Actions

Work Header

Лягушонок

Chapter Text

Сестра взялась за поистине геркулиновый подвиг – научить мальчишку читать. Каждый вечер она усаживала меня в гостиной, заставляла меня повторять на память алфавит и разбирать несколько стихов из Библии. Как девчонок забавляет поймать на улице соседского пса и учить его танцевать на задних лапах, так её веселило, когда я, запинаясь, мог сам прочесть целую строку.

– И исторгла Мать Небесная из своего чрева человечицу, и увидела, что она хороша. Верно, Матильда? – я оглядывался на сестру. – И насадила Мать Небесная рай на востоке, и поместила там дочь свою. И заповедала ей Госпожа: вот сад для тебя, возделывай и храни его, и от всякого дерева ешь, а от дерева познания добра и зла не ешь, ибо смертью умрёшь.

Невозможно было долго скрывать наших уроков от отца. На удивление, он не рассердился, но впал в задумчивость. Укутывая меня одеялом перед сном, он сказал:

– Твоя мать свои книги очень любила. Бывало, забудется, не слышит, что я вошёл, а она их гладит, жалеет, разговаривает с ними, как с живыми: мол, откуда ты, почему угол у тебя обгорел, кто тебя, бедную, обидел? Ежели вы с Матильдой в них душу видите, то и хорошо, мать бы обрадовалась. От святой книги наверное зла не будет. Только смотри, Петерше, не болтай чужим людям, что сестре такая блажь взбрела в голову, а то подумают дурное. Не положено нам.

Однажды вечером, спустя две недели с начала наших уроков я стоял на коленях в гостиной и растапливал печь, пока брат помогал отцу с ужином. Матильда должна была вернуться с минуты на минуту, поэтому я, навострив уши, прислушивался к звукам с улицы. Вот раздались шаги на крыльце и со скрипом отворилась дверь. Я вскочил, чтобы выбежать навстречу сестре, когда услышал следом топот чужих шагов и женские голоса.

– Вот так снегопад!

– Матильда, ну держись, если мы мёрзли зря! Я тебе этого не спущу!

– Ты же и затеяла этот спор, Ангелика, – рассудительно возразил третий голос. Я приотворил дверь гостиной. Сестра и её три гостьи толклись в передней, отряхивая форменные гимназические пальто от снега.

– Если тебя наш спор не интересует, госпожа праведница, чего ты за нами пошла? – засмеялась та, что пригрозила, будто не спустит сестре. Её пальто было оторочено богатым лисьим мехом, а высокие сапоги сверкали новой кожей. Лицом она и впрямь была похожа на ангелицу, под стать своему имени: белая, чистая, с прозрачными голубыми глазами; золотые локоны её выбились из-под фуражки и упали на лоб.

– У меня к Матильде дело. А держать пари на деньги – грех, Ангелика, – ответила та, которую назвали праведницей. Она стояла спиной ко мне, неспешно счищая с рукава мокрый снег, поэтому разглядеть её не получалось. Видно было лишь пальто на заячьем меху, которое ладно сидело на её крепко сбитой спине.

– Помолись за нас, Катарина, Богиня простит, – усмехнулась третья гостья, высокая, черноволосая и тонкогубая.

Ангелика скинула пальто и огляделась, не зная, где его оставить.

– Себастьян! – крикнула Матильда. – Никогда их не дозовёшься.

Зная, что брат её не услышит, я приотворил дверь шире и прошептал:

– Я здесь.

Сестра мотнула головой, мол, шевелись быстрее. Я принял у гостий их пальто и фуражки с гербом, и, подтянувшись на цыпочках, развесил их на гвоздях под лестницей. Катарина, которую они дразнили праведницей, оглядела меня с головы до ног и, будто оценив мой невеликий рост, сама управилась со своей одеждой. Несмотря на то, что я ничем ей не помог, она с улыбкой кивнула мне: «Благодарю».

Под её взглядом я вспомнил вдруг, что мой передник измазан сажей, на ногах у меня домашние штопаные чулки и что я не причёсан к ужину как следует. Мои уши вспыхнули, и я еле смог пробормотать: «Не за что».

– Передай отцу, что у нас гостьи, – велела Матильда. Я рад был скрыться с глаз её подруг, пока они не разглядели меня как следует.

Едва услышав новость, отец всплеснул руками.

