пусть мои адвокаты с этим разбираются.

Эрик чуть-чуть расслабился. Рудик просто беспокоится за свою безопасность, а не бросает его… Но почему тогда он так равнодушен и холоден?

- Детка... - он попытался нащупать почву под ногами. Ужасно хотелось сесть на край кровати и прижать чудовище к груди. Но не перед Линн же. - Никто тебя не тронет. Это же будет международный скандал.

- Не знаю, не знаю, - уперся Рудик. - Лучше перебдеть. К тому же, нам с Линн все равно нечего тут делать.

- Нам? - голос снова начал подводить Эрика, а по спине поползли мерзкие капли холодного пота.

- Ну да, я тоже уезжаю, - Линн свалила в чемодан стопку рубашек. - Я хочу танцевать, Эрик, уж прости. Если не у тебя в “Сильфиде”, то хоть где-нибудь, в чем-нибудь. Руди говорит, что может кое-что устроить для нас.

Это не было объявлением о разрыве в чистом виде, но Эрик чувствовал нутром, кожей, каждой клеточкой тела, что если Рудик уедет сейчас, то уже никогда не вернется. Возможно, сам Рудик в настоящую минуту об этом не думает, но Эрик слишком хорошо его знал. В моменты даже самых диких ссор и скандалов Эрик всегда каким-то шестым чувством ощущал, что Рудик все равно никуда от него не денется. Теперь то же чувство подсказывало иное.

Эрик понял, что если прямо сейчас не сядет, то просто упадет там, где стоял. Всегда в глубине души считал подобные сцены в спектаклях излишне пафосными, а вот поди же ты. Опираясь рукой на стену, он кое-как добрался до кресла и рухнул как подрубленное дерево. Руки и колени мелко дрожали.

Он должен был сделать что-нибудь. Что угодно, только бы этого не случилось. И как можно скорее, пока он еще в состоянии держать себя в руках.

- Вот как? - выговорил он, из последних сил притворяясь спокойным. - Ну что ж, дело твое. Я, правда, придумал, как можно устроить так, чтобы ты станцевал “Сильфиду”, но раз у тебя другие планы...

Не договорив, Эрик поднялся и направился в гостиную, стараясь ступать твердо и не шататься. Безумно хотелось выпить. Он достал из кармана сигареты, но просыпал их все из пачки.

И тут Рудик догнал его, кутаясь в одеяло.

- Подожди. Ты это серьезно сейчас сказал?

Эрик молчал. Отчаянно хотелось разрыдаться, забиться в угол, хоть как-то отсрочить жуткий разговор. Права была Мария Толчифф, когда-то в сердцах бросив, что это чудовище его в конце концов убьет, сожрет, уничтожит. И даже не заметит этого. Он тогда посмеялся, как в сказках герой беззаботно и снисходительно смеется над предупреждениями колдуньи.

- Эрик! - Рудик дергал его за рукав и заглядывал в лицо. - Не шути так со мной.

- Я… - вмешалась было Линн, с живейшим любопытством глядя на обоих.

- Уйди ты, дура! - вдруг рассердился Рудик. - Не видишь, мы разговариваем?

- Но мы летим в Лондон или нет? - решилась спросить бесстрашная Линн, предусмотрительно отступив на несколько шагов.

Рудик вопросительно взглянул на Эрика.

- Если ты позволишь мне станцевать, я останусь, - пообещал он. - Мне страшно до чертиков, но я останусь. Рискну, блядь, жизнью ради роли. - Рудик нервно взмахнул руками, едва не уронив одеяло. - Ох, Эрик, я всегда знал, что ты… Поэтому я так сильно тебя люблю. С тобой всегда так непредсказуемо....

- Оставайся, - глухим голосом сказал Эрик. - Ничего страшного тут нет, ты ничем не рискуешь. Не будь идиотом.

Рудик обнял его, каменно-неподвижного, и прошептал в ухо:

- Но только я хочу станцевать с Линн. Мне эти канадские коровы не нужны.

 

***

Директриса Национального балета Канады Бетти Олифант с большой озабоченностью выслушала сообщение Эрика о том, что он серьезно повредил колено, когда оступился на тротуаре по пути домой. Допустим, сегодня вечером Джеймса танцует Эрл Крол, но он не потянет несколько спектаклей подряд. Не говоря уж о том, что Эрл в принципе неравноценная замена Эрику Бруну.

