Actions

Work Header

Лягушонок

Chapter Text

Я родился слабым и болезненным ребёнком. Я не был настолько плох, чтобы проводить все дни в постели, но болезнь висела надо мной дамокловым мечом и не отпускала далеко от теплой печи и колючего шерстяного платка. Стоило малейшему сквозняку дохнуть на меня, как я оказывался в плену череды тяжёлых простуд с жаром и лихорадкой. Лето тоже давало слабую передышку, с его пыльными днями и душными ночами. Пока другие дети бегали на воле, напитываясь солнцем, плескаясь в быстрых водах Рейна, я боролся за каждый глоток воздуха, которого мне всегда не хватало. Весна, пора обновления и расцвета, несколько раз за короткие годы моего детства едва не стала для меня последней. Лишь осень, когда солнце ещё ласково пригревало землю, но природа уже готовилась к зимнему сну, была для меня желанным временем года. Тогда я чаще выходил из дому, я рос, как положено ребёнку, и даже играл на улице с сестрою и братом. Всё же к десяти годам я был меньше своих ровесниц и легко сошёл бы за семилетнего.

Отец тревожился за меня и не спускал глаз; только благодаря его неусыпной заботе я пережил самые тяжёлые первые годы своего младенчества, окреп и частью перерос детские болезни.

Самые радостные мои ранние воспоминания связаны с часами, проведенными у отца на кухне. Обычно я сидел на высоком, грубо отесанном стуле у кирпичной печи и смотрел, как отец месит тесто для хлеба, снимает одной стружкой кожуру с желтых картофельных клубней и ловко вырезает из них глазки или разделывает рыбу. У него были золотые руки, и мне до сих пор, годы спустя, не удалось сравняться с ним в мастерстве, хоть мои скромные умения иногда и удостаиваются похвалы. Всё у него выходило споро и стройно: даже простые пироги с капустой и картофельный салат были не хуже, чем у княгини во дворце, был уверен я.

За работой отец любил поговорить. Сказок он знал бессчетное множество, и я увлеченно слушал истории о королевах и сражениях с многоголовыми огнедышащими гидрами; о спящем принце, которого проклял страшный завистливый колдун; о семи карлицах, которые ковали золото в подземных пещерах; о храброй портнихе, победившей семерых одним ударом; и о кошке-в-сапожках и её хитрой хозяйке.

Больше остальных я любил сказку про заколдованного принца-лягушонка и королеву. Королева у отца была непременно статная и румяная, в вышитом плаще на меху – это чтобы она не замерзла, когда заблудится в осеннем лесу, уже знал я. Королева была решительна и горяча, всегда скакала впереди охоты, чтобы самой загнать кабана, и однажды отбилась от свиты. Долго искала она дорогу, пока не стемнело, а затем решила расположиться на ночлег прямо в лесу.

Слезши с коня, она легла и завернулась в сухой мох: ей не привыкать было к походам. Всю ночь королева спала сладко, будто на перине у себя во дворце, а утром проснулась, и – о чудо! – рядом с нею весело потрескивает костер, на нем жарится мясо, а в золе поспевают картошка и репа. Королева с аппетитом откушала завтрак и хотела было обтереть руки о мох, когда заметила, что её ждет чистый батистовый платок, а на нем вышит незнакомый золотой вензель с маленькой короной. Подняла она платок, а под ним – ах! – хорошенький маленький лягушонок. И скачет так весело туда-сюда перед королевой, будто нарочно хочет её позабавить. А тут и звуки охоты вдали: рога трубят, госпожу зовут. Королева забрала лягушонка с собой, завернувши в платок и спрятав за пазуху.

Во дворце стала она его показывать, а придворные дамы да советницы все как одна восхищаются, головами качают: хорошенький лягушонок! И так королева лягушонка полюбила, что стала повсюду с собой брать, на парады да приемы. Даже подушечку для него специальную заказала, чтобы рядом с собой в королевскую постель укладывать. А между тем начались во дворце маленькие чудеса: то найдет королева утром у своего изголовья нежнейшее пирожное, каких её лучшая повариха не состряпает. То расцветут цветы по всему дворцу посреди зимы. То пойдет королева умываться – а на полотенце золотом тончайшие узоры вышиты, и словно той же самой рукой, что на платке из леса. Тут-то и догадаться бы королеве, кто же мастер!..

Я ерзал от нетерпения, но отец нарочно вел сказку дальше неторопливо, обстоятельно.