– Гостьи? А у нас на стол-то нечего поставить, кроме пирога с капустой. За дрова на той неделе три пфеннига отдали, да за гуся на Рождество птичнице задаток, чистый грабёж, а как отказаться? Иначе хорошего гуся не достанешь. Петер, ты гостий, что ли, этакой трубочисткой встречал? Снимай передник, надень чистый. Себастьян, нос ему отмой, весь чёрный, как чертовка. И сам приберись.

Брату не нужно было повторять дважды. Едва заслышав о подругах Матильды, он, развернув к себе сияющим днищем медный таз, крутил головой вправо и влево, приглаживая тёмные кудри. Отец дёрнул его за ухо.

– Хватит красоваться, мал ещё.

В отместку брат больно потянул меня за нос, пока оттирал с него сажу.

– Ай, оторвёшь, Басти!

– Ничего, авось краше будет.

С горящим носом и мокрым от воды воротом рубашки меня выставили из кухни, чтобы я любезно пригласил гостий пройти в комнату. Оказалось, что они и без меня нашли дорогу в гостиную. Не замечая меня, Катарина задержала сестру на пороге, взяв её за руку, и негромко сказала:

– Матильда, пожалей брата, они над ним только посмеются.

– Посмотрим, кто посмеётся последней.

– Завтра ваши шутки по всей школе разнесут. Спор того не стоит, отступись.

– Тебе не понять, Катарина.

Сестра отняла руку и, заметив, что я притаился за лестницей, велела:

– Поди сюда, Петер!

Я помотал головой: что они задумали, из-за чего надо мной потешаться будут? И так от соседских девчонок проходу нет. Сестра подошла, крепко схватила меня за плечи и нагнулась к самому моему лицу.

– Уши откручу, – сказала она страшным шёпотом.

Нехотя я поплёлся за нею. Ангелика и её подруга расхаживали по гостиной, оглядывая нашу скромную обстановку.

– Какая изящная работа, Берта, – Ангелика с тонкой улыбкой указала на вышитую льняную салфетку, на которой лежала Библия. – Кто потрудилась?

От её похвалы руки у меня покрылись гусиной кожей.

– Я, – тихо признался я.

– Я и не сомневалась, что ты, малыш. – Она отвернулась. – Когда же ты покажешь нам своего чудо-брата, Матильда?

Сестра подтолкнула меня в спину:

– Вот он, Петер.

– Точно этот? – Ангелика вскинула светло-русые брови. – Я приметила в церкви, у тебя другой брат есть – кровь с молоком. Не позовёшь ли его?

– Нет, Петера хватит. – Сестра подвела меня к комоду и раскрыла передо мной Библию. – Читай!

Я испуганно взглянул на неё снизу вверх: разве отец не запретил болтать о моей науке? Матильда чуть не до боли стиснула моё плечо и ткнула пальцем в книгу: «Отсюда».

Я оглянулся: Ангелика уселась на стуле, закинув ногу на ногу; Берта остановилась рядом с ней, взявшись ладонью за спинку её стула. Катарина подошла ближе и, опершись о стену и скрестив руки на груди, внимательно следила за мной серыми глазами.

– Я не умею, – попробовал отговориться я.

– Врёшь, – сестра крепко взяла меня за хрящик уха. Я охнул. Без ушей я стану совсем уродом, как геррляйн Кляйн, старый юноша, который из милости живёт при церкви. В детстве он обварился кипятком из кипящего чана с бельём, и хоть всегда натягивает чепец чуть не до носа, видно перетяжки белёсых рубцов. Буду, как он, целыми днями натирать полы в доме у матери предстоятельницы, а уличные девчонки станут кидать мне в спину огрызками яблок.

– Не надо, не надо, – взмолился я и, запинаясь, начал читать: – «И сказала Госпожа Небесная: нехорошо дочери моей быть одной; сотворим ей помощника. И взяла Госпожа у человечицы палец и создала мужа и привела к ней. И сказала человечица: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей. Потому оставит человечица мать свою и отца своего и прилепится к мужу своему; и будут двое одна плоть».

Я услышал снаружи тяжёлую отцовскую поступь и отпрянул от книги: ой, влетит! Отец вошёл, неся на блюде румяный пирог с капустой, а следом за ним Себастьян с кувшином пива: видать, один из них успел сбегать, одолжиться в трактире.

