Actions

Work Header

Китайская казна

Chapter Text

Из телеграфной конторы станции Чарклык я отправил телеграмму следующего содержания, не слишком заботясь о том, чтоб считать слова:

«В редакцию газеты «XX век».
В пустыне Гоби подверглись нападению шайки знаменитого разбойника Ки Цзана. Чтобы остановить поезд, бандиты разобрали пути участке между Черченом и Чарклыком. Совершенно очевидно, целью напавших были сокровища китайского императора сумму пятнадцати миллионов франков, перевозимые в последнем багажном вагоне. Атака отбита силами пассажиров, с нашей стороны потерь нет.
По общему решению пассажиры сами восстановили рельсы поврежденном участке, чтобы максимально сократить отставание поезда.
Сообщаю, что атаман разбойников был убит отважным монголом Фарускиаром, директором Правления Великой Трансазиатской магистрали. Его подвиг заслуживает всеобщего восхищения. Подробности в репортаже.
Клодиус Бомбарнак»

Итак, разбойное нападение было отбито! В Чарклык мы прибыли на эмоциональном подъеме, но при полном, если можно так выразиться, физическом упадке.

Мы все — здоровые взрослые люди, не чурающиеся физической работы, не калеки и не лентяи. Но при всем при том, заставьте людей — что уж скрывать — преимущественно умственного труда, да к тому же настроившихся провести двенадцать дней в покое и комфорте удобных вагонов, сперва сражаться на солнцепеке, а потом два дня укладывать рельсы под жарким солнцем пустыни Гоби — и вы увидите, что от них останется.

Одним словом, когда поезд Великой Трансазиатской магистрали подошел — увы, с тридцатичасовым опозданием! — к станции Чарклык, пассажиры первого вагона могли радоваться счастливому спасению, негодовать, вспоминая подлость разбойников, восхищаться подвигом монгола Фарускиара, гордиться собственными трудовыми свершениями, благодаря которым опоздание не увеличилось до нескольких суток — но вот сил выражать все эти чувства у нас уже не было.

Меня, тем не менее, вел мой долг репортера, а потому, пересилив себя, я сразу же по прибытии направился в телеграфную контору, чтобы сообщить редакции газеты «XX век», а через нее и всему миру, о преступном нападении на поезд и подвиге великолепного Фарускиара.

Когда, едва волоча ноги от усталости, я вернулся на станцию, там все было, как всегда. Барон Вейсшнитцердерфер носился кругами, похожий со своим носом-хоботом на толстого добродушного тапира, и ругался на чем свет стоит. Еще бы, сейчас мы отставали от расписания более чем на сутки, а значит, ему нечего было и думать успеть на пароход до Иокогамы, а следовательно, и завершить свое кругосветное путешествие в намеченный срок.

Майор Нольтиц курил сигару и наблюдал за бароном. На губах его застыла улыбка, лоб, напротив, пересекала суровая складка — свидетельство глубокой задумчивости. Мистер Фульк Эфринель и мисс Горация Блуэтт, так и не успевшая сделаться миссис Эфринель, устроились в опасной близости от багажного вагона и, судя по лицам, вовсе не ворковали о неудавшейся свадьбе, и не вздыхали о том, какой опасности мы все подвергались сегодня. Нет, парочка коммерсантов была занята подсчетом прибылей и убытков.

Мадам Катерна всхлипывала над загубленным сценическим костюмом мужа и ругала того за героическую беспечность. Сэр Фрэнсис Травельян оставался в вагоне и из окна поглядывал на все окружающее с видом, ясно выражавшим, что на Британской железной дороге подобного скандала случиться бы не могло. Виданное ли дело: свадьба, разбойники и обед вне расписания! Китайские часовые самоотверженно охраняли драгоценный последний вагон. Монголов, героев дня, видно не было.

Я устроился рядом с майором и без дальнейших слов получил зажженную сигару и ободряющую дружескую улыбку. Что может быть приятнее в конце тяжелого дня? Я с наслаждением затянулся.

— А где блистательный Фарускиар? — спросил я.

Майор едва заметно поморщился.

— Сбежал, как видно, — флегматично заметил он.

— Да как вы можете!

Майор вынул изо рта сигару и снова улыбнулся.

— Что ж, вы так и не поверили в мою версию, что Фарускиар, очевидно, является одним из тех, кто ведет охоту за сокровищами, запертыми в нашем багажном вагоне, — майор указал сигарой на конец поезда, вокруг которого ходили караулом китайцы.

— Вздор! — возмутился я. — Фарускиар — один из директоров правления Великой Трансазиатской железной дороги, а не бандит.

Майор пожал плечами.

— Я вам говорил, что в здешних местах это зачастую одно и то же. Компания была вынуждена вступать в соглашения с разбойниками, чтобы иметь возможность хотя бы проложить рельсы.

— Но Фарускиар сегодня победил разбойничьего главаря!

— Один хищник загрыз другого, покусившегося на вожделенную добычу.

— Фу! — рассердился я. — Вас послушать, так тут каждый — переодетый бандит.

— Вполне возможно.

— Быть может, даже вы или я?

— Вполне возможно, — повторил майор и рассмеялся.

Невозможный человек! Как можно так упорствовать в таком вздоре?

Наша беседа была прервана весьма неожиданно. Мистер Фульк Эфринель вдруг вскочил, бросил наземь тетрадь с расчетами и разразился долгой и экспрессивной фразой на своем родном языке, очень тщательно выбирая слова — ведь поблизости были дамы — но при этом очень ясно выражая все чувства. Барон тут же снова закружил по платформе, вторя коммерсанту уже по-немецки.

— Бог знает, что это такое! — наконец выдохся господин Эфринель. — С каждым часом нашего простоя мои искусственные зубы теряют в стоимости по два цента за тысячу штук.

— О-о, доннерветтер! — горестно поддержал барон на бегу.

Майор Нольтиц отложил сигару.

— Господин барон! — неожиданно позвал он. — Господин Эфринель! Есть идея.

— Идея? И какая же? — барон был полон нетерпения и скептицизма. Мистер Фульк Эфринель недоверчиво хмурил брови. Супруги Катерна подобрались поближе к нашей группе. Даже сэр Фрэнсис Травельян наполовину высунулся из окна, продолжая делать вид, что ему все это совершенно не интересно. Честно говоря, был заинтригован и я. Что такого придумал майор? Да с чего вообще его стали интересовать беды путешественника и коммерсанта?

— Идея, как нам наверстать упущенное время, разумеется.

— Невозможно! — горестно затряс головой барон.

— Никак, — поддакнул Эфринель.

— Очень даже возможно, — майор был невозмутим. — Следующая наша остановка — в Ланьчжоу.

— Ну так что же?

— А то, что в этом месте железная дорога пересекает реку Хуанхэ — великую китайскую Желтую реку.

— И что с того?

— А то, что да будет вам известно, что Хуанхэ берет начало в Тибетском нагорье и впадает в Желтое море недалеко от Тяньцзиня.

— Тяньцзиня?

— Именно.

— Но ведь именно в этом порту наш барон должен сесть на свой пароход!

— Совершенно верно. Причем спуск по реке от Ланьчжоу до устья займет три дня — на два дня меньше, чем тот же путь по железной дороге, а ведь она направляется в Пекин, а не Тяньцзинь.

Повисло потрясенное молчание.

— Но как же тогда мы все доберемся из Тяньцзиня в Пекин? — спросил наконец мистер Фульк Эфринель.

— О, это не должно составить проблемы, — отозвался майор. — Тяньцзинь — крупный старинный порт, и надежное сообщение между ним и столицей было налажено за века до того, как мы с вами родились.

Мы, по-прежнему молчали. Каждый обдумывал предложение майора и, пожалуй, каждый признавал в душе, что оно гениально, но никто не решался первым высказать это вслух.

— Так, значит, мы продолжим путь по реке! — я решил взять на себя эту честь. Вот это поворот! Вот оно, долгожданное приключение!

Майор стремительно обернулся ко мне.

— Как, вы тоже собираетесь присоединиться, господин Бомбарнак?

— Ну конечно! — «Так я вас одних и отпущу», — сказал себе я. — Не думаете же вы, что я могу лишить своих читателей описания настолько захватывающей части нашего путешествия!

— Но это может быть опасно.

— Точно! — подхватил господин Катерна, а мы помним, что ему доводилось служить во флоте. — Семь футов под килем и банки по правому борту! Нас настигает парус, посмотрите, нет ли над ним черного флага, офицер. Малагасийские пираты — сущие звери!

Все это было продекламировано с таким чувством, что мадам Катерна разразилась аплодисментами.

— Ну, надеюсь, малагасийские пираты пока не добрались до Хуанхэ, — я с показным равнодушием пожал плечами. — Опасность? Она делает нашу жизнь менее пресной!

Майор снова широко улыбнулся, но тут же изменил выражение лица, как видно, боясь меня обидеть.

— Таким образом, — со всей серьезностью подвел черту он, — господин барон, который опаздывает на Иокогамский пароход, господин Эфринель, которому важно сохранить от разорения свои зубы, господин Бомбарнак, который смеется в лицо опасности...

— И мисс Блуэтт, — торопливо вставила англичанка, не собиравшаяся терять свою выгоду там, где ее мог приобрести кто-то другой.

— Мисс Блуэтт, — покорно согласился майор, — и ваш покорный слуга нанимаем в Ланьчжоу китайскую джонку: они достаточно вместительны, чтобы с удобством принять и людей, и багаж, — и направляемся вниз по Хуанхэ. У нас есть еще несколько часов, чтобы собраться.

— Постойте, — вмешался вдруг мистер Фульк Эфринель, — а ваша-то какая здесь выгода?

Достойный американец никак не мог поверить, что кто-либо может делать что-либо бескорыстно. Но, признаться, мне и самому было интересно узнать, ради чего майор все это затеял.

— Моя? — удивился майор. — Тут все очень просто: я люблю порядок, а он подразумевает прибывать в назначенное место вовремя. Я обещал быть в Пекине тридцатого числа и сразу приступить к работе по открытию госпиталя, и я там буду.

***


Стоянка в Ланьчжоу, на счастье, была достаточно продолжительной. Начальник поезда Попов отправился уведомлять железнодорожное начальство об инциденте с разбойниками, о котором ранее уже сообщил им телеграфом. Майор Нольтиц как-то удивительно быстро отыскал китайского арматора, готового предоставить нам речное суденышко со всей обслугой, и занялся погрузкой багажа. Я же заглянул на телеграф и в станционный буфет. В буфете неожиданная мысль поразила мое воображение.

Кинко! Мой бедный запертый в багажном отделении друг! До этого дня я, как мог, охранял его тайну и порой мне удавалось принести для него немного еды. Что же он будет делать теперь, когда я так опрометчиво пустился в придуманную майором авантюру? Дождется ли его прекрасная мадмуазель Зинка Клорк?

Мучимый беспокойством и угрызениями совести я выбрался на платформу. Бравые узкоглазые молодцы, больше похожие на военных, чем на носильщиков, резво таскали от поезда к пристани ящики с искусственными зубами — главным богатством мистера Фулька Эфринеля — и еще какие-то увесистые короба с двуглавым орлом Российской Империи на сургучных печатях.

— Русская почта, — пояснил на мой безмолвный вопрос майор Нольтиц, присматривавший за погрузкой. — Дело в том, что мне, помимо прочего, было поручено присмотреть за тем, чтобы вализы благополучно прибыли в Пекин. Согласитесь, нехорошо было бы бросить их без сопровождения посреди дороги.

Действительно, подумал я, не ровен час разбойники вроде тех, что уже напали на нас, спутают русскую почту с китайской казной!

— О-о, — протянул я понимающе. — Но разве наша джонка столь велика, чтобы принять на борт такое количество ящиков?

— Не столь велика, сколько вместительна. Как я уже говорил, на ней с удобством разместятся и люди, и груз. Кроме того, тут всего-то одиннадцать мест, не считая тех ящиков, что принадлежат мистеру Эфринелю.

— Но ведь туда, где поместятся одиннадцать, без труда войдет и двенадцатое, — я внезапно сообразил, как могу помочь Кинко, да еще и доставить его в Пекин раньше срока. — Скажите, майор, не могу ли я присовокупить мою почту к вашей?

— О, так вы тоже везете в Пекин почту? — удивился майор.

— Всего один ящик. Дело в том, что одна моя знакомая, — думаю, я не очень погрешу против истины, назвав мадмуазель Клорк «знакомой». Познакомимся же мы с ней когда-нибудь, — заказала набор зеркал из Европы, и на всякий случай просила меня проследить за доставкой, раз уж я отправлялся в Пекин тем же поездом. И вот как вам не хочется оставлять вашу почту, так же и мне...

— Я понял, — майор нетерпеливо взмахнул рукой. — Уверен, джонку не перегрузят ваши зеркала. Дайте поручение грузчикам.

Ура! Кинко спасен! Некоему господину Бомбарнаку удивительно легко все дается сегодня! А мой репортаж, сдобренный впечатлениями от плавания по Хуанхэ, несомненно станет журналистской сенсацией.

В самом приподнятом расположении духа я роздал указания носильщикам, сказал пару слов ободрения Кинко — надеюсь, китайских служащих не очень удивило, что я разговариваю с ящиком — и удалился подготовить к отплытию собственный багаж.

Прибытие мое на пристань было ужасным.

Наша джонка, широкая плоскодонная посудина, лениво покачивалась на мутных речных волнах. Хуанхэ получила свое второе имя «Желтая река» за цвет воды, богатой глиной и илом, которые она вымывает сперва из Шаньсийсих гор, потом из богатых плодородием почв Великой китайской равнины. Пробежав четыре с половиной тысячи километров от Тибетского нагорья до залива Чжили, река приносит с собой столько илистых отложений, что окрашивает ими и большую часть воды в море, тоже названное Желтым.

Ограненные паруса джонки, непривычные европейскому взгляду, гулко хлопали на ветру. Ящик Кинко уже успели установить на палубе, вплотную к левому борту, и я как раз подумал, что положение его кажется мне несколько ненадежным, как прямо на моих глазах произошла трагедия.