Но, по удачному стечению обстоятельств, у Эрика гостит его друг, который, по удачному стечению обстоятельств, знает партию Джеймса. И он, по удачному стечению обстоятельств...

- А у нас, как думаете, достанет средств на гонорар вашему другу? - осведомилась мадам Олифант. - Судя по тому, что я слышала, он суммы с четырьмя нулями даже не рассматривает, только с пятью.

- О, - Эрик мило улыбнулся, - по удачному стечению обстоятельств, он в данном случае вообще не думает о деньгах. Он готов сделать это исключительно в порядке дружеской взаимопомощи.

- А костюм? - озаботилась Бетти. - У него ведь нет даже костюма.

- Наденет мой, - ответил Эрик после паузы, чувствуя, как глаза жгут слезы. Хотя глупо жалеть костюм, когда отдал роль. - Мы одного роста.

Слух о сенсационной замене быстро распространился по театру. Каждый встречный брал Эрика за пуговицу и взволнованно спрашивал, правда ли это. Вечером, когда танцевал второй состав, Ларсен наклонился к Эрику в темной директорской ложе и сообщил, что обменял билеты на самолет и улетит послезавтра, потому что ни за что не хочет пропустить завтрашний грандиозный дебют. И, насколько ему известно, большая часть заезжих критиков, импресарио и директоров театров, приехавших на премьеру “Сильфиды”, тоже изменили свои планы, а те, кто не смог задержаться в Торонто, кусают локти.

- Эрик, вы всех нас сделали, - продолжал Ларсен. - Отличная вышла интрига. И до последнего момента все - в тайне! Ах! Две такие звезды, на одной сцене, в одной постановке, в одной роли с промежутком в пару дней. Так, должно быть, выглядит балетный рай.

 

***

На следующий вечер за сценой, наблюдая за последними приготовлениями и слушая гул голосов из зрительного зала и беспорядочное пиликанье настраиваемых инструментов в оркестровой яме, Эрик вспоминал, как семнадцать лет назад он точно так же стоял в кулисе, не чувствуя под собой ног, не в силах сделать ни вдоха, ни выдоха. Это был его дебют в партии Джеймса.

[Юный Эрик Брун в роли Джеймса. Копенгаген]

Он настолько растерялся, что режиссеру пришлось взять его за руку и усадить в кресло посреди сцены. “Вы видите, что со мной делается? - панически прошептал девятнадцатилетний Эрик. - Я не могу, не могу”. “Да все ты сможешь, не бойся, - режиссер потрепал его по плечу, прежде чем отойти. - Сейчас начнется, и ты оживешь. Деваться-то будет некуда”. Оркестр заиграл увертюру, а Эрик восседал в кресле и озирался, как дурак. “Усни”, - шипела ему партнерша, и из всех кулис подсказывали то же самое другие танцовщики, прижимая сложенные ладони к щеке и наклоняя голову. И он в конце концов развалился в кресле, как получилось, и зажмурился. Этот шелест раздвигающегося занавеса, никогда его не забыть. Плеск аплодисментов, которыми приветствовали его партнершу (кому нужен дебютант, еще вчера стоявший в кордебалете?).

И вот на его глазах другой дебютант проходит за сцену и усаживается в кресло. Стаскивает толстые шерстяные гетры, комкает и метко пуляет в кулису. Улыбается и весело машет Эрику.

- Не волнуйся, я тебя не подведу. После отметим вдвоем, хорошо?

Прибегает Линн, на ходу как-то ухитряясь избавляться от шерстяных штанов, надетых под воздушной газовой юбкой, опускается в изящную позу рядом с креслом. Начинает звучать мрачноватая, романтическая увертюра.

Эрик до боли в суставах стиснул костяную рукоять трости, которую таскал с собой, чтобы оправдать свою сказочку о больном колене. Вот чего бы ему прямо сейчас не прекратить все это, не прогнать этих двоих немедленно, ведь это его “Сильфида”, его! Им выстраданная, продуманная до мелочей, с любовью, с такими усилиями... Но уже поздно, занавес распадается, разъезжается в стороны, и музыку, как песок, накрывают волны аплодисментов и экстатических воплей.