– Окажите честь, разделите с нами скромный ужин, – чинно приветствовал их отец.

– С радостью, господин Винкельбаум, – кивнула Катарина.

Ангелика при появлении отца с братом поднялась, но с ответом медлила, оглядывая Себастьяна, который успел переплести косы наново: его миловидное лицо, широкие плечи, тонкую талию, затянутую свежим передником.

– Благодарю охотно, но меня ждут к ужину дома, – наконец ответила Берта, которой стало неловко за своё молчание. Я ожидал, что Ангелика тоже откажется от скромного угощения.

– А я останусь, – вдруг согласилась Ангелика. – Но только если юный хозяин поухаживает за нами за столом, – добавила она полушутливым тоном и подмигнула Себастьяну, но так, чтобы отец не видел. Брат зарумянился, отчего стал ещё краше, опустил глаза и поджал губы, чтобы спрятать рвущуюся наружу улыбку.

– Себастьян, принеси тарелки для гостий, – велел отец. Сам он вышел следом. Я не сомневался, что за дверью брат немедля получит порцию крепких нравоучений о том, что не пристало ему красоваться перед гостьями. Так ему и надо! Все, все его любят, на базаре торговка даст лишнее яблоко, попросив взамен улыбку, пекарша – половинку претцеля. Хотя бы разок мне подмигнули значительно, назвали не жалостливо «бедным малышом», а «маленьким красавцем».

Едва отец вышел, Матильда повернулась к Ангелике.

– Ты довольна? Умеет он читать?

Ангелика достала из-за пазухи бархатный кошель, отсчитала три монеты, бросила на стол.

– Принимается. Берта, выкладывай свою долю, мальчишка и правда грамоту разбирает. Три пфеннига – отложи ему на приданое, Матильда. Если найдёшь на него охотницу.

– Да где там! – Берта тоже отсчитала три серебряные монеты, зло припечатала ладонью на столе. Сестра спрятала выигрыш в карман.

– А ты, Катарина, – спросила Ангелика, – не заплатишь за представление? У моих братьев только наряды и невесты на уме, а этот, гляди-ка, учёный.

– Ты всё смеёшься, Ангелика, – негромко ответила Катарина; голос у неё был размеренный, как шум листвы на ветру, как гул Рейна весной. – Лучше бы твои братья побольше глядели в Святую книгу, чем в зеркало. Тщеславие никого не красит.

– Святое писание – тоже, – Ангелика показала белые гладкие зубы и стельнула глазами на меня.

Вернулись отец и брат, стали расставлять на столе приборы. Ангелика позабыла про меня и, первой заняв стул, наблюдала за гибким станом брата, когда он наклонялся над столом, а тот будто нарочно подолгу поправлял каждую тарелку и кружку, вытягивая стройную руку с поддёрнутым выше рукавом. Отец заметил, нахмурился.

– Ну, стараешься, будто шелка вышиваешь. Оставь, хорошо уже.

Когда все расселись, я обнаружил, что каким-то манером очутился подле Катарины, хоть ей, как гостье, полагалось сидеть по другую сторону стола. Себастьян же оказался рядом с Ангеликой. Он тотчас вновь вскочил и стал обходить вокруг, разливая по кружкам пиво. Мне тоже достались остатки, которые отец разбавил водой.

Когда настало время произнести молитву, сестра взяла мою левую руку; правая же оказалась в ладони Катарины. Меня царапнуло мозолями, которых я не ожидал у той, кто проводит дни в школе, за книгами. Я устыдился своих нежных рук, не занятых работой сложнее шитья. Украдкой я покосился на неё: заметила ли? – и поймал на себе её ответный взгляд, в котором мне почудилась улыбка. Я поторопился отвернуться и уставился в пустую тарелку перед собой: заметила! Заметила и про себя посмеялась моему тщеславию.

– Мать наша небесная, пресвятая Мария, дочь Божья, благословите хлеб наш и питие, ниспосланные нам Вашею щедростью, и не оставьте своею милостью сирых, нищих и убогих, – произнёс отец. – Аминь.

– Аминь, – повторили мы хором.

Катарина отпустила мою вспотевшую ладонь. Напротив нас Ангелика обернулась к Себастьяну и задержала в своей руке его руку, отчего он вновь залился краской.