Русская почта, очевидно, уже была погружена, во всяком случае, она полностью скрылась с глаз. Китайцы-носильщики бодро передавали друг другу ящики с клеймом торгового дома «Стронг Бульбуль и Кo» — вотчины мистера Фулька Эфринеля. На палубу они скатывались по перекинутой с пристани широкой доске, и несчастный владелец ящиков тщетно умолял азиатов быть поосторожнее с его грузом. Куда там! Упаковки фальшивых зубов вереницей катились на палубу, еще один грузчик, уже на борту, ловким тычком направлял их на остававшееся свободным место. Второй ящик, отправленный вслед, слегка подпихивал первый, третий — второй и так далее, обеспечивая более плотную погрузку. И все бы ничего, но последним в этом ряду у самого борта стоял ящик несчастного Кинко, и я прямо видел — если не сказать ощущал — как он содрогается от каждого нового тычка. Очередной короб с зубами влетел в уже довольно массивную груду, она вздрогнула, послышался ужасающий треск — и как в кошмарном сне я увидел, как, ломая тонкую обшивку борта, в воду летит обитый белым высокий ящик из-под зеркал, в котором сидел мой Кинко. Несколько воплей ужаса слились в один: кричал я, потрясенный ужасным несчастьем, кричал Фульк Эфринель, уверенный, что погибла часть его груза, кричал майор, испугавшийся, что рушится лодка. Кричал еще кто-то.

Не помня себя, я подбежал к самому краю пристани. В непрозрачной, мутной воде плавали обломки ящика. Кинко не было. Клянусь, я готов был уже броситься в воду, но тут кто-то жестко и настойчиво удержал меня за плечи. Обернувшись, я увидел майора.

— Успокойтесь, — говорил он, но в своем смятении я не сразу начал понимать смысл его слов. — Вашим зеркалам уже не помочь. Мне жаль.

— Но там, там...

— Господин Бомбарнак, — он слегка встряхнул меня за плечи, — все уже случилось. Ничего уже не поправить. Даже если вы сейчас кинетесь в реку, это ничего не изменит.

К сожалению, к моему огромному сожалению, он был прав. Я судорожно вздохнул.

— Я все понял, — кротко ответил я. — Отпустите.

Он осторожно разжал хватку, пристально вглядываясь в мое лицо.

— Ступайте сейчас в кают-компанию. Там уже расположился сэр Фрэнсис Травельян, думаю, он не откажется угостить вас чем-нибудь крепким. Вам бы не помешало.

— Сэр Фрэнсис? — я на миг забыл о своем горе. — Что он-то тут делает?

— Понятия не имею, — майор сдержанно улыбнулся. — Он, как всегда, не счел нужным никому об этом сообщить. Но, полагаю, он едет с нами.

На пристани за нашими спинами вновь послышался шум: мистер Фульк Эфринель продолжал браниться с носильщиками. Мешая английские слова с известными ему китайскими, жестами он показывал нечто совершенно уже невообразимое.

— Мой бог, — подхватился майор, — что здесь происходит?

— Я выгружаюсь, — с надменным видом заявил господин Эфринель.

— Выгружаетесь?

— Вот именно. Мы с Горацией не можем доверить наш товар столь ненадежному сооружению, с которого груз может свалиться в воду. Что уж говорить о наших жизнях! Моя страховая компания наверняка откажется выплачивать компенсацию наследникам, если станет известно, что перед смертью я сменил средство передвижения, не поставив никого в известность.

Майор только развел руками.

— Ну вот, — несчастным голосом сказал он мне, — теперь остается барону, по его обыкновению, опоздать, и мы отправимся в круиз втроем с сэром Фрэнсисом Травельяном.

Я заверил его, что подобного несчастья не случится. И действительно, не успели мы взойти на палубу и направиться к каютам, как снаружи раздались крики: «Остановитесь! Задержите отправление!»

— Это не барон, — с удивлением сказал я, выглянув наружу. — Это супруги Катерна.

— Господин Клодиус! — заметив меня, почтенный Катерна замахал руками со скоростью ветряной мельницы. — Велите остановить отъезд! Когда вы покинули поезд, моя Каролина сказала мне, что не простит себя, если мы упустим такую возможность прибыть в Пекин вовремя. А теперь мы узнали, что мистер Фульк и мисс Блуэтт не едут! Значит, на лодке должны оставаться свободные каюты.

— Но ведь госпожа Катерна не любит водные путешествия, — поразился я.

— Ах, пустяки, господин Бомбарнак, — подоспела запыхавшаяся, но улыбающаяся субретка, которая, должно быть, все утро пилила мужа, не согласившегося ехать сразу. — Должна же я привыкать. Во-первых, я жена моряка. А во-вторых, мы собираемся ставить «Русалку» в новом сезоне.

— К тому же, как бывший моряк, я могу принести немалую пользу в путешествии, — с гордостью заявил ее первый комик.

— И главное, — снова вмешалась мадам Катерна, — больше не будет этих ужасных китайских сокровищ, рядом с которыми я чувствовала себя словно на пороховой бочке!

Мы, смеясь, пригласили актерскую чету присоединиться к нашей компании и заверили, что пока и не думали отправляться. Тем временем подоспел и барон. Я бросил последний взгляд на илистую купель, ставшую могилой бедняге Кинко, глубоко вздохнул, наскоро прошептал молитву — боюсь, я никогда не был в этом силен — и наконец спустился к каютам.

Представьте же себе мое удивление, когда в тесном проходе между камбузом и кают-компанией я столкнулся с невысоким молодым человеком с копной мелко вьющихся черных волос.

— Кинко! — едва не заорал я. — Что ты тут делаешь?

— Ох, это вы, господин Бомбарнак, — бедный юноша при моем окрике аж подпрыгнул. — Я сперва не узнал вас: мы ведь ни разу не виделись при свете дня. Я несу лимонад тому джентльмену, что сидит в кают-компании.

— Какой лимонад? — ахнул я. — Какому джентльмену? Кинко, как так получилось, что ты оказался стюардом на нашей лодке, а не утонул в Желтой реке? Да из этой истории может выйти сразу две заметки: одна трагическая, а другая — с загадкой и разгадкой к ней.

— Ох, господин Бомбарнак, прошу вас, тише, — Кинко нервно оглянулся. — Тут ведь никто не знает, что я сидел в ящике, и мне не хотелось бы без необходимости об этом напоминать.

— Я нем как рыба. Но как же ты спасся? — перешел я на шепот.

— Очень просто, — зашептал в ответ Кинко. — При падении ящик сломал ограждение борта, но и сам раскололся. Так что я не пошел ко дну вместе с ним, а высвободился из обломков и сразу нырнул, чтобы не попасться никому на глаза.

— Ну? А потом?

— А потом мне помог господин, сидевший в кают-компании.

— Кто? — опешил я. — Сэр Фрэнсис Травельян?!

— Я не знаю, как его зовут, господин Бомбарнак, он мне не назвался. Но этот достойный человек, привлеченный шумом, высунулся из окна и, увидев, как я барахтаюсь под самым бортом, без дальнейших раздумий протянул мне зонтик.

— Сэр Фрэнсис Травельян?! — опять не поверил я.

— Думаю, что так.

— Ну и что же потом?

— Уцепившись за зонтик, я взобрался в окно кают-компании. Мой спаситель оглядел меня со всех сторон, но, похоже, остался недоволен моим видом. Все же он, видимо, приняв меня за одного из стюардов корабля, отправил меня на кухню за лимонадом. Прошу вас, мсье Бомбарнак, не разубеждайте его в этом заблуждении!

— Как это — отправил на кухню? — я все еще не понимал до конца всего, что мне рассказывали.

— Да очень просто, — нетерпеливо взмахнул рукой Кинко, — показал жестом.

Я чуть было не рассмеялся. Сэр Фрэнсис Травельян себе не изменял.

От души пообещав Кинко, что не выдам его тайны, я направился в кают-компанию.

Наконец-то все беды разрешились. Все были живы, все в безопасности, джонка тихо скользила по речной глади, и единственное, о чем мне оставалось сожалеть, это что я так и не взял интервью у блистательного Фарускиара. Куда же он подевался?

***


Настроение у всех было приподнятое, спать не хотелось. Половину ночи мы с майором провели в его каюте за бурбоном, сигарами и разговором о французской классической литературе, в которой оба знаем толк. Майор Нольтиц, уже не раз бывавший в Китае, снова рассказывал мне о местах, мимо которых мы проплывали и которые могли бы увидеть, не скрывай их ночная мгла. Я поведал пару забавных случаев из своей журналистской практики, уже немало погонявшей меня по миру. Разошлись мы под утро, весьма довольные друг другом.

А с первыми лучами зари я уже был на палубе, жадно впитывая взором прибрежные китайские пейзажи. Как жаль, что сборы не позволили нам получше познакомиться с Ланьчжоу! А ведь это многолюдный, оживленный, деятельный город, который вследствие близости железной дороги уже не чурается иностранцев, а благодаря двум богатым промышленным предприятиям — экономически процветает.

Задержись мы здесь на несколько дней — и я смог бы увидеть и знаменитый понтонный мост через Хуанхэ, и прославленный пещерный храм в Бинлине, в семидесяти милях от города, и даже кусочек Великой китайской стены, которая, растянувшись на многие километры, чтобы защитить своих древних властителей от набегов жестоких кочевников, добирается и до этих мест. Впрочем, нет! Мой долг репортера зовет меня вперед, мое перо заржавеет за несколько дней, проведенных в покое и на одном месте. Пусть прошлое останется прошлому, новые впечатления ждут меня впереди!

Новых впечатлений хватило мне до полудня. На протяжении первых трехсот-четырехсот миль от Ланьчжоу Хуанхэ вьется меж скал, и поначалу джонка легко скользила по середине фарватера, не приближаясь к этим пугающим стенам из известняка, розовевшим в пламени восхода, и старательно обходя возвышенные островки. Кажется, китайский экипаж нашего суденышка досконально знал свое дело.

По мере того, как солнце взбиралось вверх, проделывая свой ежедневный подъем к зениту, берега, напротив, неуклонно понижались. Из розовых — на рассвете — они сперва сделались серыми, потом желтыми, потом бурыми, наконец, спустились почти к самой воде, постепенно одеваясь зеленью прибрежной растительности. Начали попадаться первые деревушки — к сожалению, они были слишком малы, чтобы привлечь наш интерес, а мы, в свою очередь, слишком спешили, чтобы уделять достаточное внимание каждому из береговых поселений.

На береговых отмелях я видел людей в широких соломенных шляпах, призванных защищать их владельцев от палящего солнца. Они внимательно смотрели себе под ноги, как видно, собирая каких-то моллюсков. В реку вышли рыбацкие лодки, рядом с джонкой похожие на новорожденных утят при матери-утке, но с такими же, как у нее, угловатыми парусами.

Если берег продолжит понижаться — так, будто намеревался утонуть в грязно-бурой воде, вскоре я надеялся увидеть знаменитые заливные поля, на которых крестьяне, по пояс в воде, возделывали рис. Берега меж тем все дальше расходились друг от друга.

К часу пополудни я как раз закончил набрасывать в своем блокноте несколько премилых описательных зарисовок. К двум — окончательно убедился, что пейзаж перестал меняться, что низменный правый берег Хуанхэ ничуть не отличается от утопленного левого, и места, мимо которых мы проплывали в одиннадцать, как две капли воды похожи на те, что миновали в двенадцать. Плюс к тому, в отличие от путешествия на поезде, здесь нечего было ожидать остановок или экскурсий. Я заскучал.

Спутники мои никак не могли помочь развеять мою скуку. Каждый был занят своим делом. Катерна хлопотал вокруг жены, которая все же слегла с морской болезнью. Барон Вейсшнитцердерфер углубился в подсчеты, пытаясь определить, с какой скоростью должна двигаться лодка, чтобы не нарушить его планов. Майор отправился отдать какие-то указания китайскому экипажу джонки и до сих пор не появлялся. На палубу пару раз выглядывал сэр Фрэнсис Травельян, окидывал окрестности таким взглядом, будто китайский пейзаж производил на него не менее удручающее впечатление, чем российская железная дорога, и снова скрывался в недрах кают-компании. Похоже, благотворное впечатление на него мог произвести только вовремя подаваемый Кинко бокал лимонада.

От нечего делать я решил обойти нашу джонку, чтобы иметь возможность потом поведать читателям об этом довольно своеобразном типе судов. Прогулка не доставила мне удовольствия. Из продовольственных отсеков трюма и помещений в носовой части, где безраздельно царили китайский капитан и его подчиненные-малайцы, нещадно разило несвежими овощами и прогорклым маслом, палуба за исключением отдельных участков была довольно грязна, а пассажирские каюты, с которыми я уже имел несчастие ознакомиться, больше напоминали каморки — крошечные, тесные помещения, лишенные окон и какого-либо иного источника свежего воздуха. Впрочем, в поезде мы все равно делили один вагон на всех, так что здешняя иллюзия приватности могла считаться даже усовершенствованием комфорта.
В то же время, джонка наша по местным меркам считалась большой и, как успел рассказать мне накануне майор, обычно нанималась для прогулок какого-либо влиятельного лица. В результате она обладала, по крайне мере, одной просторной и роскошно обставленной каютой, которая нами использовалась в роли кают-компании.

Я подумал, не спуститься ли мне вниз, и ужаснулся возможности встречи с сэром Фрэнсисом Травельяном, который укоренился в кают-компании, испуская оттуда ментальные волны презрения ко всему миру и понукая несчастного Кинко бегать взад и вперед между камбузом, помещавшимся на носу, и кладовыми с запасами для пассажиров, находившимися в корме, удовлетворяя все его кулинарные капризы. Сам Кинко, кстати, отлично освоился с обязанностями стюарда и, как мне казалось, его загадочное появление на борту ни у кого не вызвало подозрений. Мне почудилось даже, что он был единственным, кому сэр Фрэнсис Травельян выказывал нечто, напоминавшее одобрение, но мысль эта была настолько невероятной, что я поспешил ее отбросить.

Я поскучал еще часик-другой, уже начиная жалеть о своем поспешном решении оставить поезд, и от нечего делать принялся придумывать фантастические роли своим попутчикам. Что если барон Вейсшнитцердерфер — тайный магнат, который мечтает вовсе не объехать весь мир, а поработить его? Ну как, скажите, не стать поработителем мира с такой-то фамилией? А майор Нольтиц, он должен быть... ну, к примеру, контрабандистом? Пиратом? О, какое получилось бы интервью! А, бесполезно, на этом скучнейшем плавучем острове до нас не доберутся даже разбойники, разве что Китай поощряет речное пиратство!