Рудик-Джеймс посреди поднятой им бури спит, как утомленный играми ребенок, даже слегка улыбается. Длинное перо, приколотое к берету, ласкает его щеку. Эрик на сцене старался от этого берета избавляться, потому что выглядел в нем нелепо, но Рудику берет был к лицу. А у Линн появилась возможность шаловливо сорвать его, отчего Джеймс, собственно, и проснулся. Вышло очаровательно.

Эрик ушел в коридор за сценой, прислонился к стене и закурил. Потом закурил еще одну, и еще. Ни единой душе не было до него дела. Кто не мог смотреть спектакль из зала, толпились в кулисах и чуть ли не вываливались на сцену под напором стоящих в задних рядах. Было слышно, как ругаются артисты, что им не дают пройти.

Время для Эрика будто остановилось. Он ничего не чувствовал (и это было благом, иначе коллег порадовала бы сцена истерики герра балетмейстера), ни о чем не размышлял, ничего не ждал. Позже, конечно, наступит откат, выдержать бы только до конца спектакля и доехать домой. Рудик хотел что-то отмечать вдвоем? Ха! Пусть принесет побольше гвоздей для крышки гроба.

Откуда-то появился Ларсен, стал что-то говорить.

- ...Он совершенство, Эрик, совершенство. Я не ожидал. Мне казалось, что он, конечно, безумно талантливый, но Бурнонвиль - это совсем не его. Но то, что я увидел… Невероятно. Невероятно. Есть ли хоть что-нибудь, чего он не может?

- Нет, - ответил Эрик себе под нос.

- Простите, что?..

- Я говорю, он может все, - сонным голосом сказал Эрик. - Абсолютно все.

- Знаете, - доверительно прошептал Ларсен, - я думаю пригласить его к нам станцевать “Сильфиду”.

От этого заявления Эрик на секунду вернулся в реальность. Мир снова обрел краски, а слова смысл.

Он смерил Ларсена долгим взглядом.

- Меня бы за это распяли.

- Возможно, найдутся пуристы от Бурнонвиля, которые распнут и меня, - Ларсен на секунду отвел взгляд, догадавшись, что Эрик читал стенограмму худсовета, - но я чувствую себя просто обязанным показать это сокровище нашей публике. За такое не жалко лишиться места. История будет на моей стороне, я уверен. Ведь вы сумеете уговорить его приехать к нам? Он вас послушает, я уверен. Он так вас почитает, так… э-э-э… многим обязан и предан вам. Простите, если я лезу не в свое дело, но вы двое кажетесь мне примером идеального союза в искусстве. Вы, должно быть, очень рады и горды и имеете все основания, ведь это вы огранили сей бриллиант. Без вас он сиял бы и вполовину не так ярко. Эрик, я настолько восхищаюсь вами обоими, что не могу выразить это словами. Позвольте вас обнять. Поздравляю вас, мой дорогой. Поздравляю от всего сердца!

 

Вместо эпилога:

 

Любовные отношения Эрика Бруна и Рудольфа Нуреева продлились еще около трех лет, прежде чем один из них (в точности неизвестно, кто именно и при каких обстоятельствах) наконец нашел в себе силы разорвать эту связь, ставшую мучением для обоих.

Вскоре после этого здоровье Эрика настолько ухудшилось, что он объявил об уходе со сцены. Начался мрачнейший период в его жизни: сильные боли в желудке, зависимость от лекарств и алкоголизм. Наконец в начале 1970-х был поставлен верный диагноз - язва желудка, - и после операции Эрик почувствовал себя значительно лучше и даже смог ненадолго вернуться на сцену перед окончательным завершением исполнительской карьеры.

Несмотря на окончание романа, они с Рудольфом сумели сохранить дружеские и рабочие отношения, по крайней мере, со стороны это всегда выглядело так. Казалось даже, что, перестав быть любовниками, они начали чувствовать себя гораздо спокойнее и комфортнее в обществе друг друга. Теперь они уже могли выходить на сцену вместе: Рудольф - Жан де Бриенн, а Эрик - Абдерахман в “Раймонде”, Рудольф - Франц, а Эрик - Коппелиус в “Коппелии”, Рудольф - Джеймс, а Эрик - колдунья Мэдж в “Сильфиде”... Эти отношения, не столь страстные, как раньше, но в творческом отношении не менее продуктивные, продолжались до самой смерти Эрика в 1986 году.

Рудольф и Эрик в середине 1970х 


КОНЕЦ

4 октября - 1 декабря 2017