Я едва мог проглотить кусок за ужином, хоть отцовская стряпня была вкусна, как и всегда. Ангелика и Берта тоже поклевали пирог из вежливости и отодвинули в сторону. Брату не сиделось на месте, он ёрзал и взглядывал на Ангелику из-под ресниц, отчего совсем забыл про свою тарелку. Матильда была не в духе, несмотря на выигранное богатство, а в дурном настроении ей было не до еды. Одна лишь Катарина съела всё до последней крошки и не отказалась от второго куска. Бедный отец! Кажется, он готов был полюбить её только за оказанное его пирогу почтение.

Ангелика завладела разговором и начала рассказывать о том, как мать возила её в столицу к какой-то троюродной тётке, поставлявшей духи и мази чуть не ко двору самой княгини, и какие кушанья подавали в её доме.

– А на ужин – не меньше пяти перемен блюд. Повариху она выписала из Страсбурга: у француженок кухня не чета нашей. Паштеты она готовит нежнейшие, это всё равно что пирог с мясом, но где у нас его набьют салом и требухой, у неё гусиная печень и рябчики, так и тают на языке.

Катарина наклонилась к моему уху и тихонько спросила:

– Сколько тебе лет, Петер?

От неё пахнуло чернилами и почему-то лошадьми.

– Одиннадцатый год, – прошептал я.

– Не бойся, они посудачат и забудут. Не стыдись, что сам хочешь прочесть святую книгу.

Я осмелился поднять на неё глаза. Она улыбалась, но не насмешливо, а тепло. Отец иногда глядел на меня с такой улыбкой.

– Ты всё в ней понимаешь? – спросила Катарина.

Я призадумался, затем покачал головой.

– Я вот чего не понимаю, госпожа Катарина: в книге написано, жена и муж одна плоть. Но разве ж кто сама себе станет вредить? Почему тогда сапожница госпожа Шустерин, как из трактира придёт, со своим мужем бьётся до крови? Разве Мать Небесная такое заповедала?

Помолчав, она кивнула.

– Ты прав, Петер, грех это. О чём ещё ты думаешь?

Ободрённый, я потянулся к её уху.

– Госпожа Катарина, можно вас спросить по секрету? Если б у вас был муж, вы бы стали его наказывать?

Я тут же смутился своего вопроса, зажмурился, закрыл лицо руками. Она же ответила просто:

– Хорошего мужа не за что наказывать, а плохого и брать не надо.

Мне очень хотелось спросить, каким он должен быть, хороший муж, но тут я услышал, как Ангелика назвала моё имя.

– Петер ваш – чудо что такое. Глядя на него, разве подумаешь, что мальчишка может в грамоте смыслить? – и, будто вспомнив другое, продолжала. – Я не рассказывала? Когда мы были у тётушки в столице, видели на ярмарке циркачек. Дрессированная обезьянка у них была – уморительная! Сама натягивала сюртук и сапожки, на нос цепляла очки и вышагивала важно, будто всё понимает. Чисто человек!

– Забавное существо, – задумчиво произнесла Катарина. – На вид от человека не отличишь, сюртук носит и сапоги, вышагивает важно, а как рот откроет, так сразу понимаешь: тварь неразумная.

Сестра прыснула в кулак, а я, хоть ничего не понял, тоже заулыбался, переводя взгляд с неё на Катарину, которая, должно быть, сказала что-то очень умное. Ангелика потемнела лицом и перестала быть похожа на ангелицу, отец же, наоборот, развеселился.

– Ещё пирога? – спросил он, отчего Ангелика и её подруга сразу засобирались.

– Нет-нет, не стоит, нас ждут дома.

Сестра проводила их, и, едва они ступили за порог, в доме будто стало вольнее дышать.

– А вы посидите ещё, милая, – обратился отец к Катарине. – Вам с Матильдой, наверное, есть о чём поговорить.

– Я вам ещё почитаю, если хотите, – пискнул я и спрятался за отцовскую спину.

– Я бы с радостью, господин Винкельбаум, но тётушка со Штефаном будут обо мне тревожиться. Такая метель!

Подавая ей пальто, я приподнялся на цыпочках.

– Вы ещё придёте, госпожа Катарина?

– Приду, если твоя сестра не откажет. Смотри, не читай Слово Божие бездумно, на потеху. Не для того оно. Впусти его в свой разум и в своё сердце.