Кинко снова пробежал мимо меня из носа в корму, и я остановил его, попросив принести и мне чего-нибудь выпить.

Мой молодой друг вскоре вернулся с бутылкой отличнейшего вина, за которой ему — о благородная самоотверженность! — пришлось спуститься в прогорклый трюм уже не в первый раз за сегодня.

— Господин Бомбарнак, — негромко спросил Кинко, склоняясь над моим бокалом и предварительно повертев головой, точно хотел убедиться, что нас никто не может подслушать. — Не знаете ли вы, что находится в опечатанных ящиках, составленных в среднем трюме?

Я от души подивился его осторожности и объяснил, что в ящиках была русская почта, направляемая российскими подданными своим соотечественникам в Китае.

Кинко поблагодарил меня и ушел. Мои мысли, подстегнутые вином, продолжали лениво блуждать. Чем, интересно, так привлекли Кинко почтовые ящики? Не решил ли он, что в каждом из них, подобно ему, прятался безбилетник? А что, по русскому воину в каждом из ящиков — целая завоевательная армия, направляющаяся под командованием майора покорять Китай. Да нет, что за глупости — ящиков всего одиннадцать, и этого числа не хватит, чтобы покорить даже одну из провинций. Не везет ли майор Нольтиц с собою одиннадцать безбилетных друзей?

Впрочем, сам герой моих размышлений вскоре отыскал меня на палубе джонки, и остаток вечера я провел пусть и без всякой пользы для газеты «XX век», но зато за приятной беседой в кают-компании. Мы в подробностях обсудили устройство джонок, первое путешествие майора на подобном судне чуть не двадцать лет назад, восточную политику Российской Империи, противостояние Британии и Франции на африканском континенте и португальскую «розовую карту». Барон Вейсшнитцердерфер и милейший Катерна вскоре присоединились к нашей беседе. Даже сэр Фрэнсис перестал настороженно зыркать из угла и углубился в свой «Таймс» и свои сигары. Возвратился в свою крошку-каюту я опять поздно, но не успел даже подготовиться ко сну, как в дверь тихонько постучали.

Вот оно! Начинается! Приключение! Или, по крайней мере, нарушение привычного хода событий.

Я открыл дверь, на пороге стоял Кинко.

— Господин Бомбарнак, — едва слышно прошептал он, — я непременно должен с вами поговорить. То, что там в ящиках — не почта.

Этого-то я и ожидал!

— Там люди? — выпалил я, не успев даже подумать.

— Нет, — кажется, Кинко удивился. — Там...

— Стой! — я торопливо втянул его в каюту и захлопнул дверь. — Вот теперь можешь говорить. Расскажи мне все, и как можно подробнее!

Рассказ все равно получился довольно коротким. Ящики Кинко заметил еще утром, когда впервые спустился в трюм по поручению сэра Фрэнсиса. Составлены и принайтованы они были с большой заботой — не в пример беспорядочной погрузке ящиков, принадлежавших мистеру Эфринелю. А потом, в очередной раз пробегая мимо, Кинко заметил, что у одного из коробов все-таки повредился и пошел глубокой трещиной уголок. Любопытство толкнуло молодого человека на недостойный поступок, и он слегка поддел доски ножом, чтобы, расширив трещину, суметь заглянуть внутрь.

— Это, разумеется, ужасно нехорошо, Кинко, — рассеянно пожурил его я. — Ну так что же там было?!

— Деньги, — господин Бомбарнак. — Полный ящик золотых монет.

Я в волнении заходил по узкой каюте. Золотые монеты. Одиннадцать ящиков золотых монет! А супруги Катерна так радовались, что слезли с «пороховой бочки», которую сулило нам сокровище в багажном вагоне поезда. Да тут не то что состояние — этот объем легко вместит казну небольшой страны! Знает ли майор Нольтиц, что именно он везет? Стоп! Принадлежит ли ему то, что он везет, если он об этом знает? Ему и Российской Империи?

Меня затрясло. Действительно, о китайском золоте, которое вез наш трансазиатский экспресс и которое привлекало внимание всех бандитов в окрестностях железной дороги, благодаря череде случайностей знали все пассажиры и многие из служащих станций. О русском же золоте в трюме безымянной китайской джонки знал сейчас только я один. Не являлось ли одно частью другого? На какой именно пороховой бочке мы сидели теперь?

— Благодарю, Кинко, — с трудом выговорил я. — Ты мне очень помог. Ни о чем не волнуйся, я завтра же отыщу майора и потребую объяснений.

По правде сказать, объяснений мне хотелось сегодня же, сейчас. Но беспокоить среди ночи человека, пусть даже ты подозреваешь его в преступлении, не годилось, и я был вынужден промаяться без сна до рассвета, выдвигая разнообразнейшие предположения и строя самые безумные теории.

***


Солнце едва-едва поднялось, и река парила, погружая все видимое в густой нездоровый туман, сквозь который едва прорисовывались мачты.

Майор Нольтиц открыл на мой стук не сразу. Судя по влажному полотенцу в его левой руке и раскрытой бритве в правой, он как раз совершал утренний туалет. Взглянув на бритву, я невольно попятился. Может быть, мне все же стоило выждать более подходящего часа?

— Клодиус? — чуть растерянно улыбнулся майор, но я даже пропустил мимо
ушей то, что он обратился ко мне по имени. — Рано же вы сегодня! Присоединитесь ко мне за завтраком?

Я нервно кивнул и шагнул в каюту. И все равно я никогда не смогу поверить, что этот любезный и обаятельный человек может быть злоумышленником, что он может желать мне какого-нибудь зла. Нет! Честнее всего будет спросить у него самого!

Стюард-китаец принес нам сладкого мяса и жареных перепелиных яиц — кухня здесь была еще причудливей, чем на железной дороге. Майор завел какой-то веселый и легкомысленный разговор, вновь припоминая свои прежние путешествия, мне же было не до веселья. Я несколько раз ответил невпопад и угрюмо замолк. Мой собеседник взглянул на меня с беспокойством.

— Господин Бомбарнак, что-то случилось? — спросил он как можно предупредительнее.

Я глубоко вздохнул и решился.

— Да. Майор, я знаю, что находится в ящиках.

Он помрачнел лицом и пожал плечами, словно бы говоря: «Что ж, этого следовало ожидать».

— И что вы об этом думаете?

— Я не знаю, что и думать, — неловко признался я. — У меня есть несколько версий, но самая правдоподобная из них кажется мне и самой неприятной.

— Я был бы рад ее выслушать.

«Зачем он мучает меня? — пронеслось у меня в голове. — Зачем играет, как кошка с мышью?»

— Я думаю, обвиняя в преступных намерениях Фарускиара, вы прежде всего выгораживали себя, — шагнул я в омут. Майор поднял бровь и вымученно улыбнулся. — Я думаю, вы и есть настоящий разбойник Ки Цзан или кто-либо из его собратьев по ремеслу. И я думаю, что, пользуясь отсутствием Фарускиара и нашей доверчивостью, вы каким-то образом отвлекли охрану багажного вагона…

— Усыпил? — с иронией предположил майор.

— Может быть, и усыпили, а потом погрузили на джонку императорскую казну или ее часть.

— Пятнадцать миллионов франков в десяти ящиках? Когда бы я успел их упаковать?

— Мне неизвестно, ни в какой монете перевозились сокровища, ни сколько времени на упаковку у вас было. Может быть, вы все подготовили предварительно. Я знаю только, что деньги сейчас здесь, на этой лодке, у нас под ногами, и что это — ваших рук дело. Быть может, вас напугало нападение разбойников, быть может, сила и доблесть храброго Фарускиара, только вы вдруг поняли, что богатство, к которому вы столь медленно и тщательно подбирались, может достаться другим, и решили их опередить. Вы придумали дьявольский план, чтобы, обхитрив всех, увезти сокровища по реке, и превратили нас в своих невольных соучастников. Что скажете, это правда?

Майор медленно закуривал сигару, его пальцы слегка дрожали.

— Очень хорошая версия, господин Бомбарнак, — сдержанно похвалил он. — Впрочем, вас никогда нельзя было упрекнуть в недостатке воображения. А почему вам было не предположить, что мое правительство попросту поручило мне перевезти определенную сумму для нужд русских учреждений в Китае, по возможности не привлекая опасного внимания? И что, убедившись, что охрана железной дороги не слишком надежна, я отважился сам позаботиться о безопасности вверенных мне средств? Или что я вовсе не ведал, что находится в ящиках, вверенных моему покровительству... Кто еще знает о деньгах? — неожиданно резко спросил он.

— Н-никто, — растерявшись, пролепетал я. Приведенные им версии, как бы я хотел в них поверить! — Но это же ложь! Вам известно, что лежит в ящиках!

— Известно, — майор глубоко вздохнул и отошел поправить бамбуковую занавесь на окне. Солнце било ему в глаза, заставляя страдальчески морщиться. Я повернулся к окну спиной — так было легче.

— Я глубоко сожалею, господин Бомбарнак, — произнес майор за моей спиной. — Надеюсь, когда-нибудь вы сумеете меня простить.

— Простить вас? — опешил я. — За кражу китайской казны?

— За то, что я сделаю сейчас, — вкрадчиво ответил он, на мой затылок обрушился удар, и мир погрузился во тьму.

Chapter Text

Когда я попытался открыть глаза, дневной свет меня практически ослепил. Мутило, отчаянно болела голова — в глубине черепной коробки будто бы гулко бил большой колокол, ныло все тело, и во рту ощущался мерзкий химический вкус.

— Как вы себя чувствуете, господин Бомбарнак? — окликнул меня знакомый голос, говоривший по-французски с сильным акцентом.

Я с трудом разлепил веки и чуть было не подскочил на постели. Возле моей кровати, до предела выпрямив спину, сидел Фарускиар собственной персоной, как всегда солидный и величавый, и, казалось, заполнял собой все пространство крошечной комнатенки.

— Господин Бомбарнак, вы можете говорить? — настойчиво повторил все тот же голос, и, скосив глаза влево, я узнал Гангира. — Господин директор хотел бы узнать, что с вами приключилось.

— Что… со мной… приключилось? — повторил я, с трудом ворочая языком.
Честное слово, на тот момент я сам бы дорого заплатил, чтобы это узнать.

— Да, именно. По словам ваших спутников, вы получили тепловой удар оттого, что слишком много любовались пейзажем на солнцепеке. Но, если верить здешним врачам, у вас ссадина на затылке шириной в два пальца, едва уцелевшая черепная кость и все признаки отравления трихлометаном.

— Чем? — прохрипел я.

— Хлороформом. Его используют, чтобы надолго усыпить человека, сделать его бесчувственным.

— Бред, — пробормотал я, — откуда на джонке мог взяться хлороформ?

— С 1850-х годов он активно применяется при хирургических операциях, — мягко и вкрадчиво ответил Гангир, — уменьшает чувствительность и утоляет боль. Флакон хлороформа входит в походное снаряжение любого врача.

И тут — увы мне! — я вспомнил. То, чего хотел бы никогда не вспоминать.

— Майор Нольтиц — предатель! — выпалил я. — Он везет с собой китайские деньги. Одиннадцать ящиков. Он опасен, от него необходимо защитить остальных! Где все, где мои спутники?

— Майор Нольтиц ударил вас?

Я торопливо кивнул. Фарускиар, ни слова не говоря, встал и стремительно направился к двери.

— Подождите, — выкрикнул я. — Я с вами. Я…

Я попытался было вскочить, но безнадежно запутался в одеяле и понял, что сил моих не хватит теперь даже на то, чтобы встать. Оба монгола вышли.

Позже ко мне пришел мой добрый Кинко, не покинувший меня в беде, и рассказал обо всем, что случилось, пока я был, если можно так выразиться, временно выключен из хода событий.

Судя по всему, совершив свое вероломное нападение, майор Нольтиц поспешил тут же поднять тревогу. Этот злейший из злодеев и недостойнейший из негодяев, собрав всех, объявил, что Клодиусу Бомбарнаку стало плохо, очевидно, из-за того, что накануне этот господин чересчур много времени провел на солнце, и что как военный врач он считает необходимым как можно быстрее доставить меня в ближайший госпиталь на берегу. Разумеется, разбойник желал поскорее избавиться от того, кто мог бы его разоблачить! Кинко, единственный, кто знал подоплеку событий, уже тогда заподозрил неладное, но не решился заговорить, боясь, что может как-либо ненароком повредить мне.

Меня пытались привести в чувство, но добудиться не смогли. Неудивительно: хлороформ — сильнейший анестетик и, постепенно притупляя все способность пациента реагировать на раздражители, ввергает его в бесчувственное состояние, длящееся до нескольких часов. «Или, если ошибиться с дозировкой, навечно», — подумал я, и по спине у меня прополз холодок. Каких богов я должен благодарить за то, что случайная ошибка или внезапное милосердие не позволили злоумышленнику убить меня, когда это было так просто?

Как бы то ни было, мое состояние несказанно обеспокоило всех моих спутников, и было принято решение остановиться в первом же порту, чтобы передать Клодиуса Бомбарнака на попечение врачам. Таким портом оказался Баотоу на левом берегу реки — крошечный городишко, обнесенный, тем не менее, новенькой каменной стеной, как будто предназначенной подчеркнуть несуществующее величие. Это, впрочем, я тоже узнал уже позже.

Майор Нольтиц — о, злодей! — по словам Кинко, принял в моей судьбе самое живое участие. Он не отходил от моей постели в пути и чуть ли не сам нес меня до госпиталя на руках. Передав меня с рук на руки китайским медикам и выслушав перевод все того же майора о перспективах моего положения, путешественники принялись думать, что делать дальше. Щепетильность требовала остаться со мною, дела звали продолжить путь. Барон Вейсшнитцердерфер настаивал, майор мягко и исподволь склонял остальных поддержать его мнение. Было решено оставить при мне Кинко, а самим же продолжить путь, с каждого телеграфного пункта справляясь о моем состоянии. На том и остановились.

Джонка отплыла, сказал Кинко, еще до моего пробуждения, хотя добрейшие супруги Катерна ужасно переживали из-за того, что оставляют меня одного на чужом берегу. И майор тоже, добавил Кинко мрачно. Ну да, конечно! В притворную заботу этого человека я уже ни за что не поверю.