Заболел как-то лягушонок. Призвала королева лучших врачевательниц со всего королевства, пообещала мешок золота той, кто её друга вылечит. Те бились-бились, варили в котлах травы, мешали снадобья, а так ничего и не добились. Совсем слаб стал лягушонок, уж и не скачет, лежит только на подушечке и смотрит жалобно. Опечалилась королева, велела всех лекарш со двора прогнать, сама только в покоях с лягушонком осталась. Стала с ним говорить, прощаться: «Прощай, милый друг. Всё я могу, много земель и морей мне подвластно, а и я не в силах тебе помочь». И уж на что она твердой правительницей была, но не выдержало её сердце, уронила она над ним слезу.

Тут я всплескивал ладонями и прижимал их ко рту: ой, что же будет!

А слеза едва коснулась зеленой спинки, как глядь – это уж не лягушонок вовсе, а прекрасный принц! И говорит он человеческим голосом, нежным, как только благородные герры говорят: «Спасибо тебе, госпожа, что спасла меня от неминуемой гибели. Заколдовал меня злой колдун, и должен был я жить в облике лягушонка, пока не умру или пока не полюбит меня дама с благородным сердцем». А королева-то его полюбила, лягушонка-то, объяснял мне отец, хотя я и сам всё понял. И вышли они из королевских покоев вместе, к превеликому удивлению свиты. Королева протянула бывшему лягушонку руку и указала на него, как на своего мужа. Сыграли они достойную свадьбу с лучшим рейнским вином, перепелами и французскими эклерами, а спустя год послала королеве Богиня наследницу, и жили они все долго и счастливо.

Серебряный зимний свет просачивался сквозь низкое окно кухни, выходившее на задний двор. Отец доставал из кадки пышный ком теста и раскатывал на столе. Тесто ароматно пахло кислыми дрожжами, так что я сползал со своего стула и подбирался ближе к столу.

– Папа, а так бывает? – спрашивал я, кладя локти на присыпанную мукой столешницу. Он махал на меня рукой, мол, не испачкай платье. Я послушно снимал локти со стола и протягивал ладонь.

– Чтоб человека в лягушку-то? – отец отщипывал мне кусок теста, чтобы я мог слепить из него, что захочу, и посадить потом в печь. – Раньше только бывало. Уже сто лет, как последнего колдуна сожгли.

– Ты тогда жил ещё?

Тесто приятно мялось и каталось между ладонями. Я старался сделать лягушонка с поджатыми лапками. Я видел таких летом в канаве у нашего дома, и сестра раз даже поймала мне одного, но я не удержал его, и он вывернулся и ускакал.

– Я-то? – отец смеялся. – Тогда и моей матери ещё в помине не было.

– А королевы были?

– Королевы и сейчас есть. У нас вот княгиня, а в других странах – королевы или даже императрицы. Только ты об этом лучше Матильду расспроси, я о других странах не очень знаю.

Лягушонок у меня выходил кособокий, поэтому я с сожалением сминал тугое тесто обратно в шарик и начинал лепить человечка с ручками и ножками. Мне хотелось спросить отца о другом, но я не знал, как сказать об этом словами.

– А может, сейчас есть… немножко колдуны? Которые чуть-чуть колдуют? Прямо в лягушку они не могут, а вот чтоб чуть-чуть подпортить? Может, я на самом деле как ты или как Себастьян, только меня заколдовали?..

Отец мой в молодости должен был быть очень красив. Он и тогда, на четвертом десятке, обладал неяркой увядающей красотой, несмотря на морщины и редеющие волосы. Особенно профиль его отличался изяществом. Мой брат Себастьян, старше меня на три года, тоже с детства привлекал одобрительные женские взгляды правильностью пропорций, пухлыми губами, аккуратным, слегка вздернутым носом и яркими ресницами в цвет золотисто-каштановых кудрей. Я же был полной их противоположностью: болезненно бледный с отдающими синевой губами, длинным носом уточкой, кривыми зубами и некстати приделанными тощими конечностями.

– Ох, Петерше, – тяжело вздыхал отец. – Покажи мне, что ты слепил.

Я показал ему кривого человечка. Отец отряхнул от муки руки, обнял меня за шею и, наклонившись ко мне, поцеловал в макушку.

– Зато ты хороший и добрый мальчик, Петер, – сказал он. – Никогда об этом не забывай.