Она коснулась двумя пальцами моего лба, и меня будто молнией обожгло: я знаю, я понимаю – нет, чувствую, о чём она говорит.

– Да, госпожа Катарина, – прошептал я.

Метель на улице разыгралась не на шутку. Все попрятались по домам от колких игл снега, что пронизывали платье будто насквозь. Как же она пойдёт? Замёрзнет! Я выскочил следом на порог, но госпожа Катарина махнула на прощание, подняла воротник и зашагала быстро, ровно, будто никакой ветер не пытался сбить её с ног.

Отцу пришлось силой втащить меня в дом.

– Застудиться хочешь? Смотри, завтра сляжешь – сам виноват, я к тебе даже не подойду! – говорил он, снимая с себя шаль и обвязывая её вокруг моей груди.

– Прости, папа, – я крепко-накрепко обнял его.

– Всё, всё, пусти, – он потрепал меня по макушке. – Хорошая у тебя подруга, Матильда, зови её чаще. А ту белобрысую я больше на порог не пущу.

Себастьян начал молча собирать со стола тарелки. Отец покачал головой.

– Ишь, лиса. Что это за шутки она шутила про Петера?

Матильда пожала плечами.

– Кто её знает. Я для её матери небольшую работу делала. – Она по очереди выложила на стол перед отцом шесть серебряных монет. – Вот. Госпоже Арним не говори, иначе она половину отберёт.

Отец только рот открыл. Бережно сгрёб монеты в большую ладонь, пересчитал.

– Петеру башмаки купим, и Себастьяну платье пора обновить. Да муки на зиму побольше, – забормотал он себе под нос. – После Рождества завсегда вздорожает, надо завтра.

– Башмаки! – я уже вообразил, как пойду в них к утрене под Рождество. Госпожа Катарина, конечно, тоже там будет. И тут я, в нарядных начищенных башмаках и в праздничном платье. Не в домашнем, сером и старом, а во втором, которое отец позволяет надевать только в церковь. – Спасибо, спасибо! – я бросился обнимать сначала отца, потом Матильду, а заодно и Себастьяна: – Басти, какие мы с тобой красивые будем! – а затем снова отца. Тот поцеловал меня в лоб.

– Ну, расходился. Что это ты горячий, как печка, жаром пышешь?

– Я просто счастливый, папа.

Когда со стола было убрано, Матильда, по обыкновению, расположилась за ним с учебниками, а я пристроился на стуле напротив.

– О чём это вы секретничали с Катариной? – спросила она, когда мы остались вдвоём.

– Мы не секретничали! – возмутился я.

– А уши почему покраснели? – Я поторопился прикрыть их ладонями. – О чём вы говорили?

– О Святом писании, – признался я, чтобы она не подумала дурного. Сестра усмехнулась.

– Тоже мне, Катарина нашла теологиню. На безрыбье и рак рыба, и мальчишка за святую Франциску сойдёт.

– Я ведь ничего, Тильда... – пробормотал я. – Я молчал, только слушал.

Каким наивным, глупым, должно быть, казалось госпоже Катарине каждое моё слово! Как мало я знаю! Прочёл кое-как страницу Библии и возомнил, что понимаю хоть самую малость. Сестра, забыв обо мне, вернулась к своим занятиям.

– Тильда, – негромко позвал я. – Можно я дальше буду сам читать?

Она пожала плечами, отмахнулась: делай как знаешь, не мешай. Я сполз со стула и подошёл к комоду, где так и осталась лежать раскрытая Библия.

«И сказала Мать Небесная дочери своей Еве и мужу её: от всякого дерева в раю ешьте, только плодов дерева познания добра и зла не касайтесь, ибо умрёте смертью. Змея была хитрее всех зверей полевых, которых создала Богиня, и сказала она мужу: не умрёте, но, вкусив тех плодов, узрите, что есть добро и зло, и станете как богини. И увидел муж, что плоды приятны и вожделенны, и вкусил их, и дал жене своей Еве. И открылись глаза у обоих, и узнали они, что они наги».

В ту ночь со мной случился жар и не отпускал до самого Рождества. Хоть отец и грозился не подходить ко мне, но в самые злые минуты неотлучно сидел у моей постели. Сквозь бред и надрывный кашель я слышал, как он тихо шепчет слова молитвы о моём здравии.