К вечеру, когда я уже успел подкрепиться куриным бульоном, в который китайский повар зачем-то разбил сырое яйцо и добавил пряно пахнущих трав, и почувствовал прилив сил, вернулись Фарускиар с Гангиром. Всем полицейским отделениям Китая, расположенным по берегам Хуанхэ, сказали они, было разослано телеграфное распоряжение задержать джонку. Она не пройдет дамбы Кайфэна, заверил меня Гангир.

Сам Фарускиар, как лицо ответственное за перевозимые сокровища, вместе со своим помощником Гангиром намеревались преследовать беглецов на быстроходной полицейской лодке. Нам с Кинко они предложили присоединиться к погоне, пообещав обеспечить меня всеми мыслимыми удобствами, и, разумеется, я с радостью ухватился за предложение.

***


Джонка, принадлежавшая полицейскому управлению Баотоу и любезно вверенная им под начало господина Фарускиара, была существенно меньше размером, чем наша, обладала куда более хищными очертаниями и, видимо, оттого двигалась намного быстрей. И все равно нам нипочем не удалось бы догнать дьявольского майора Нольтица и моих несчастных друзей, сделавшихся его заложниками, если бы Фарускиар не поставил всю китайскую машину власти себе на службу.

Из Баотоу телеграфом был передан приказ в Кайфэн, подле которого Хуанхэ пересекается рядом плотин, построенных еще при династии Сун в начале тысячелетия. Плотины были наглухо перекрыты. Попытавшейся причалить к берегу джонке при помощи сигнальных флагов был дан приказ стать на якорь в некотором от него отдалении, а несколько отчаливших от пристани суденышек береговой охраны ощерились карабинными дулами, подтверждая серьезность отданного приказа.

Джонка заметалась и замерла. Вид ее, одинокой в окружении мелких, но очень зубастых хищников, был настолько горестно безнадежен, что у меня — а я наблюдал эту картину в подзорную трубу по мере того, как мы приближались — защемило сердце. Почему-то представилось, как, оказавшись в безвыходном положении, майор минирует лодку, чтобы выкупить свою жизнь, расплатившись жизнями других находившихся на борту пассажиров, или как, запершись у себя в каюте, он решается на последнее средство и пускает пулю себе в висок. Я содрогнулся и потряс головой — она отозвалась болезненным гулом. Такой конец стал бы заслуженным воздаянием для предателя и негодяя, но почему-то думать о таком не хотелось.

Когда нос полицейского суденышка ткнулся в борт большего корабля и на палубе нас встретил сам майор Нольтиц, спокойный и подтянутый, как обычно, я едва сдержал вздох облегчения.

— Господин Фарускиар, — с подчеркнутой, словно насмешливой вежливостью поклонился он. — Какая честь для меня! Господин Бомбарнак, — его тон неожиданно потеплел, и от такого притворства меня передернуло, — очень рад видеть вас в добром здравии.

Я не удостоил его ответом.

— Мы прибыли на это судно с официальной миссией, — холодным тоном ответил ему Фарускиар, — как представители китайских таможенных властей.

Он действительно выставил перед собой чиновника речной таможни из Баотоу, но не дал бедняге даже раскрыть рот.

— К властям поступили сведения о том, что на этом судне имеется незаконный груз.

Они все собрались на палубе: суетливые Катерна, добрый барон, даже невозмутимый сэр Фрэнсис Травельян соизволил выглянуть из своей каюты. Все они с радостью и участием смотрели на меня и с недоверчивой тревогой — на моих спутников. Я, как мог, постарался успокоить их взглядами. Барон Вейсшнитцердерфер шагнул было вперед, собираясь что-то запальчиво возразить на обвинение Фарускиара, но я жестом остановил его. Группа солдат китайской речной полиции почти беззвучно поднялась на джонку мимо нас. Я и не подозревал, сколько их могло поместиться на крохотном полицейском суденышке.

— Я уверен, что все это недоразумение, — жестким тоном ответил майор, и его серые глаза мгновенно стали по-северному ледяными. — Если только не клевета злопыхателей, — он бросил в мою сторону короткий взгляд. — Вы можете осмотреть судно.

— Я пр-протестую! — возмущенно каркнул барон и налился багрянцем от ушей до кончика носа.

Сэр Фрэнсис Травельян вынул сигару изо рта.

— Спокойнее, господа, — постарался разрядить обстановку Гангир, переглянувшийся со своим шефом. — Мы начнем осмотр с грузовых трюмов, возможно, до личных вещей пассажиров дело и не дойдет.

— Я прошу всех оставаться на палубе, — веско обронил Фарускиар.

Майор Нольтиц коротко поклонился. Барон Вейсшнитцердерфер, фыркая, словно прохудившийся чайник, бормотал себе под нос что-то про «черт знает что» и «доннерветтер». Сэр Фрэнсис Травельян с независимым видом курил. Мадам Катерна крепче прижалась к мужу. Китайский чиновник и пара солдат спустились в трюм.

Мы все напряженно прислушивались к раздававшимся снизу звукам. Неожиданно таможенник выкрикнул что-то на китайском, и Гангир тут же перевел, обернувшись ко всем нам.

— Одиннадцать ящиков с красными гербовыми печатями.

— Это русская почта, — усталым голосом пояснил майор. — Можете проверить гербы.

— Есть ли у вас дипломатические документы, гарантирующие право на неприкосновенность почты?

Таких документов у майора не было.

— В таком случае, — с неприятной ухмылкой сказал Гангир, — мы откроем ящик.

Я подумал, что Гангир, хоть он и был служителем закона, очень плохо подходит на роль положительного героя моего репортажа. Как хорошо, что у меня есть его начальник, благородный Фарускиар, величественный, что на словах, что в поступках.

Снизу доносились звуки столярных работ, затем китаец снова что-то отрывисто крикнул.

— Письма и свертки, — озадаченно перевел Гангир.

Не может быть!

Майор Нольтиц не сумел скрыть победную улыбку.

— Откройте другой ящик, — коротко приказал Фарускиар.

Снова письма, пакеты, посылки. Неужели мой добрый Кинко ошибся, и горы золотых монет только привиделись ему? А я, легкомысленный и легковерный болван, не догадался пойти и проверить! Да нет, этого попросту не могло быть.

— Откройте…

— Ваше превосходительство, — с любезной улыбкой заметил майор, — осмелюсь напомнить, что без судебного постановления у китайской таможни есть полномочия досмотреть не более чем каждое третье место багажа въезжающего иностранца. Еще немного, и законная норма будет превышена.

Пошедший красными пятнами Гангир спрыгнул в люк сам. Если закон позволял ему открыть еще только один ящик, помощник Фарускиара хотел сам сделать выбор. Какое-то время из трюма не доносилось ни звука, затем мы услышали его напряженный голос.

— Вон тот, второй от стены, — и повторение на китайском.

На виске майора Нольтица мелко билась синяя жилка.

— Деньги! — в наступившей тишине прозвучал торжествующий голос Гангира. — Золотые монеты.

— Это финансовые отправления российских подданных своим родным в Пекине, — с мертвенным спокойствием сказал майор.

Фарускиар медленно обернулся к нему.

— В какой валюте осуществляются отправления?

— Я полагаю, в российских рублях.

— Ящик полон новеньких юаней, — заявил Гангир, высунувшись из люка и одним могучим прыжком выбираясь на палубу. — Думаю, и в других — они же.

— У вас не было никакого законного способа обрести такую сумму в китайской валюте, — медленно и раздельно проговорил Фарускиар, и я услышал вокруг сухие щелчки взводимых курков, — кроме как ограбив поезд Великой Трансазиатской магистрали.

Последующие события остались в моей памяти прежде всего диким криком Каролины Катерна. Одним плавным тягучим движением майор Нольтиц метнулся вперед, к Фарускиару, и сбил того с ног точным и дьявольски сильным ударом в челюсть. Черт возьми, а я-то всегда полагал чемпионами по кулачному бою англичан!

Гангир, выхватив пистолет, бросился майору наперерез, но, как видно, взвести курок он не успел. Они схватились, майор каким-то изощренно сложным приемом вывернул плечо своего противника, заставляя бросить оружие, подсек ногу, повалил и прежде, чем карабинеры сообразили, как им стрелять, чтобы попасть в одного, не задев другого, с громким плеском скрылся за бортом.

Беспорядочный треск выстрелов будто заставил нас всех очнуться. Китайцы, столпившись у борта, беспорядочно палили в воду.

— Что вы делаете, он же умрет! — отчаянно и бессмысленно вопила мадам Катерна.

Фарускиар, поднявшись на ноги, с перекошенным лицом отдал по-китайски короткий приказ, и сразу пятерка солдат столбиками попрыгала в воду и, держа высоко над головой карабины, погребла к берегу вслед за удалявшимся беглецом.

— Зачем? — с тоской спросил я. — Сокровища же теперь в вашей власти. Может быть, пусть его — уйдет?

Фарускиар посмотрел на меня как на умалишенного, отдал еще приказ — и на мачтах джонки начали взлетать флаги. Шлюзы великой плотины медленно открывались перед нами.

Ну, по крайней мере, мы теперь доберемся до Пекина под надежной защитой Фарускиара и его солдат. Какое-то неприятное чувство неуспокоенным червячком ворочалось в груди. Ну конечно, хорош же будет мой репортаж, если я так и не узнаю, что сталось с главным злодеем!

***


Каюта по соседству с моей была пуста, бурбона и разговоров мне сегодня не полагалось. Со вздохом я вызвал Кинко и с его помощью приготовился ко сну: в час, неурочно ранний, и без всяких объяснений с прочими пассажирами джонки. Разбитая голова и последствия хлороформа продолжали меня беспокоить, слабость валила с ног, и на долгие разбирательства попросту не было сил. Едва коснувшись головой знакомой подушки, я провалился в мутный, тяжелый сон без сновидений.

Разбудил меня барабанный бой в дверь, отличавшийся даже некоторой мелодичностью. Я открыл глаза и поспешно зажмурился: солнце стояло уже высоко. За дверью каюты меня поджидал Катерна.

— Ах, господин Клодиус, — почтенный лицедей, казалось, вот-вот начнет подпрыгивать на месте. — Ах, господин Клодиус, вы просто обязаны выйти на палубу! Его поймали!

От особого выражения, с которым господин комедиант произносил слово «его», на душе моей сделалось еще более муторно. Не было у меня ровным счетом никакого желания смотреть в глаза этому человеку.

— Я не пойду, — хмуро ответил я. — На что я там нужен?

— Его сиятельство господин Фарускиар велел быть нам всем, — передал Катерна порученный ему приказ и, понизив голос, осведомился. — Господин Бомбарнак, а неужели же это правда, что майор Нольтиц украл китайскую казну?

— Украл, да недалеко ушел, — буркнул я, натягивая сюртук и скептически оглядывая в зеркало свою недовольную физиономию. — Майор Нольтиц, господин Катерна, и был тем самым разбойником Ки Цзаном. А мы, как доверчивые цыплята, слушали все то, что он говорил.
Вот оно! То, что третий день не давало мне покоя! Не люблю ощущать себя доверчивым цыпленком. Я журналист! Я должен предвосхищать события и глубоко понимать людей. А надо мной так безжалостно посмеялись.

***


Майор Нольтиц, стоявший посреди палубы в окружении китайских солдат, выглядел сырым и потрепанным. Лицо его было серо от усталости, одежда замаралась в грязи. Он мог бы вызвать у меня жалость, если бы не должен был вызывать только ненависть у каждого порядочного человека. И в то же время, жалок он не был. Все так же прямо держал он плечи и в глаза благородному Фарускиару, которого, видимо, почитал своим главным противником, тоже смотрел все так же прямо. Вот кто мог стать достойным героем статьи, но посвящать свой репортаж негодяю я не собирался. Не люблю отрицательных персонажей!

Я недоумевал, зачем Фарускиару потребовалось собирать нас на палубе, если всего-то и оставалось, что поместить злодея в полагающуюся ему темницу. Надеюсь только, что его не заключат в каюте рядом с моей! Не то чтобы я опасался за прочность перегородок, но это было бы в высшей степени неприятно.

Но что это! Похоже, что Фарускиар решил устроить нечто вроде суда. Расположив нас, словно зрителей в зале, а солдат — будто некое подобие присяжных, этот человек, явно знакомый с началами европейского судопроизводства, сам выступил в роли прокурора, на чистейшем французском языке зачитав обвинительные показания, а Гангир, между тем, переводил их на китайский.

О, это была речь, достойная Дворца правосудия! Он говорил о естественном договоре и о божественной природе власти, которой богдыхана наделяет само Небо. О неприкосновенности государственного имущества и о неприкосновенности жизни людей, вступивших на земли Поднебесной, если только Сын Неба не повелел иное. Он расписал в красках наше путешествие по Трансазиатской магистрали, в котором он сам принял участие не только как представитель компании, но и как чиновник, имеющий задание проследить за транспортировкой казны, уязвимость которой слишком многих могла ввести в искушение. Помянул и слухи о разбойничьих шайках, которых не могли не привлечь сокровища экспресса, и дерзкое нападение одной из них, которое могло бы оказаться фатальным, если б не доблесть и мужество сражавшихся пассажиров. Затем отдал честь уму и изворотливости самого майора, оказавшегося куда хитрее своих предшественников. Затаив до времени свои темные планы, он сумел добиться доверия пассажиров и служащих поезда, и благодаря тому знал о происходящем в дороге все и вся. Почувствовав угрозу со стороны других шаек, он принял решение оставить ставший небезопасным экспресс и уговорил часть попутчиков на безрассудное — здесь я покраснел, — путешествие на джонке. Усыпив охрану при помощи добавленной в еду настойки опия — китайские специи отлично спрятали горький вкус — он один, командуя носильщиками, переместил несколько ящиков с монетами и драгоценными камнями в трюм джонки, замаскировав их ящиками с почтой. Присутствие на борту мирных иностранцев в какой-то мере защищало судно от возможности обстрела со стороны преследующих его властей. А встретившись в Тяньцзине со своими сообщниками и передав сокровища в надежные руки, майор, наверняка планировал пустить джонку на дно, а вместе с ней и всех, кто оказался случайными свидетелями его преступления…

Майор, стоявший посреди образованного нами круга со связанными спереди руками, недобро усмехался в ответ на эту речь. И, несмотря на обуревавший меня ужас, я подумал, что таким он, верно, и запомнится мне: потрепанный, худой и небритый, с осунувшимся лицом и кривой улыбкой, побежденный, но горделиво смеющийся в лицо победителям. Настоящий демонический злодей!

Фарускиар закончил речь и спросил, имеет ли обвиняемый что-то сказать в свое оправдание.

— Имею, — подсудимый расправил плечи, и глаза его зло сверкнули. — Все это ложь, и все, что вы тут затеяли — фарс, впрочем, в отличие от ваших зрителей вам и самому это прекрасно известно.

Фарускиар и глазом не моргнул на это новое оскорбление. Заведя руки за спину, он так же мерно, будто и не давал подсудимому слова, продолжил.

— Наказание, предусмотренное законами Китайской Империи за покушение на государственные финансы, — смерть. За кражу золота в объеме, превышающем дневной заработок чиновника среднего класса, — смерть. За покушение на жизнь более чем одного человека — смерть. За покушение на целостность и способность к работе Императорской железной дороги — смерть немедленная и мучительная. Признает ли обвиняемый, что услышал положение о применимых к нему мерах и понял его?

Майор спокойно кивнул и вновь поднял голову. По знаку Фарускиара пятерка солдат, держа в руках карабины, шагнула вперед. И до меня вдруг дошел весь ужас происходящего. Это не был суд, это была казнь.

— Нет, — жалко прохрипел я, но голос мой сел от волнения, и протеста никто не услышал. Солдаты вскинули ружья на плечо.

При всех негативных чертах его натуры, в мужестве этому человеку нельзя было отказать. Он спокойно смотрел в черные жерла наведенных на него ружейных стволов, и даже мускул не дрогнул на его лице. Величественный Фарускиар поднял руку, готовясь подать сигнал, мадам Катерна отвернулась, пряча лицо на плече мужа. Еще миг — и все будет кончено. Но я не мог просто так смотреть, как стреляют в грудь человека, еще недавно называвшегося моим другом. Кем бы он ни был.

— Стойте!

Ноги отчего-то не гнулись. Я с трудом проковылял вперед и стал между преступником и строем китайцев с ружьями. Это действительно было не страшно, только отчего-то кружилась голова.

— Стойте! Так нельзя!

— Господин Бомбарнак, отойдите!

— Господин Фарускиар, — шум в ушах ужасно мешал, но я все же постарался быть как можно более убедительным, — я уважаю обычаи вашей родины и понимаю, как много зла причинил вам и ей этот человек. Он, конечно, заслуживает наказания. Но как европеец, как человек девятнадцатого века (и корреспондент «XX века», — чуть было не скаламбурил я), как благородный и цивилизованный человек, какими, безусловно, мы все тут являемся, я не могу допустить самосуда. Майора Нольтица должны судить китайские власти и наш долг — передать его в руки правосудия. Я прошу вас…

Глядя мне прямо в глаза, Фарускиар медленно покачал головой. Я ощутил, как земля уходит у меня из-под ног, словно этим движением он подписывал приговор мне, а не предателю.

— Господин Бомбарнак… — услышал я позади себя хриплый и странно напряженный голос майора. — Клодиус… Прошу вас, отойдите.

И все же я остался стоять.

— Господин Бомбарнак, — медленно, со свойственным ему спокойным достоинством сказал Фарускиар, — вы правильно заметили, что незнакомы ни с обычаями моей родины, ни с системой правосудия Поднебесной империи. Не в моем обычае предоставлять свободу пойманному врагу. И моих полномочий достаточно для такого решения. Отойдите, господин корреспондент, или же…

Смертным холодом повеяло от этого «или».

— Нет, — сглотнув комок в горле, уперся я. — Обычаи или нет, но варварства я не допущу.

Подумать только, я осмелился перечить самому блистательному Фарускиару! Но я — представитель цивилизованной нации и прогрессивной газеты — как я смогу смотреть в глаза своим читателям, если позволю совершиться зверству?

Фарускиар сощурил глаза, яркие и пронзительные, как у тигра. В этот момент к нему подошел Гангир и что-то быстро сказал на ухо своему начальнику. Тот посмотрел на него, оценивающе взглянул на меня, на майора и вальяжно кивнул.

— Что ж, мой помощник только что напомнил мне, что законы гостеприимства велят нам уважать суждения тех, кто прибыл издалека, как бы сильно они ни отличались от наших. Хорошо, я сделаю, как вы просите, господин Бомбарнак, сколько бы труда мне это ни стоило. Майор Нольтиц будет доставлен в Пекин.

Повинуясь команде, китайцы опустили ружья.

Я почувствовал, как от схлынувшего напряжения у меня подкашиваются ноги, и наверняка бы упал, если бы за плечо меня не поддержал майор своими стянутыми вместе руками. Его била дрожь. Так мы стояли какое-то время, вцепившись друг в друга, охваченные странным чувством, будто оба только что выбрались из могилы.

— Благодарю, — с жаром сказал мне майор, видно, наконец, совладав с голосом. — Вы даже представить себе не можете, что именно…

Эти простые слова вернули меня к реальности, я наконец осознал, кто держит меня и поспешно освободился. Удивительно, я бы, пожалуй, простил этому человеку и китайское золото и даже попытку меня убить, но не прощу того, что я готов был назвать его другом, а он оказался врагом.

— Я поступил так, как должно честному человеку, — холодно отвечал я. — Не из личной симпатии к вам. И когда мы наконец доберемся в Пекин, буду рад распроститься с вами навеки.

Он слегка склонил голову и как-то удивительно грустно для прожженного негодяя улыбнулся.

— Да, разумеется.

Подошли китайские стражи и снова окружили майора плотным кольцом.

***
Майора Нольтица все-таки заперли в каюте по соседству с моей, так что я позорно ретировался в кают-компанию, где и предавался терзаниям в обществе молчаливого сэра Фрэнсиса Травельяна, посасывавшего свою сигару с видом, будто бы говорившим: «Ну а что ж вы хотели от китайского правосудия?», и барона Вейсшнитцердерфера, с неизменным горестным «о, доннерветтер!» сопоставлявшего расписания различных железнодорожных и пароходных компаний.

Репортаж у меня не клеился, спать не хотелось, мысли метались. Слава богу, до Тяньцзиня оставалось менее суток! Завтра утром я сойду на твердую землю, найму коляску до столицы и забуду это плавание как страшный сон!
Резкий толчок вдруг возвестил нам, что джонка остановила свой легкий бег по желтым водам. Более того, выглянув из окна каюты, я убедился, что мы стоим у причала, а на берегу тянутся припортовые лачуги очередного китайского городка.

В недоумении я переглянулся со своими спутниками. Барон тоже ничего не понимал. Сэр Фрэнсис Травельян, ни слова не говоря, поднял стоявший подле него на столе колокольчик и резко встряхнул. Кинко вырос посреди кают-компании, словно из-под земли.

В другое время я подивился и посмеялся бы над тем, как странно спелись надменный английский сэр и спасенный им румынский безбилетник, но сейчас я забыл обо всем, набросившись на Кинко с расспросами: «Что случилось? Почему мы остановились?»

Взглянув на сэра Фрэнсиса Травельяна и, очевидно, получив какое-то молчаливое разрешение начать говорить, добрый малый ответил:

— Фарускиар и Гангир только что сошли на берег.

— Что?! — так и подскочил я. — Как? Уведомили ли они об этом кого-нибудь?

— Только капитана-китайца, да еще служителя таможни.

— Забрали ли они майора с собой?

— Нет, — таков был ответ честного Кинко.

В смятении чувств я выбежал на палубу. Между бортом и берегом ширилась полоска воды: очевидно, никто и не задумывался дать пассажирам возможность ознакомиться с достопримечательностями очередного порта, даже если кому-либо из нас вдруг пришла бы в голову такая идея.

Встревоженный, я разыскал капитана, но бедняга говорил по-французски весьма посредственно.

— Куда мы идем? — закричал я ему чуть ли не в ухо.

— В Тяньцзинь.

— Почему сошли господа Фарускиар и Гангир?

Он с грехом пополам объяснил, что те намерены с нами встретиться уже в пункте назначения

— Почему же они покинули джонку? — настаивал я.

Тут уже лингвистических познаний бедняге не хватило.

— Что с сокровищами?

Он смотрел на меня, недоуменно моргая узкими глазами.

— С грузом? Груз в трюме? Трюм?

Собеседник мой разулыбался, понятливо закивал, неожиданно вытащил из-за пазухи массивный затейливой формы ключ и с поклоном вручил его мне.

— Что это? — опешил я.

— Трюм, — несколько раз повторил китаец запомнившееся ему слово. — Трюм.

Ключ от трюма?! Я не поленился сходить и проверить. Ключ действительно подходил к люку в герметично запертый отсек — тот самый, где стояли ящики с мнимой почтой. Все одиннадцать были на месте. На трех ящиках печати были сломаны, и один действительно был полон монетами до краев. Ничего не пропало. В полном недоумении я вернулся к себе.

Ближе к вечеру джонку вновь остановил полицейский патруль, проверил у всех документы, выслушал непонятные для нас объяснения шкипера относительно груза и человека, запертого в каюте, и отпустил с миром.

Ночь, казалось, принесла умиротворение. Спала жара, словно откуда-то издали уже потянуло ветром приближавшегося моря. Успокаивающе рокотали где-то на грани слышимости пороги Хуанхэ. В соседней каюте было тихо. Я забрался под одеяло и забыл обо всем, размечтавшись о скором прибытии.

Пробудился я почти сразу. На этот раз колотили в переборку возле моего изголовья. Только этого мне еще не хватало!

— Господин Бомбарнак! Господин Бомбарнак! — толстое дерево порядком приглушало и голос, и стук, но, к сожалению, не могло заглушить совсем. — Да проснитесь же наконец!

— Прекратите это! — голосом испуганного школяра отозвался я. — От меня вы ничего не добьетесь.

— О, …! — из-за стены донеслось заковыристое русское ругательство. — Извольте не нести чушь, господин журналист. Мы тонем!

Что?! Ну уж это-то я мог проверить, не вступая в перепалку со своим неприятным соседом.

Царивший на палубе кавардак окончательно убедил меня, что слова майора не были хитрой уловкой. Китайцы-солдаты и малайцы-матросы носились по палубе, едва не сшибая друг друга. В общей суматохе я отыскал господина Катерна.

— Что случилось?

— Пробоина ниже ватерлинии, господин Клодиус, — отдуваясь, сообщил мне бывший моряк. — Мы налетели на мель, будь прокляты приближающиеся пороги! О, моя бедная Каролина! Ах, это катастрофа! Здешний капитан совсем потерял голову, но, к счастью, шлюпок хватит на всех, а берег близко, — уже более спокойным голосом продолжил он.

— Так, — я с сомнением покосился на берег, темный и покрытый совсем не гостеприимным лесом. — Как скоро мы затонем?

— Мы можем не затонуть вовсе, господин Клодиус. Джонка хорошо построена, а здесь мель, и корабль вряд ли погрузится целиком. Но стоит ли нам этого дожидаться? Глядите, первая партия китайцев уже отчалила.
Действительно, услужливо пропускать пассажиров вперед здесь, похоже, никто не намеревался.

— Господин Катерна, — зловещим шепотом сказал я. — Я и рад бы поторопиться, но у меня есть два вопроса: первый — китайские деньги. И второй — майор Нольтиц.

Chapter Text

Он поднял брови, когда, взломав при помощи Кинко замок, я вошел в каюту, но, вопреки моим тайным опасениям, не сделал попытки ни броситься на меня, ни прорваться к двери.

— Корабль тонет, — сказал я, и майор спокойно кивнул. Действительно, он знал это и без меня.

— У вас есть выбор, — продолжил я, — либо... либо остаться здесь, либо позволить мне связать вам руки и отправиться с нами. Но предупреждаю вас, любая злокозненная попытка...

Он снова кивнул, не дав мне договорить.

— Я понял вас, господин Бомбарнак. Вас больше, а я достаточно ценю свою жизнь, чтобы препятствовать собственному спасению. Весьма великодушно с вашей стороны.

И он протянул вперед руки.

Они уже были связаны.

Веревки, явно затянутые еще до того, как его поместили в эту каюту, глубоко впивались в потемневшую кожу.

Я моргнул.

— Для вашей же безопасности будет лучше, если руки мне свяжут сзади, — светским тоном посоветовал майор.

— Мне достаточно тех мер безопасности, которые счел нужными господин Фарускиар, — я был рад возможности избежать обязанностей палача, заковывающего пленников, и уж точно не собирался прислушиваться к советам этого человека.

— Разумеется, — снова кивнул майор. — Но где же сам этот господин? Уже сбежал, спасая свою шкуру?

Я вспыхнул от ярости, но счел за лучшее не отвечать.

***


Сколь ни мала была спасательная лодчонка, вокруг майора в ней моментально образовалось пустое пространство. Мы неосознанно сторонились его, как прокаженного, как чумы.

Когда я вывел заключенного на палубу, последние матросы — о, что за трусы! — уже скрывались в зарослях на берегу. К счастью, третья лодка оставалась на месте. Возле нее с исключительно важным видом часового на карауле прохаживался барон.

На весла сели Кинко и — к моему огромному удивлению — сэр Фрэнсис Травельян. Этот неприятный джентльмен, как оказалось, находился в превосходной физической форме. Веслами он работал, все так же не выпуская сигары из уголка рта и сохраняя на лице выражение «А чего ж вы хотели от китайских мореходов?»

Супруги Катерна забились в угол дальней скамьи на корме лодки, и мадам тихо всхлипывала от пережитого, пряча лицо на гуди мужа, а тот пытался утешить ее грубоватыми и несвежими шутками. Почтенный лицедей хорохорился, но видно было, что и он чувствует себя совершенно не в своей тарелке.

— И что теперь с нами будет? — угрюмо спросил барон Вейсшнитцердерфер, и все взгляды отчего-то устремились ко мне.

Мне стало не по себе. Еще большее неудобство я ощутил, поймав насмешливый и внимательный взгляд майора.

— Сейчас мы доберемся до берега, — с уверенностью, которой у меня вовсе не было, отвечал я, — постараемся отыскать наш экипаж и вместе с ними будем пробираться к Пекину. Осталось уже недалеко.

— Сотни полторы верст, — тоном знатока подхватил майор. — Места тут равнинные, а за плоскогорьем начнутся и первые поселения. Вот только я бы на вашем месте понадеялся, что ваши китайские друзья успели улепетнуть достаточно далеко, и этих бандитских рож на пути вам не встретится. Да не забывайте выставлять часовых на привалах.

Я холодно отвечал, что не нуждаюсь в его советах. Действительно, сколь бы дикой ни была эта местность, часовые нам не помогут, ведь самый опасный бандит уже находился среди нас.

Лодка ткнулась скошенным носом в прибрежный ил. Мы бросили прощальный взгляд на накренившуюся на отмели джонку. Мадам Катерна всхлипнула как-то совсем уж отчаянно.

— А как же китайские миллионы? — сиплым от слез голосом вдруг спросила она. — Неужели они тоже пойдут на речное дно?

Я вздрогнул. Не следовало ей всуе поминать эти проклятые деньги. Сколько зла они уже нам принесли!

— Джонка не затонет полностью, — сказал я. — Китайцы знают толк в кораблестроительстве. Каждый отсек трюма в их судах надежно отделен от других, и одна лишь пробоина не пустит кораблик на дно. Здесь на отмели джонка в полной безопасности. Грузовой трюм крепко заперт, ключ у меня, и, клянусь, я отдам его только в руки властей в Пекине.

Все путешественники с восхищенным недоумением уставились на меня, госпожа Катерна ахнула.

— Не следовало бы вам говорить вслух о ключе, господин Бомбарнак, — произнес майор Нольтиц за моей спиной. Я развернулся, едва не подпрыгнув.
Он стоял неподвижно, руки по-прежнему были связаны.

— Благодарю за заботу, — ответил я, не решаясь признаться даже себе, как испугался. — Я не собираюсь спускать глаз ни с вас, ни с ключа, так что, уверен, мы доберемся до Пекина в безопасности.

***


Ни солдат, ни матросов с джонки мы и правда не встретили, ни единого. День прошел тяжело. Солнце в небе палило по-прежнему, местность была скалистая, большую часть дня путь наш шел на подъем. Дорог не было, карт у нас — тоже, и в выборе направления пришлось полностью положиться на советы майора. Вздумай он завести нас в ловушку — и мы оказались бы беззащитными перед ним, точно котята.

На ночлег остановились уже при первых звездах, измученные до крайности. Скалы с юго-востока надежно защищали нашу стоянку от пронизывающего ночного ветра, но с севера площадка обрывалась в пропасть. Весь день майор, точно опасаясь чего-то, умолял нас уйти как можно дальше от реки. После скудного ужина он настоятельно повторил свой совет выставить часовых. Жребий дежурить первым выпал Катерна. Я с трудом умудрялся держать глаза открытыми и, вопреки своему обыкновению, уснул тотчас же, как моя голова коснулась камня, служившего мне подушкой. Пробуждение мое было ужасным.

Меня разбудил внезапный толчок. Был он скорее метафизической природы, потому что, как я позже узнал, подкрадываться подобные люди умеют в совершенстве. Просто смутное предчувствие опасности, накопившись, трансформировалось в неясное ощущение, похожее на рывок, на падение во сне, и я открыл глаза.

В вышине горели необычайно ясные в этой местности звезды, а надо мной склонялось чужое лицо, закутанное до самых глаз в темную ткань. Я не успел, признаюсь, ни удивиться, ни испугаться, когда вдруг завизжала отчаянно госпожа Катерна, темная тень метнулась прямо через меня, лицо исчезло, послышался звук борьбы, почти мгновенно сменившийся жутким затянувшимся воем.

Растеряв последние остатки сна, я вскочил на ноги. У самого края обрыва стоял майор Нольтиц. Один. С развязанными руками. И тяжело, хрипло дышал.

Каролина Катерна подбежала, вцепившись в мой локоть. Зашевелились другие обитатели лагеря, а я все стоял, пытаясь осмыслить случившуюся трагедию.

— Как вы сумели освободить руки?!

— Развязал, — майор спокойно развел руками, словно желая продемонстрировать их свободу.

— Как… Да вы же убили этого человека!!! — взорвался я.

Супруги Катерна, барон, сэр Фрэнсис Травельян, Кинко — взволнованно столпились вокруг меня. Перед нами стоял освобожденный убийца, человек безусловно опасный, но мне уже было все равно.

— Вы убили его!

Вопреки моим ожиданиям, майор не рванулся бежать и не бросился на нас. Он, напротив, ссутулился, словно став ниже ростом.

— Разумеется, иначе он убил бы вас, — сказал он устало.

— Что за гнусные выдумки!

— Вы же так бесстрашно хвастались вчера ключом…

— Да что вы..!

— Господин Клодиус, это правда, — мадам Катерна осторожно подергала меня за рукав. — У того человека был большой нож. Я увидела и закричала.
Я задохнулся, не зная, что ей ответить.

— Человек? — опасливо спросил Кинко. — Здесь был чужой человек?

Сэр Фрэнсис Травельян только молча пыхнул сигарой, которую уже успел раскурить.

— Человек! — пробормотал барон Вейсшнитцердерфер. — О, доннерветтер, только этого и не хватало, чтобы еще больше нас задержать! Кто это был, господин Бомбарнак?

— Не знаю, — подавленно отвечал я, — у него было закрыто лицо.

— Закрыто лицо?

— Да, до самых глаз…

Ужасная мысль пронзила мое сознание. Глаза! Я успел узнать эти глаза.

— Я успел узнать эти глаза, — сказал я, поднимая голову и глядя прямо на майора. — Это был Гангир!

Позади кто-то ахнул.

— Вам показалось, — спокойно отвечал майор.

— Вы убили его! Наверняка, в качестве мести!

— В таком случае, объясните, что делал ваш драгоценный Гангир у вашей постели ночью с ножом, когда ему следовало бы находиться за десятки миль отсюда?

Я осекся. Доля правды в этом была.

— Ключ-то еще на месте? — без тени насмешки спросил майор.

Я схватился за пазуху. Ключ был у меня.

Майор с выражением покорности и смирения протянул мне сложенные руки.

— Можете снова связать.

— Невыносимый человек, — буркнул я и кивнул Кинко, который тут же нашел веревку. — Как вы освободились?

— Говорю же вам, просто развязал веревку. Я подумал, что мне могут понадобиться руки, если вы вновь попадете в неприятности, господин Бомбарнак.

Слова признательности всячески сопротивлялись, застревая у меня на языке.

— Я не буду благодарить, — наконец выговорил я хмуро. — Я ведь до сих пор не уверен, спасли вы меня или совершили злодейство.

Майор пожал плечами:
— Даже в первом случае я всего лишь вернул старый долг. Кажется, нам пора трогаться? Солнце уже взошло.

***


На второй день мы шагали уже на пределе сил. Никто из нас не был закален в дальних походах, никто не рассчитывал на пешее путешествие. Костюмы наши пообтрепались за сутки в пустыне, непривычная к бездорожью обувь грозила, развалившись, остаться на китайской земле. К тому же среди нас была дама, и пусть она мужественно терпела лишения наравне с мужчинами и, если и жаловалась, то быть может, только шепотом на ухо мужу, но у меня разрывалось сердце, глядя, как похудело и осунулось за последние сутки ее прежде пухленькое и всегда живое личико.

Припасы наши также подходили к концу. Если к следующему утру мы не доберемся до Пекина или не найдем хотя бы какую-нибудь деревню, нас ждала голодная смерть. Но местность, по которой мы проходили, как назло, была пустынной на многие мили вокруг.

Я отчаянно корил себя за то, что, затеяв все это плавание на джонке, ради увлекательного репортажа и удовольствия моих собственных читателей, я невольно обрек пошедших за мной людей на такие мучения. Потом я вспоминал, кому в действительности принадлежала идея с джонкой, и негодование на майора Нольтица поднималось в моей душе с новой силой.

Он же шел, совершенно невозмутимый, так, словно привык проходить десятки миль в день, словно жара не доставляла ему неудобств, словно впившиеся в запястья веревки не причиняли жгучую боль, а ноги не были стесаны в кровь об острые камни.

Что, если майор специально ведет нас в пустыню? — вдруг настигла меня ужасная мысль, и я споткнулся. Что, если он специально выбирает путь потруднее, вдали от удобных дорог и деревень, где мы могли бы получить помощь? Что, если он ведет нас сюда лишь для одного: чтобы мы ослабели и умерли в муках посреди китайского плоскогорья? Но за что этот человек так ненавидит нас? Неужели в своей черной душе он замыслил отомстить нам лишь за то, что волею случая мы оказались его попутчиками? Что может быть ему нужно? И тут я вспомнил о ключе.

— Майор! — окликнул я его. Мы двое шли впереди, чуть оторвавшись от основного отряда. Он, как я уже упоминал, был неутомим, я же чувствовал свою ответственность за то, чтобы он всегда находился под присмотром, и потому не отставал.

Позади нас почти догонял Кинко. Дальше шел сэр Фрэнсис Травельян с неизменной сигарой и неизменным же выражением лица. Вслед за ним, поддерживая друг друга, ковыляли супруги Катерна. Последним отдувался барон, с трудом перебирая толстенькими ногами.

Майор Нольтиц вздрогнул, когда я обратился к нему.

— Что вам угодно?

— Если хотите, я отдам вам ключ. Прямо сейчас.

Майор остановился.

— Что это вам пришло в голову?

— Вам ведь нужно не что иное, как эти сокровища. Извольте, я отдам вам ключ, Вы вернетесь к реке, получите все, чего так хотели, и оставите нас наконец.

Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, получившего тепловой удар.

— Господин Бомбарнак, — спросил он медленно, — вы хотите, чтобы я сейчас вернулся к реке? Один?

— Д-да, — не слишком уверенно сказал я.

— Оставив вас здесь?

— Да!

— Но… А что, если вы натолкнетесь на военный патруль? Не сможете отыскать дорогу к Пекину? Заблудитесь на плоскогорье и останетесь без еды и воды?

— А разве не в этом была ваша цель? — со злостью выпалил я, не в силах более притворяться.

— О господи, — пробормотал он, поднимая связанные руки к вискам. — Совсем не… Пригнитесь!!!

— Что?..

Я не успел договорить. Сильный удар по лицу практически впечатал меня в рыжеватую пыль.

— Ложитесь! — услышал я над собой крик майора. — Со скал стреляют!

Разумеется, я не мог не поднять голову. Кто, скажите мне, согласился бы лежать неподвижно, находясь под обстрелом — теперь, когда майор перестал говорить, а я — злиться, звуки выстрелов были хорошо слышны — и даже не попытаться разглядеть нападавших? Только не доблестный корреспондент газеты «XX век», славной своей историей!

Словом, я поднял голову — и увидел. Они катились с холмов, словно муравьи, — люди в темных, не стеснявших движения одеждах. Мне показалось, что их были целые полчища, а у нас — всего-то пять карабинов, захваченных с джонки, да револьверы! И у всех, как у одного, нападавших лица были закрыты тканью, точно так, как было закрыто лицо у человека, приходившего ко мне ночью.

Я обернулся. Невдалеке от меня госпожа Катерна так же уткнулась головой в песок, накрывшись плащом. Ее супруг стоял над ней, уже выставив перед собой револьверы. Лицо его искажала гримаса: глаза прищурены, губы сложились в угрюмый оскал. Это снова был не комедиант, а моряк, нет, пират, настоящий пират!

Барон Вейсшнитцердерфер, растянувшись на животе, с пыхтением отвязывал ружье от своего дорожного мешка. Сэр Фрэнсис Травельян, стоя на одном колене, хладнокровно заряжал карабин, а чуть позади него почтительно замер Кинко с двумя заряженными ружьями наготове. Закончив зарядку, сэр Фрэнсис все с той же сосредоточенной полуусмешкой начал вставать на ноги.

— Не подниматься! — где-то надо мной заорал майор. — Всем наземь!

И его безжалостная рука снова вдавила меня лицом в песок. Вот негодяй! Я хотел было вскочить, возмутиться, показать, на что способен, но тут чудовищный грохот сотряс землю, словно взлетел на воздух целый пороховой склад. Прямо рядом со мной рванулся к небу целый фонтан из камней и пыли. Мир погрузился в натужную, звенящую тишину. И стало темно.

***


Как я после узнал, в этот раз без сознания я провел двое суток. Первым, кого я увидел, раскрыв глаза, снова был добрый Кинко, преданно сидевший возле моего изголовья. Лицо его сияло тихой, умиротворенной радостью, из чего я мог сделать вывод, что судьба оказалась милостива к моим друзьям. Он-то мне все и рассказал.

Разбойники — одна из многочисленных шаек, что подкарауливают путешественников, решившихся пересечь плоскогорье без надежной охраны, попытались оглушить нас гранатой, чтобы обобрать без помех. Волею случая ближе всех к месту взрыва находился ваш покорный слуга.

— Господина майора тоже ранило, — поведал мне Кинко, — в голову. Но, видать, не слишком-то сильно, потому что он тут же вскочил и бросился в драку. И дрался как лев!

Они все сражались как храбрецы, мои добрые спутники. Как жаль, что я, хоть и был там, не смог стать с ними плечом к плечу. Как бы мало их ни было, ни один не дрогнул. Еще бы, ведь правда была на их стороне!

— Господину Катерна опять прострелили шляпу, — рассказывал Кинко. — Господин барон теперь ходит с расквашенным носом, а сэр Френсис — хромает на правую ногу.

Только позже я узнал, что скромный малый начисто умолчал о том, что лишь ему одному англичанин обязан тем, что у него все еще есть нога, а быть может, и жизнь. Кинко храбро бросился на разбойника, уже занесшего над сэром Фрэнсисом кривую восточную саблю и, рискуя жизнью, прикрыл его собой.

Майор Нольтиц тоже сражался за нас и сражался храбро. Как сказал воодушевленный Кинко, если б его была воля решать, он бы простил майору все былые прегрешения за участие в этой битве. Ведь именно майор, обнаружив разбойника, уже склонившегося над бездыханным телом Клодиуса Бомбарнака, зарубил того его собственной саблей. Именно он, обнаружив, что я еще дышу, вынес меня за пределы боя и оказал медицинскую помощь. Наконец, именно он, прорвавшись затем в гущу схватки, своими руками прервал жизнь предводителя разбойников.

Ах, как бы мне хотелось, чтобы это не один хищник попросту загрыз другого! Зачем только бог всех корреспондентов послал мне на пути этого ужасного человека? Опять я ему обязан!

— И что же? — спросил я у моего рассказчика. — Бой был окончен? Разбойники дрогнули и побежали?

— Вовсе нет, — всплеснул руками Кинко, — напротив, они дрались еще яростней.

— Но как же вам удалось спастись, мой добрый Кинко? — в нетерпении спросил я.

— Как? Да очень просто! Пришли солдаты.

— Солдаты?! — изумился я. — Откуда им было взяться посреди пустыни?

— Этого я не знаю, господин Бомбарнак, — покаялся Кинко, — но только они вдруг посыпались, как горох, изо всех щелей, эти низкорослые, желтолицые, знаете, китайские солдаты, и было их несметное множество. Разбойников попросту задавили числом, те не успели ни вздохнуть, ни охнуть, ни убежать. Нас под конвоем проводили до города — поверите ли, господин Бомбарнак, эта часть пути оказалась самой быстрой и самой спокойной из всех? Уже только здесь, в Пекине, с нами стали говорить, выяснять, кто мы, да проверять документы…

Молодой человек запнулся, и я вспомнил, что как раз с документами и была связана для него главная опасность.

Но вот он, Кинко, живой, свободный и невредимый сидит возле меня! А значит, страшного не случилось, и я поспешил поскорей миновать неприятную тему.

— Что, Кинко, встретила ли тебя мадмуазель Зинка Клорк?

Щеки молодого румына расцвели пунцовым, и он, сияя от сдержанного, еще смущенного юного счастья, поведал, как взволнована была мадмуазель Зинка, когда в багажном вагоне поезда, прибывшего в Пекин с огромным опозданием, не оказалось заказанного ею груза. Как она примчалась ни свет ни заря к дверям полицейского управления, едва заслышав о появлении в Пекине группы путников — потерявшихся пассажиров этого самого экспресса. Как пережила вместе с ним все тяготы полицейского разбирательства, и неминуемую угрозу тюрьмы, и радость нечаянного освобождения. И что ожидали лишь моего пробуждения, чтоб сыграть свадьбу.

— Как, Кинко? — ахнул я. — Неужели тебе угрожали тюрьмой?

— Еще бы, господин Клодиус, — вздохнул добрый малый. — Ведь я же не мог предъявить ни билета на поезд, ни въездной визы, мое имя не значилось в списках пассажиров, а значит, я прибыл в Китай тайком, нарушил закон о границах и нанес непоправимый ущерб финансовому положению железнодорожной компании.

— Кто же вступился за тебя?

И тут Кинко рассказал невероятнейшую историю. Оказывается, сэр Фрэнсис Травельян, наш невозмутимый, всегда молчащий сэр Фрэнсис Травельян, неизменно высокомерный и ко всему и вся относившийся с недоверием, от которого за все время нашего путешествия никто не слышал не то что доброго слова, а и слова вообще, это самый сэр Фрэнсис, услыхав, в чем обвиняют доблестного Кинко, хмыкнул, перекинул сигару из одного угла рта в другой, кивком попросил себе перо и бумагу, снял шляпу и уселся писать.

Он писал очень долго, не сходя с места несколько часов, и по завершении своего труда подал полиции и руководству компании увесистый том, весь исписанный мелким бисерным почерком. Неизвестно, какую характеристику он дал Кинко в своем монументальнейшем документе, какие доводы приводил и на какие его — или свои — заслуги упирал, но только когда все заинтересованные лица ознакомились с содержанием документа — что заняло вчетверо больше времени, чем его написание — с Кинко тут же были сняты наручники. Они с Зинкой не знали, как и благодарить сэра Фрэнсиса, полагая его своим спасителем и чуть ли не чудотворцем, но тот только снова хмыкнул, небрежно и неглубоко поклонился и все с тем же выражением лица, не оглядываясь, зашагал прочь.

После веселого рассказа Кинко в комнате воцарилось молчание. Мне ужасно не нравился вопрос, который я хотел задать, но задать его было нужно.

— Кинко, — с сомнением спросил я, — а что там майор?

— Майор Нольтиц? — Кинко помрачнел. — Его забрали солдаты. Сразу же после того.

— Солдаты? — что ж, этого следовало ожидать. — Китайские?

— Нет, русские.

— Русские солдаты? — поразился я. — Здесь, в Пекине?

— Да, — подтвердил Кинко, — город наводнен русскими военными. Ждут визита какого-то важного лица. Своего соотечественника они и забрали.

Что ж, могу только поаплодировать доблестным соотечественникам майора Нольтица и благополучному завершению истории с разбойником Ки Цзаном. Больше он не будет тревожить мирные поезда, и другие путешественники смогут добраться до Пекина гораздо быстрее, чем это удалось нам. Китайский богдыхан и русский император получат свои сокровища. Двуличный предатель дождется заслуженной кары. А я напишу потрясающий репортаж, который был бы намного менее ярким, не будь в числе его героев Нольтица — Ки Цзана. Как славно складывается все!

— Ты не знаешь, Кинко, где его держат? — спросил я, помедлив.

Кинко не знал.

***


Голова у меня крепкая, как у всякого француза, так что уже через пару дней мне разрешили вставать и вскоре позволили покинуть госпиталь. Госпиталь был иностранным, то есть построенным на деньги и для нужд проживающих в городе европейцев, и половина врачей в нем были русскими, что навевало неприятные воспоминания. Собственно, воспоминания эти и были единственным, что отравляло для меня радость тех дней: счастливое воссоединение с друзьями, веселую суету подготовки к свадьбе Кинко и Зинки, да даже мой репортаж! Мне никак не удавалось собраться с мыслями, чтобы упорядочить свои воспоминания о путешествии. Да мне попросту не хотелось о них писать! Среди воссоединившихся друзей не хватало одного. И пусть по его собственной подлой вине этот человек другом мне больше не был, мысли мои нет-нет, да и возвращались к майору.

В конце концов, имел ли я, лично я, право на него сердиться? Да, он предал меня и почти покалечил, но потом спас мне жизнь. А потом — снова спас, да раз — я ему, так что тут мы были полностью квиты. Касались ли меня китайские миллионы? Нет, не касались. Даже мои репортажи должны были стать ярче благодаря ему, ведь именно в майоре Нольтице я нашел для них недостающее звено, яркого героя. А точнее, злодея. И вот теперь он в тюрьме, а я не могу себе позволить жить спокойно.

Кинко, успевший познакомиться со всей этой структурой лишь на пару часов, говорил, что китайские тюрьмы ужасны. Вряд ли русские тюрьмы в Китае сильно отличались от них. А ведь майор — благородный человек. Но разве не заслужил он своей нынешней участи? Чего же в таком случае я хочу? Что же мне делать?!

Подумав о Кинко, я вдруг вспомнил о сэре Фрэнсисе Травельяне. Тот ведь очень помог несчастному парню, просто расписав все, что он сделал для нас и для общества за время пути. Это не отменяло вины Кинко перед железнодорожной компанией, но дало судьям новую пищу для размышлений. А ведь майор, каким бы злодеем он ни был, тоже многое сделал для нас, и кто мог рассказать об этом лучше меня? Ведь эти сведения, пожалуй, могли бы оказать влияние на его судьбу, и преступлением с моей стороны будет их утаивать.

Решено, я отправлюсь в российское посольство, расскажу все, что знаю, и если толика правды может хоть немного помочь несчастному, пусть справедливость восторжествует!

Осуществить мое намерение оказалось не так-то просто. Российское посольство охранялось не хуже, чем врата Ада, и я, умевший найти подход к любому, у кого мне понадобилось бы взять интервью, раз за разом натыкался на равнодушную непреклонность секретаря посольства.

— Его превосходительство не принимает, — скрипучим голосом повторял этот надменный усатый господин. — И не станет принимать просителей до конца недели. Даже по вопросам сугубой важности. Потому как те вопросы, которыми господин посланник занимается на этой неделе, имеют важность чрезвычайную.

— Что здесь стряслось, Серафим Степанович?

Служащий вздрогнул и мгновенно вытянулся во фрунт. Я поднял глаза. По лестнице спускался молодой человек в форме какого-то из младших военных чинов: я не очень хорошо знаю воинские звания русских. Был он хорош собой и явный щеголь — судя по тому, с каким изяществом сидел на нем новенький военный мундир, да к тому же не нуждался в деньгах, судя по тому, из какой ткани этот мундир был сшит. Открытое лицо его выражало приветливость и живое любопытство, и я решился.

— Сударь, — взмолился я так убедительно, как только мог, прежде, чем секретарь успел раскрыть рот, — мне крайне, жизненно необходимо переговорить с посланником. Это вопрос жизни и смерти!

Секретарь подавился непроизнесенным приветствием и позеленел.

— Вот как? — молодой офицер, похоже, был удивлен моим напором. — Его превосходительства сейчас нет, но, если хотите, вас выслушаю я. Я ему своего рода помощник... по военным вопросам и обладаю некоторыми полномочиями.

Секретарь нервно икнул и под пристальным взглядом начальника вытянулся еще больше.

Военные вопросы! Вполне возможно, это именно то, что мне нужно.

Я с радостью согласился. Мой великодушный спаситель — секретарь называл его Николай Александрович и обращался с истинным раболепием — приказал выделить нам отдельное помещение и уточнил, о чем пойдет речь. Услышав, что я собираюсь говорить о судьбе майора Нольтица, он поскучнел, словно тема была ему неприятной, но обещания выслушать обратно не взял.

К чести молодого офицера, он уделил мне столько времени, сколько потребовал мой не слишком короткий рассказ. Он слушал меня с живым вниманием, с искренним, непосредственным любопытством, и лицо его прояснялось по мере рассказа. Когда я закончил, он от души пожал мне руку.

— То, что вы рассказали, господин Бомбарнак, поистине потрясающе! Я словно прослушал новый авантюрный роман одного из выдающихся французских новеллистов. Не занимаетесь ли вы, помимо журналистского, еще и литературным трудом?

Я заверил, что тяжелая доля писателя мне до сих пор была чужда, и с нетерпением ожидал решения по моему делу.

— Признаюсь сразу, — продолжил свою мысль мой собеседник, — многое из того, что вы рассказали, было мне неизвестно. Полагаю, что этих подробностей не знал и посланник. Обещаю донести до него наш разговор слово в слово.

Я долго не решался задать вопрос.

— Повлияет ли как-нибудь рассказанное мною на судьбу господина Нольтица?

Собеседник мой не мог на это ответить, но признался, что после моего рассказа сам начал смотреть на дело майора по-другому.

— Однако вы чрезвычайно скромны, господин Бомбарнак, — неожиданно заметил он. — Вы пришли сюда, чтобы похвалить храбрость майора Нольтица, но из вашего рассказа следует, что и сами вы проявили за время пути мужество ничуть не меньшее.

Я смешался и, почувствовав, что краснею, забормотал нечто вроде того, что негоже судить о мужестве человека по его собственным россказням, что каждый в нашем маленьком отряде вынужден был проявить недюжинную храбрость и что мои-то личные качества не влияют, по крайней мере, сейчас на мою судьбу.

— Я понял, — рассмеялся молодой человек, смехом впрочем не обидным, а чрезвычайно приятным, — чтобы составить должное представление о ваших подвигах, следует расспросить о них кого-нибудь другого. Что ж, придется так и сделать.

— Вот что я могу вам предложить, господин Бомбарнак, — внезапно посерьезнел он, словно приняв решение. — Я займусь вашим делом, а вы, несомненно, будете ждать от меня ответа. Через несколько дней в посольстве будет прием, посвященный... прибытию в Пекин одного государственного лица. Приходите вместе с вашими друзьями, именные приглашения будут вас ждать, и думаю, я могу пообещать, что свой ответ вы получите.

Я горячо поблагодарил, распрощался с любезным молодым офицером — мне он представился как капитан Михайлов — и практически удовлетворенный вернулся в гостиницу. По крайней мере, моя совесть была спокойна.

***


Барон Вейсшнитцердерфер застал меня зарывшимся по самую макушку в европейские газеты. Я должен был выяснить, причем немедленно, что нового произошло в мире за те четыре дня, что я провалялся в госпитале, за те шесть дней, что мы блуждали по скалам и плавали по Хуанхэ, не говоря уже о тех двенадцати, которые потребовались европейской прессе, чтобы догнать восточный экспресс. Что поделаешь, по-китайски я не читал.

— Как, барон! — удивился я и обрадовался одновременно. — Разве вы не уехали? Я рассчитывал следующую весточку от вас получить с другого конца земли.

— Отсюда уедешь, доннерветтер! — барон, как всегда, успел запыхаться и, как всегда, был не в духе. — Как же, уедешь из этого насквозь пропахшего бюрократизмом города! Эти китайские варвары словно сговорились с этими русскими варварами, чтобы строить козни цивилизованному человеку. Чем это вы занимаетесь, господин Бомбарнак? — барон бесцеремонно засунул свой хоботообразный нос прямо в мои газеты. — Не нашли ли нового расписания трансокеанских теплоходов?

— Русские вовсе не варвары, — слегка даже обиделся я. — А мои интересы в газетах гораздо проще. Я всего лишь хочу узнать, что за высокопоставленная особа из Петербурга намеревается посетить Пекин в ближайший момент.

— Да вы тут совсем одичали в своих бумажках, — осуждающе грохнул барон. — Восточное путешествие наследника! Весь город только о том и говорит!

— Путешествие наследника? — вскричал я.

— Вот именно, наследника русского императорского престола. Он должен был прибыть морем из Гонконга сегодня или вчера, и меры безопасности вокруг его персоны таковы, что пока он здесь, всем другим судам запрещен выход в море. Да прокляты будут варвары и бюрократы! — барон воинственно потряс кулаком, что смотрелось комично при его короткой и плотной фигуре. — Попадись мне только этот российский принц. Я бы ему объяснил, как мешает развитию мировой географической науки его восточная роскошь.

Какая-то мысль мелькнула на краю моего сознания, но у нее не было достаточно времени, чтобы задержаться.

— Так вы хотели бы видеть царевича? — сказал я со смехом. — Что ж, у вас будет такая возможность. Мы приглашены на торжества по случаю его прибытия.

— Как это — приглашены? Кто же нас пригласил?

— Мои русские друзья! — самоуверенно заявил я.

— А у вас есть русские друзья? — подозрительно спросил барон. — Помимо недоброй памяти майора Нольтица?

Положительно, мое общение с бароном Вейсшнитцердерфером сегодня не задалось.

***


Особняк русского посольства в квартале Дунцзяоминьсян, что недалеко от императорского дворца, (само это название имеет весьма поэтичный перевод «Восточный переулок речного риса») сиял огнями.

Спутники мои тоже сияли, увлеченные торжественностью момента. На мадам Катерна было новое платье, несомненно, достойное парижской сцены — впрочем, в скором времени ему предстояло блистать на сцене пекинской. Супруг ее также был одет весьма живописно — в уже знакомый мне оливковый сюртук с металлическими пуговицами, цветастый жилет и шелковые перчатки. Галстук его украшал огромный «бриллиант», а пунцовые панталоны идеально гармонировали по цвету со шнурами на платье его милой женушки, чем доставляли ей немалое удовольствие.

Мадмуазель Зинка Клорк была удивительно хороша во всем блеске своей молодой прелести, и мой добрый Кинко лучился счастьем рядом с ней. Вот те двое, для кого наше путешествие закончилось так, как должны заканчиваться классические романы!

Барон Вейсшнитцердерфер сосредоточенно пыхтел у меня над ухом, не отходя ни на шаг, но за весь вечер он ни разу не упомянул ни о закрытии портов, ни о расписании тихоокеанских пароходов, а значит, либо был полностью доволен жизнью, либо, на худой конец, слишком взволнован.

Сэра Фрэнсиса Травельяна курьер посольства, намеревавшийся вручить ему приглашение, так и не нашел, и, хоть мне и было жаль, что англичанин не увидит праздника, я малодушно порадовался тому, что не увижу его самого. Признаться, этот надменный господин всегда навевал на меня тоску и мысли о собственном несовершенстве.

В толпе приглашенных, среди чиновников российских ведомств в Пекине, знатных китайцев и иностранных дипломатов, я встретил начальника поезда Попова и наших старых знакомых: легкомысленного, как истинный парижанин, Пан Шао и его наставника доктора Тио Кина. Мы сердечно приветствовали друг друга. Прежние попутчики рассказали нам с бароном о том, что экспресс благополучно добрался до Пекина и что мистер Фульк Эфринель и мисс Горация Блуэтт, доигравшие свадьбу, не успел поезд отъехать от Чарклыка, развелись, едва только прибыли в Пекин, из-за разногласий в финансовых вопросах. Подоспевший господин Катерна со всей свойственной ему артистичностью поведал о наших приключениях на Хуанхэ, чем вызвал восторженные охи и ахи.

Словом, все были счастливы, один я никак не мог успокоиться. Ведь я так и не получил ответа. Были ли мои хлопоты напрасными? Какая судьба ждала майора Нольтица? Я оставил своих спутников радоваться встрече и побрел по нарядным залам, лавируя в разноцветной толпе, в надежде отыскать Николая Александровича и не отставать от него, пока он не ответит на мой вопрос прямо и ясно. В конце концов, еще никогда не удавалось уйти от меня человеку, если он обладал знаниями, необходимыми мне для статьи. Однако моего знакомого не оказалось ни среди молодых офицеров, блестевших золотом шнуров и эполет, ни среди суровых посольских, затянутых в форменные мундиры.

В парадной зале собирались говорить речь, и я протолкался туда, неожиданно оказавшись возле самого возвышения, предназначенного для выступающих. По другую сторону от него я заметил барона, а возле него и остальных моих товарищей, но пробраться к ним у меня уже возможности не было.

На возвышение поднялся посланник Российской Империи в Китае — представительный сухопарый господин лет шестидесяти с красивыми седыми усами, несомненно составлявшими предмет его гордости. Он говорил, что обычно говорят в таких случаях официальные лица: о братской близости двух империй и о великой оказанной нам всем чести. Я не слушал. Мало ли я слышал в своей жизни таких речей?

Мысли мои бесцельно блуждали, перескакивая с одного интересовавшего меня предмета на другой. В конце концов, должен ли я так беспокоиться? Я сделал все, что было в моих силах, — а теперь предоставим майора заслуженной им судьбе: воздайте кесарю кесарево. Не следует ли мне броситься в ноги представителю русского императорского дома? По крайней мере, из этого вышел бы отличный скандал! «А вы слышали, что учудил корреспондент «XX века» Клодиус Бомбарнак, когда находился в командировке в Китае?» Между прочим, визит в Пекин наследника российского престола, о котором я, разумеется, уже уведомил мою редакцию телеграммой, мог явиться достойным и ярким завершением моего репортажа. Надо только придумать несколько сильных строк. А, как же не хочется ничего придумывать! Куда мог подеваться Николай Александрович? Не специально ли он прячется от меня?

Знакомый голос вдруг заставил меня поднять голову. Герой моих мыслей, внезапно нашедшийся, стоял прямо передо мной, на возвышении, рядом с посланником, заметно потерявшим представительность на его фоне, и говорил речь, и в речи своей обращался к подданным своего державного отца и к славным жителям соседнего государства.

Картина мира рассыпалась у меня в голове и снова собралась из переменивших положение камешков калейдоскопа. Наследник! Наследник престола российского был у меня в руках, и вместо того, чтобы взять у него интервью о мировой политике, нет, о том, каков ему показался Китай, нет, о том, что он думает о завершении строительства российско-китайской железной дороги — я потратил свой шанс на что? О бог всех журналистов, мой редактор меня убьет!

Впрочем, мнение российского императорского дома о Трансазиатской железной дороге я мог узнать прямо сейчас — если бы был в состоянии записывать — ведь именно о ней его высочество и говорил. Он говорил о том, какое важное значение для двух наций имело завершение великой магистрали. Он говорил о том, какие усилия предпринимаются пограничными службами России и Китая для обеспечения безопасности путей — о, тут я мог бы многое добавить к его рассказу!

Он говорил о том, что принимаемые меры приносят свой результат и что путешествие по дороге вполне безопасно. Говорил о бесславном конце шайки знаменитого Ки Цзана — ах, эта шайка! Теперь я с тоской вспоминал о том нападении, как о меньшем из случившихся с нами зол.

Говорил, что и сам намерен воспользоваться Трансазиатской магистралью, потому как завершил морскую часть своего путешествия, посетив сопредельные страны, и теперь продолжит свой путь по суше, чтобы повидать многочисленные провинции своей обширнейшей родины.

Говорил и о том, что как раз по железной дороге его отец-самодержец счел возможным передать сыну средства, необходимые для второй части пути...

Что? Еще одна императорская казна?

…и о том, что теперь же, в нашем присутствии, намерен наградить человека, сделавшего все возможное и невозможное для того, чтобы эти деньги дошли до адресата в целости и сохранности.

И тут мой мир снова рассыпался на куски.

У него была перевязана голова — белый бинт пересекал лоб и висок. Походный китель выделялся светлым пятном на фоне ярких мундиров свитских. Движения были скованны и неловки, когда он медленно опустился на одно колено перед сыном своего императора, и царевич своими руками продел в петлицу четырехконечный рубиновый крестик.

Кажется, в толпе собравшихся кто-то вздохнул. А картинка моего калейдоскопа все никак не желала собираться на место. Нарядную залу, лица, мундиры — все застилал туман, в ушах звенело, и сквозь этот звон я с трудом расслышал собственное имя.

Мое имя?

Майор Нольтиц, поднимаясь с колен, вздрогнул, обернулся и встретился со мной глазами. Я шагнул вперед.

— Господин Клодиус Бомбарнак! — повторил кто-то, и я наконец услышал.

Наследник русского престола желал наградить господина Клодиуса Бомбарнака, журналиста из Франции, — меня? за что? — за беспримерную храбрость, выказанную этим господином ради спасения своих спутников от бандитов, покушавшихся на императорские деньги.

Я? Беспримерную храбрость? Кого-то спасал? Я? О бог всех журналистов, ведь я не мог наговорить подобного во время аудиенции два дня назад?

Это была медаль, маленькая и круглая, на красно-черной ленте, с портретом правящего монарха на лицевой стороне и короткой надписью по-русски на реверсе. Туман перед моими глазами начал рассеиваться, и я увидел в толпе госпожу Катерна: она плакала и хлопала в ладоши. Потом пришла способность говорить.

— Благодарю, ваше императорское высочество, — выдавил я, надеюсь, что не слишком невпопад.

На губах наследника играла лукавая улыбка.

— Довольны ли вы тем, как разрешилось ваше дело, господин Бомбарнак?

Доволен ли? Да я в этот миг был готов обожать весь мир!

— Да! Благодарю, благодарю… — и тут меня осенило.

— Что же, я рад…

— Ваше императорское высочество, — выпалил я, — я могу просить вас об еще одной милости? Только одной и только если она не слишком обременит вас.

Принц насмешливо поднял бровь. В конце концов, наследник державы, протянувшейся на половину мира, тоже человек, и ему не чуждо человеческое любопытство.

— Я умоляю вас об интервью! — заторопился я, стараясь вложить в эти слова все свое умение убеждать. — Об одном-единственном интервью. Поверьте, я не задержу вас надолго! Всего...

Царевич вновь улыбнулся, опасливо покосился на одного из свитских, видно, этот суровый господин и заведовал его сношениями с прессой — о, Цербер! — и заговорщицки подмигнул мне.

— Я пришлю за вами, господин Бомбарнак.

О да! Небеса сегодня были благосклонны ко мне.

С возвышения я спускался на ватных ногах, зацепился туфлей о последнюю ступеньку и непременно б упал, если бы кто-то из гостей тут же не подал мне руку. Я поднял голову — это был майор. Холодные серые глаза его смотрели прямо в мои.

Я открыл рот. Закрыл его. И снова открыл. Слова не шли. Какие слова могли выразить, как чудовищно я был не прав?

— Значит, это все-таки была императорская казна? — выговорил я наконец вовсе не то, что собирался.

— Да, — майор, казалось, был рад ухватиться за предложенную мной тему, — только российская, а не китайская. Часть пути они находились в одном багажном вагоне, но после нападения на поезд я понял, что не успею в Пекин к прибытию цесаревича. Дальнейшее вам известно.

Мы шли через толпу, и она расступалась, словно волны Красного моря. В моей руке откуда-то взялся бокал, и я сжимал его, рискуя раздавить стекло.

— А Фарускиар? — зачем-то спросил я.

Майор Нольтиц вздохнул.

— Вы ведь все равно мне не поверите.

— Теперь поверю! — пообещал я от всей души. — Но если хотите, можете передать мне эти слова через его императорское высочество.

Майор рассмеялся, и я выдохнул от облегчения. Если он смеется над моими шутками, может быть, он согласится простить мне мои грехи?

— Фарускиар и Гангир действительно принадлежали к одной из банд, промышлявших в Северной Гоби, — объяснил майор. — Я не знаю, был ли один из них самим Ки Цзаном, но мне совершенно точно известно, что Фарускиар втерся в доверие к руководству Компании, когда она была вынуждена договариваться с разбойниками, мне точно известно, что его интересовали именно деньги, и мне точно известно, что он и его помощник пытались вас убить.

Я опустил голову. Слова благодарности все еще не шли с языка.

— Я глупец… Значит, Фарускиар был среди напавших на нас на плоскогорье?

Майор устало покачал головой.

— Лично — нет. Командовал с холмов.

— А что же сокровища? — неожиданно спохватился я. — Неужели они все еще посреди Хуанхэ?

— Вовсе нет, — майор Нольтиц нахмурился, — их давно уже доставили в город. Я… был настолько бестактен, что забрал у вас ключ, когда вы были без чувств.

Я прикоснулся к шнурку на шее. Точно, о ключе-то я и забыл! Да бог с ним, с ключом…

— Вы спасли мне жизнь! — выдохнул я наконец.

— Как и вы мне.

— Я… — начал я и замолк.

— Я ужасно виноват перед вами, — одновременно сказали мы оба.

— Ну уж нет! — отрезал я. — Я виноват сильнее. Как я мог? Но я же ничего не знал!

— Вы ничего не знали, — подтвердил майор. — Так что у вас есть полное право чувствовать себя оскорбленным и обманутым.

Я застыл. Нет, некоторые вещи никогда не улягутся у меня в голове. Равно как и образ мышления некоторых персон.

— Невозможный и невыносимый человек, — возмутился я, — неужели вы не понимаете, какое я сейчас испытываю облегчение!

Он смотрел на меня и не мог сдержать осторожной улыбки. Как и я, впрочем.

— Что ж, значит, теперь вы позволите мне пожать вам руку?

— Только если вы позволите мне обнять вас в ответ!

***


«Редакция «XX века» горда и рада сообщить своим читателям, что один из наших корреспондентов, а именно господин Клодиус Бомбарнак, неоднократно прославившийся самыми захватывающими репортажами со всех частей света, был удостоен государственной награды Российской Империи – медали «За спасение погибавших». Произошло это в результате увлекательнейшей и поразительной череды событий, о которой...»

Я поднял голову от листа и потер затекшую шею. Впрочем, это все подождет. Ведь я намерен был оставаться в Пекине еще, по крайней мере, несколько дней, в течение которых я должен побывать на свадьбе Зинки и Кинко, проводить барона Вейсшнитцердерфера на Иокогамский пароход (мы все надеемся, что его кругосветное путешествие не затянется на сто тридцать девять дней вместо запланированных тридцати девяти), взять интервью у чрезвычайно высокопоставленной особы, а также договориться с одним человеком, что однажды я обязательно вернусь в Пекин, чтобы написать очерк об открывающемся военном госпитале, а он непременно навестит меня в Париже.

Репортаж подождет, нет, что там, серия репортажей! А быть может, я даже решусь написать книгу о наших приключениях во время путешествия по Великой Трансазиатской магистрали и реке Хуанхэ. Но это завтра, а сегодня меня ждет мой стаканчик бурбона и увлекательная беседа в самой приятной компании. Согласитесь, Клодиус Бомбарнак — исключительно удачливый человек!